17. Принцесса

Энцо Вальтер

Я уехал в тот вечер не потому, что Марко позвонил и сказал, что случилось что-то серьёзное, — он вообще не звонил, и ничего серьёзного не случилось, и война с Кастеллано никуда не делась, но и не обострилась, и все дела, которые я назвал срочными, могли подождать до утра. Я уехал, потому что не мог оставаться в доме.

Я сел в машину, завёл двигатель и выехал за ворота, чувствуя, как в зеркале заднего вида тает свет в её окне, и не знал, куда еду. Я ехал по набережной, смотрел на огни Рима, которые отражались в тёмной воде Тибра, и думал о том, что впервые за долгое время мне не нужно было  ни с кем договариваться, ничего решать, и эта тишина, эта пустота, эта свобода, которую я так долго ждал, оказалась невыносимой, потому что в ней не было её. Я думал о том, как она смотрит в окно по утрам, обхватив чашку ладонями, как её волосы падают на плечи, когда она не завязывает их в хвост, как она улыбается, когда я говорю что-то смешное, и как она молчит, когда я говорю что-то серьёзное, и как это молчание тяжелее любого крика.

Я приехал в офис в час ночи, поднялся к себе, сел в кресло и уставился в одну точку. На столе лежали бумаги, которые я должен был подписать ещё неделю назад, но они подождут, никуда не денутся, а я сидел и смотрел на телефон, на её имя в списке контактов, на фотографию, которую сделал тайком, когда она не видела, — она стояла у окна на кухне, обхватив чашку ладонями, и смотрела на сад, и в этом взгляде было столько спокойствия, что я смотрел на эту фотографию часами и не мог оторваться, потому что в этом спокойствии было всё, чего у меня никогда не было.

Я не позвонил ей. Я хотел, но не позвонил, потому что если бы услышал её голос, если бы она сказала «ты вернёшься?», я бы не выдержал, я бы развернулся и поехал обратно, а я не мог этого сделать, потому что если бы вернулся, то не смог бы снова уехать, а остаться — значит сказать, а сказать — значит признать, а признать — значит стать слабым, а слабым я не имел права быть, потому что слабых в моём мире убивают, и я боялся не пуль — я боялся, что если признаюсь, то она станет моей единственной слабостью, а если она станет моей единственной слабостью, то я потеряю её, потому что рано или поздно кто-то использует её против меня, и я не смогу это пережить.

На следующий день я не поехал домой.  Я сидел в офисе, пил кофе, который не имел вкуса, смотрел в окно на город, который не замечал, и ждал, когда она позвонит сама. Она не звонила. Я думал о том, что она, наверное, сидит на кухне, смотрит на дверь, ждёт, когда я войду, и злится на себя за то, что ждёт, и на меня за то, что я заставляю её ждать, и я знал это чувство, потому что сам ждал её всю жизнь, даже когда не знал, что она
существует.

Марко заходил несколько раз, смотрел на меня, молчал, потом уходил. Он знал, что спрашивать бесполезно, что я не скажу правды, потому что сам её не знал. Я не знал, почему уехал, не знал, почему не возвращаюсь, не знал, чего боюсь больше — того, что она меня любит, или того, что не любит. Я думал о том, что любовь — это когда ты готов сдохнуть за человека, но страшнее сдохнуть не за неё, а без неё, и я сидел в этом холодном офисе, смотрел на её фотографию и понимал, что уже сдох, просто ещё дышу.

На третий день я не выдержал. Я взял телефон, набрал её номер и слушал гудки, считая их. Она ответила после пятого, голос у неё был ровным, спокойным, таким, каким он становится, когда человек делает вид, что ничего не случилось, хотя случилось всё.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил я, и эти два слова повисли между нами, такие пустые и такие тяжёлые, что я не знал, как заполнить эту тишину.

— Ты скоро вернёшься? — спросила она, и в её голосе не было ни злости, ни обиды, ни скуки — только вопрос, на который я не знал ответа.

— Скоро, — сказал я, и это было ложью, потому что я не знал, когда вернусь, и не знал, смогу ли вернуться, и не знал, зачем вообще уехал.

— Я не злюсь. Я просто хочу знать, что происходит.

— Ничего не происходит.

— Тогда зачем ты уехал?

Я не ответил. Потому что не мог объяснить даже себе. Потому что если бы я сказал правду, она бы не поняла, а если бы я сказал неправду, она бы поняла, что я вру. Я думал о том, что это любовь — когда ты молчишь, потому что слова могут всё разрушить, когда ты уезжаешь, потому что не можешь остаться, когда ты сходишь с ума от того, что она рядом, и сходишь с ума от того, что её нет.

— Энцо, — сказала она, и в её голосе появилось что-то новое, не злость, не обида, что-то другое, от чего у меня перехватило дыхание, — я жду. Но если ты не хочешь возвращаться, скажи. Я пойму.

— Я вернусь, — сказал я, и это была правда, потому что я знал: я вернусь, я всегда возвращаюсь, но не сейчас, не сегодня, не завтра, потому что я ещё не готов, потому что я ещё не решил, потому что я ещё не знаю, что сказать ей, когда увижу.

— Хорошо, — сказала она и повесила трубку.

Я смотрел на телефон, на её имя на экране, и думал о том, что она ждёт, а я не знаю, чего жду я. Я думал о том, что это любовь — когда ты не знаешь, чего хочешь, потому что хочешь только её, а она уже есть, и этого достаточно, но этого никогда не бывает достаточно.

---

Кьяра Моретти

Я смотрела на телефон, который положила на стол перед собой. Он сказал, что вернётся, но я не знала, когда, и не знала, почему уехал, и не знала, почему не звонил три дня, и эта неизвестность была хуже, чем если бы он сказал, что не хочет возвращаться, потому что когда человек говорит, что не хочет, ты знаешь, что делать, а когда он молчит, ты просто ждёшь и не понимаешь, чего ждёшь. Я думала о том, что это любовь — когда ты ждёшь, даже когда не знаешь, чего ждёшь, когда ты смотришь на дверь и слышишь, как тикают часы, и каждый удар отдаётся в груди, и ты не можешь дышать, потому что боишься, что если выдохнешь, то пропустишь момент, когда он войдёт.

Адель сидела рядом, читала какую-то книгу, но я чувствовала, что она смотрит на меня.

— Он вернётся? — спросила она.

— Сказал, что вернётся.

— А ты веришь?

Я посмотрела на неё. Она была такой спокойной, такой взрослой, такой непохожей на тринадцатилетнюю девочку, которая должна была бы переживать из-за уроков, а не из-за того, верит ли её сестра мужу, который уехал и не сказал почему.

— Верю, — сказала я, и это была правда, потому что я верила ему, даже когда не понимала, даже когда боялась, даже когда не знала, что будет дальше. Я думала о том, что это любовь — когда ты веришь, даже когда нет причин верить, когда ты знаешь, что он вернётся, потому что не можешь представить, чтобы он не вернулся.

Адель кивнула и вернулась к книге.

Я смотрела в окно на сад, который начинал зеленеть, потому что весна только вступала в свои права, и думала о том, что недавно он был дома, и мы пили кофе на кухне, и он смотрел на меня так, будто я была единственным, что имело значение, а сегодня его нет, и я не знаю, когда он вернётся, и не знаю, вернётся ли вообще. Я думала о том, что это любовь — когда ты сходишь с ума от того, что его нет, и сходишь с ума от того, что он есть, и не знаешь, что хуже.

Телефон завибрировал. Я взяла его, думая, что это Энцо, но номер был незнакомым.

Сообщение было коротким. Всего несколько строк, но я читала их снова и снова, и каждый раз слова складывались в другую историю, и каждый раз эта история была страшнее предыдущей.

«Твой отец не был случайной жертвой. Его убил человек из клана Вальтер. Твой муж знает об этом. Спроси его, почему он молчит»

Я смотрела на экран, и буквы расплывались перед глазами, и я не могла дышать, потому что внутри всё оборвалось, и этот обрыв был таким острым, таким болезненным, что я не знала, как с ним жить.

Я перечитала сообщение ещё раз. Потом ещё. Потом ещё.

Он знает. Он знает, кто убил моего отца. Он знает, и он молчит.

Я положила телефон на стол и посмотрела на свои руки. Они дрожали.

— Кьяра? — голос Адель был встревоженным. — Что случилось?

Я подняла голову и посмотрела на неё. На её лицо, такое юное и такое серьёзное, на её глаза, которые смотрели на меня с беспокойством, и поняла, что не могу сейчас, не здесь, не при ней. Не могу кричать, не могу плакать, не могу задавать те вопросы, которые рвались наружу.

— Ничего, — сказала я, и голос дрожал, и я знала, что она не поверит, потому что я сама себе не верила. — Я просто устала. Пойду к себе, прилягу.

— Но...

— Всё хорошо, Адель. — Я встала, взяла телефон со стола и, чувствуя, как ноги подкашиваются, вышла из кухни.

Я поднималась по лестнице медленно, держась за перила, потому что каждый шаг давался с трудом, и я боялась, что если упаду, то уже не встану. В ушах шумело, перед глазами всё плыло, и единственное, что я видела чётко, был экран телефона, на котором светилось сообщение, которое я прочитала уже сотню раз.

Я взяла телефон, открыла его номер и нажала вызов.

Он ответил после второго гудка.

— Кьяра? — его голос был напряжённым, как будто он чувствовал, что что-то не так. — Что случилось?

— Ты знаешь, — сказала я, и мой голос дрожал, и я ненавидела эту дрожь, потому что хотела говорить спокойно, хотела быть сильной, но не могла.

— Что?

— Ты знаешь, кто убил моего отца.

Тишина. Такая долгая, что я успела сосчитать до десяти, и каждый удар сердца отдавался в ушах, и я чувствовала, как кровь стучит в висках, и как внутри всё замирает в ожидании.

— Кьяра, — сказал он, и голос у него был другим, не тем, которым он говорил со мной всегда, а чужим, холодным, таким, каким он говорит с врагами. — Откуда ты знаешь?

— Неважно. Ты знал?

Он молчал. Я чувствовала, как он молчит, и это молчание было тяжелее любых слов, потому что в нём была правда, которую я не хотела слышать.

— Ты знал? — повторила я, и голос сорвался, и я не могла его остановить.

— Да, — сказал он, и это слово упало между нами, как камень, который раздавил всё, что было раньше.

— Давно?

— Несколько дней.

— Несколько дней? — я не узнавала свой голос, он был чужим, хриплым, как будто я кричала, хотя не кричала. — Ты знал несколько дней и молчал?

— Я хотел сказать.

— Но не сказал. Ты уехал. Ты сбежал.

— Я не сбежал.

— А что? Что ты сделал? Ты уехал, не сказав ни слова, не объяснив, не позвонив, не ответив на мои звонки. Ты знал, что люди, которые убили моего отца, были твоими людьми, и ты молчал. И ты уехал.

— Кьяра, — он пытался что-то сказать, но я не хотела слушать, потому что если начну слушать, то поверю, а если поверю, то прощу, а если прощу, то что тогда?

— Кто? — спросила я. — Кто убил моего отца?

— Он мёртв, — сказал Энцо. — Его звали Джузеппе Ферро. Он был правой рукой моего отца. Он умер три года назад.

— Твой отец, — сказала я, и это обожгло меня. — Твой отец тоже знал?

— Заказ пришёл от него.

Я закрыла глаза. Представила его отца, которого никогда не видела, который умер, когда Энцо был мальчишкой. Представила человека, который отдал приказ убить моего отца. Представила Энцо, который носит его фамилию, его кровь, его наследство.

— Ты поэтому уехал? — спросила я. — Потому что боялся, что я узнаю?

— Я боялся, что ты уйдёшь.

— И что? Ты думал, что если уедешь, я не узнаю? Думал, что если скроешься, правда исчезнет?

— Я не знал, что делать.

— Ты не знал, что делать? — я засмеялась, и этот смех был горьким, чужим, таким, каким я никогда не смеялась. — Ты, Энцо Вальтер, который всегда знает, что делать, который решает чужие судьбы, который убивает и милует по своему усмотрению, ты не знал, что делать?

— Принцесса...

Я вздрогнула от этого слова, которое он произнёс так тихо, будто надеялся, что оно сможет всё исправить, будто одно это слово могло стереть всё, что он скрывал. Оно обожгло меня, потому что так меня называл только отец, только он имел право, только он знал, что это слово значит, а теперь Энцо произносил его, и оно звучало как насмешка над всем, что я потеряла.

— Не называй меня так, — сказала я, и голос мой был чужим, хриплым, как будто я долго кричала, хотя не кричала. — Так меня называл только мой отец. Ты не имеешь права. Ты не имеешь права произносить это слово. Ты — тот, чья семья убила его. Ты не смеешь называть меня так, как называл он.

Я замолчала, потому что если бы продолжила, то закричала бы, а если бы закричала, то Адель услышала бы, а если бы Адель услышала, то я бы не смогла объяснить ей, почему кричу на человека, который спас ей жизнь.

— Я не убивал твоего отца.

— Ты знал, — сказала я уже тише, почти шёпотом, потому что сил на крик не осталось. — Ты знал всё это время. Знал, когда я рассказывала тебе про отца. Знал, когда я плакала по ночам. Знал, когда я говорила, что не могу его забыть. И ты молчал. Ты смотрел на меня и молчал. Ты целовал меня и молчал. Ты уехал и молчал.

— Кьяра, остановись.

— Я не остановлюсь, — сказала я, и слёзы текли по лицу, и я хотела, чтобы он понял, что  я плачу, чтобы он знал, что я чувствую. — Ты знал, что моего отца убили, и ты молчал. Ты знал, что я искала правду, и ты молчал. Ты знал, что я верю тебе, доверяю тебе, люблю тебя, и ты молчал.

— Ты любишь меня? — спросил он, и в его голосе было что-то, от чего у меня сжалось сердце, но я не хотела этого слышать, не сейчас, не после всего.

— Неважно, — сказала я. — Ты уехал. Ты сбежал. Ты выбрал молчание вместо меня.

— Я не выбирал молчание.

— Ты выбрал его, когда сел в машину и уехал. Ты выбрал его, когда не вернулся на следующий день. Ты выбрал его, когда не сказал мне правду.

— Я боялся, — сказал он, и в его голосе была такая боль, что я почти поверила, почти простила, почти забыла, но не могла, потому что слишком больно было знать, что он молчал.

— Ты боялся? — я усмехнулась. — Ты, Энцо Вальтер, которого боятся все, боялся сказать мне правду?

— Я боялся потерять тебя.

— И что? Ты думал, что если будешь молчать, я останусь? Думал, что правда не выйдет наружу? Думал, что я никогда не узнаю?

— Я не знал, что делать.

— Ты должен был сказать мне, — сказала я, и голос устал, и слёзы кончились, и внутри была только пустота. — Ты должен был сказать мне сразу. Я имела право знать. Я имела право решать, смогу ли я жить с этим знанием или нет. А ты... ты забрал у меня этот выбор. Ты спрятал правду, как прячут вещи, которые могут причинить боль. Но правда всегда выходит наружу, Энцо. И сейчас она вышла.

— Кьяра, я вернусь, и мы поговорим.

— Не надо, — сказала я. — Не возвращайся. Не сейчас. Я не знаю, смогу ли я смотреть на тебя.

— Пожалуйста...

— Я не прошу тебя уйти, — перебила я. — Я прошу тебя не возвращаться, пока я не пойму, что чувствую. Я не знаю, смогу ли я простить тебя. Я не знаю, смогу ли я быть с тобой после того, что узнала. Дай мне время.

— Сколько?

— Не знаю.

Я повесила трубку.

Сидела на кухне, смотрела на телефон, который положила на стол, и не могла пошевелиться. Внутри было пусто. Так пусто, как не было никогда.

---

Энцо Вальтер

Я смотрел на телефон, на её имя на экране, и не мог пошевелиться.

Она сказала, что любит меня. Она сказала это сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь правду, которая убивала её. И она сказала, чтобы я не возвращался.

Я сидел в кресле, смотрел на огни Рима, которые горели за окном, и думал о том, что она сейчас делает.

Она сказала, что я забрал у неё выбор. Она была права. Я забрал. Я решил за неё, что она не сможет принять правду. Я решил за неё, что лучше не знать. Я решил за неё, что любовь сильнее правды.

Но любовь не сильнее правды. Любовь — это правда. А я её обманул.

Я взял телефон, набрал её номер, но не нажал вызов. Смотрел на экран, на её имя, на фотографию, и думал о том, что она сказала: «Дай мне время».

Сколько? Неделю? Месяц? Год?

Я не знал. Я ничего не знал.

Кроме одного: я потерял её. Может, не навсегда, может, она простит, может, время лечит, но сейчас, в эту минуту, в этот час, в этот день, я потерял её.

Я убрал телефон в карман, встал, подошёл к окну.

Внизу, на улице, горели огни Рима. Где-то там, в этом городе, в этом доме, в этой комнате, она сидела одна, плакала, смотрела на телефон, который молчал, и ждала, когда он зазвонит.

Но я не звонил.

Потому что она просила дать ей время. Потому что я не имел права отнимать у неё даже это. Потому что я уже отнял слишком много.