12. Девочка которая не плакала
Кьяра Моретти
Мне снился отец.
Он стоял в дверях. Молчал. Смотрел на меня так, как умел только он — будто я была самым важным, что есть в этом мире.
Я хотела подойти. Крикнуть. Спросить, где он был все эти годы.
Не могла пошевелиться.
— Ты стала сильной, — сказал он тихо. — Я горжусь тобой.
— Папа...
— Но ты забыла, как плакать. А иногда плакать надо.
Я проснулась.
Сердце колотилось где-то в горле. Футболка прилипла к спине. Комната плавала в сером утреннем свете.
За стеной было тихо. Энцо ещё спал.
Я села на кровати. Обхватила колени руками. Смотрела в одну точку.
Отец.
Он не приходил ко мне во сне много лет. Я уже думала, что забыла его лицо. А оно вдруг появилось — чёткое, живое, настоящее.
Я закрыла глаза.
И провалилась в прошлое.
---
Мне шесть лет.
Я сижу на полу в гостиной и рисую. Солнце падает на лист, делая его золотым. Я старательно вывожу фигуру — папа, мама и я. Держимся за руки.
— Красиво, принцесса.
Я оборачиваюсь. Он стоит в дверях. Уставший после работы, но улыбается. Пахнет табаком и одеколоном. Тем самым, который я потом буду искать в других мужчинах и никогда не найду.
— Папа!
Я бросаю карандаши и лечу к нему. Он подхватывает меня, подкидывает к потолку. Я визжу от восторга. Мир кружится, мелькает люстра, папино лицо, мои собственные руки.
— Тише вы! — Голос матери из кухни. — Дай человеку с дороги переодеться!
Он ставит меня на пол. Подмигивает.
— Потом дорисуешь. Пойдём, поможешь мне разобрать сумку.
Я бегу за ним. В его сумке всегда есть что-то интересное. Конфеты, которые он прячет от мамы. Маленькие игрушки. Один раз — настоящая морская раковина, внутри которой шумит море.
Мать не одобряет.
— Ты её балуешь, — говорит она за ужином. Голос холодный, как вода в марте. — Вырастет избалованной дурой.
— Пусть растёт счастливой, — отвечает отец. — Успеет ещё нахлебаться.
Я не понимаю тогда этих слов. Просто ем суп и радуюсь, что папа дома.
---
Мне семь.
Я просыпаюсь ночью от того, что в коридоре шум.
Выглядываю. Отец стоит в прихожей. Рубашка разорвана, на рукаве тёмное пятно. Я не знаю тогда, что это кровь.
— Всё в порядке? — спрашивает мать. Голос напряжённый.
— Всё решено. — Он трёт лицо рукой. — Иди спать.
Мать замечает меня.
— А ну в кровать!
Я ныряю обратно под одеяло. Долго не могу уснуть. Думаю о пятне на рукаве.
Утром всё как обычно. Отец пьёт кофе, читает газету. Я смотрю на его руки — они чистые.
— Что случилось ночью? — спрашиваю.
— Кошка мяукала, — отвечает он. — Я пошёл посмотреть.
Я знаю, что это неправда. Но не спорю.
---
Мне восемь.
Я нашла пистолет.
Случайно. Залезла в ящик стола, искала скрепки для поделки. А там — чёрный, тяжёлый, холодный.
Я смотрю на него и не понимаю. Зачем папе это?
— Кьяра.
Голос сзади. Резкий.
Я оборачиваюсь. Отец стоит в дверях. Лицо белое.
— Положи на место. Медленно.
Я кладу. Руки дрожат.
Он подходит. Садится на корточки. Смотрит мне в глаза.
— Ты ничего не видела. Поняла?
— Но...
— Ничего, Кьяра.
Я киваю. Не потому что поняла. Потому что боюсь. Впервые в жизни — боюсь отца.
Он вздыхает. Гладит меня по голове.
— Это для работы, принцесса. Иногда людям нужна защита. Я защищаю людей.
— От кого?
— От плохих.
Я думаю, что он — самый хороший. Значит, пистолет нужен для хорошего.
Так я успокаиваю себя.
---
Мне девять.
В школе спрашивают, кем работают родители.
— Папа — бизнесмен, — говорю я. — У него своё дело.
Я не знаю, что это за дело. Но звучит красиво.
Мать работает в банке. Она редко бывает дома. Когда бывает — либо молчит, либо кричит.
— Почему ты не можешь быть нормальным ребёнком? — спрашивает она. — Почему вечно лезешь, вечно шумишь, вечно мешаешь?
Я не знаю ответа. Стараюсь быть тише. Не помогает.
— Ты похожа на него, — говорит она однажды. — Такая же. Всё вам не так.
Я не понимаю, что плохого в том, чтобы быть похожей на отца.
---
15 марта. Мне десять.
Утро. Воскресенье.
Отец играет со мной в шахматы. Я проигрываю в сотый раз. Дуюсь.
— Нечестно, — бормочу. — Ты специально.
Он смеётся. Громко, открыто.
— В следующий раз выиграешь, принцесса. Обещаю.
— Когда следующий раз?
— Скоро. Я вернусь — и сразу сядем.
Я не спрашиваю, куда он уходит. Он всегда уходит. Всегда возвращается.
— Купи мне шоколадку, — прошу я.
— С молоком и орехами?
— Ты помнишь!
— Я всё помню.
Он целует меня в макушку. Пахнет табаком и одеколоном. Я зажмуриваюсь.
— Я тебя люблю, пап.
— Я тебя больше, принцесса.
Он уходит.
Я даже не оборачиваюсь.
---
В семь вечера стучат в дверь.
Я сижу в своей комнате, рисую. Слышу голоса. Мать говорит громко, слишком громко. Потом тишина.
Я выхожу.
В прихожей стоят двое. Чужие. В чёрном. Мать бледная, держится за стену.
— Кьяра, иди к себе, — говорит она. Голос чужой.
— Что случилось?
— Иди к себе, я сказала!
Я иду. Но не до конца. Останавливаюсь за углом. Слушаю.
— Несчастный случай, — говорит один из чужих. — Мы приносим соболезнования.
— Как? — голос матери. — Как это случилось?
— Разбираемся. Пока известно только это.
Пауза.
— С кем теперь говорить? — спрашивает мать. — Кто будет решать вопросы?
Я не понимаю. Какие вопросы? О чём они?
— С нами. Мы свяжемся позже.
Дверь закрывается.
Я выхожу из-за угла.
— Мам? А где папа?
Она смотрит на меня. Пусто. Абсолютно пусто.
— Папы больше нет.
— В смысле нет? Он уехал?
— Умер, Кьяра. Твой отец умер.
Я не помню, что было дальше. Кажется, я кричала. Кажется, била её кулаками. Кажется, она отталкивала меня и уходила в спальню.
Потом была темнота.
---
Я ждала его месяц.
Каждый день сидела у окна и смотрела на дорогу. Каждую машину провожала взглядом. Каждый вечер думала: завтра он вернётся. Обещал же. Сказал: «Я вернусь — и сразу сядем играть».
Он не вернулся.
Мать ходила по дому призраком. Не разговаривала со мной. Не смотрела. Иногда я слышала, как она плачет по ночам. Но когда я подходила — замолкала.
Через месяц она собрала мои вещи.
Маленькая сумка. Самые необходимые вещи. Всё.
— Ты поедешь в другое место, — сказала она. — Так надо.
— Я вернусь?
Она не ответила.
Детдом встретил меня запахом хлорки и казёнными стенами. Воспитательница с усталыми глазами взяла меня за руку и повела в комнату.
— Не плачь, — сказала она. — Здесь тоже люди живут.
Я не плакала.
Я вообще перестала плакать с того дня, как мать сказала: «Папы больше нет».
---
Первая семья.
Их звали Марио и Анна. Добрые. У них уже был сын, лет двенадцати. Они хотели девочку, чтобы «семья была полной».
Первые месяцы я старалась. Была тихой, послушной, вежливой. Помогала по дому. Училась хорошо.
— Какая хорошая девочка, — говорила Анна. — Нам повезло.
Анна обнимала меня. Я замирала. Не знала, что делать с этими объятиями. Они были чужими. Тёплыми, но чужими.
Марио пытался играть со мной в шахматы. Я не могла. Каждый раз, когда садилась за доску, видела отца. Слышала его голос: «В следующий раз выиграешь».
Я проигрывала специально. Чтобы не чувствовать.
Через полгода Анна сказала:
— Она слишком замкнутая. Мы думали, она оттает, но... она не идёт на контакт. Может, ей нужна другая семья.
Меня вернули.
Я не плакала.
---
Вторая семья.
Джузеппе. Высокий, громкий, пахнет перегаром.
С первого дня он смотрел на меня странно. Я не понимала тогда, что значит этот взгляд. Просто старалась не попадаться на глаза.
Его жена, Роза, была тихой. Забитой. Боялась мужа больше, чем я.
— Не ходи туда, где он сидит, — шептала она. — Не попадайся.
Я не попадалась.
Но однажды он сам зашёл в мою комнату.
Ночью.
Я проснулась от того, что дверь открылась. Он стоял на пороге. Пьяный.
— Не бойся, — сказал. — Я просто посмотреть.
Я вжалась в стену.
Он сделал шаг. Потом ещё один.
Я закричала.
Роза вбежала. Увидела мужа. Увидела меня. Схватила его за руку и вытащила.
Наутро приехали соцработники. Меня забрали.
Я не рассказывала, что было. Не могла. Язык не поворачивался.
Но они знали. Роза рассказала.
— Прости, — шепнула она, когда меня уводили.
Я не ответила.
Я не плакала.
---
Третья семья.
Пожилая пара. Им было за шестьдесят. Своих детей не было. Они хотели «девочку, которая скрасит старость».
Я пыталась. Правда пыталась.
Готовила с ней. Сидела с ним, смотрела телевизор. Отвечала на вопросы вежливо, но коротко.
— Она какая-то... неживая, — сказала женщина соцработнику. — Мы думали, будет тепло, а она... холодная.
Через три месяца меня вернули.
«Не вписывается», — написали в бумагах.
Я не плакала.
---
Четвёртая семья.
Здесь я продержалась дольше всех. Два года.
Их звали Франко и Элена. У них была дочь, на год старше меня. Шумная, весёлая, вечно лезущая обниматься.
Она пыталась подружиться. Таскала меня в свою комнату, показывала игрушки, рассказывала секреты.
Я молчала.
— Почему ты никогда не улыбаешься? — спросила она однажды.
Я не знала ответа.
Франко был добрый. Спокойный. Никогда не повышал голос. Элена пыталась быть мамой — заботливой, тёплой.
Я почти привыкла.
Почти.
Однажды Элена сказала: «Ты можешь называть меня мамой, если хочешь».
Я не смогла.
Это слово было не для неё. Оно было для той женщины, которая сдала меня в детдом. Для той, которая не ответила на вопрос «я вернусь?».
— Просто Кьяра, — сказала я.
Элена расстроилась. Я видела. Но ничего не сказала.
Через два года они переезжали в другой город. Далеко. Брать меня не могли — документы, оформление, слишком сложно.
— Мы будем писать, — обещали они. — Ты всегда можешь приехать в гости.
Они не писали.
Я не ждала.
Я не плакала.
---
Детдом. Шестнадцать лет.
К тому моменту я уже ни на что не надеялась.
Я научилась не ждать. Не верить. Не открываться.
У меня была одна подруга — Марта. Тоже детдомовская. Мы сидели на подоконниках, курили в форточку и мечтали о том, как уедем отсюда.
— Я открою своё кафе, — говорила она. — Буду печь круассаны.
— А я просто хочу комнату. Свою. Чтобы дверь закрывалась.
— И всё?
— И чтобы никто не трогал.
Марта умерла через полгода. Аппендицит. Врачи не успели.
Я не плакала на её похоронах.
Внутри уже не осталось слёз.
---
Адель.
Она появилась через месяц после смерти Марты.
Маленькая. Худенькая. Лет шести. С огромными испуганными глазами.
Её привезли ночью. Она не плакала. Не говорила. Просто сидела на кровати и смотрела в стену.
Я знала этот взгляд. Я сама так смотрела когда-то.
Воспитательница сказала: «Её мать погибла. Больше никого нет».
Я подошла к ней. Села рядом.
Она даже не повернулась.
— Хочешь чаю? — спросила я.
Молчание.
— Я тоже не хотела, когда приехала. Но потом привыкла.
Она посмотрела на меня. В её глазах было столько боли, что у меня внутри что-то дрогнуло.
— Меня Кьяра зовут.
— Адель, — прошептала она.
С того дня мы стали неразлучны.
Я заботилась о ней, как о младшей сестре. Кормила, укрывала одеялом, сидела рядом, когда она плакала по ночам. Защищала от старших, которые пытались обидеть.
Она тянулась ко мне. Называла сестрой.
Впервые за шесть лет я чувствовала что-то тёплое.
— Мы уедем отсюда, — говорила я ей. — Я тебя заберу. Обещаю.
Она верила.
Я тоже хотела верить.
---
Семнадцать лет. Выпуск.
Мне дали комнату в общежитии и направили на курсы бариста. «У тебя способности к кофе», — сказали.
Я училась. Мне нравилось. Запах зёрен, шипение пара, идеальная пенка.
Работа. Деньги. Крошечная квартира.
Я копила на адвоката. Чтобы забрать Адель.
Звонила в детдом каждый месяц. Спрашивала, как она. Приезжала, когда могли видеться.
— Скоро, — говорила я ей. — Ещё немного.
Она ждала.
---
Двадцать три года.
Я работала в кофейне. Варила кофе, улыбалась клиентам, жила от зарплаты до зарплаты.
Адель болела. Врачи говорили: «Нужна операция. Очень дорогая».
Я считала деньги. Их не хватало.
А потом в мою жизнь вошёл он.
Энцо Вальтер.
---
Я открыла глаза.
Сердце колотилось. Щёки были мокрыми.
Я плакала. Впервые за столько лет.
За стеной было тихо. Но я знала — он там.
Энцо. Мой муж. И тот, кто заставил меня снова чувствовать.
Я сжала подушку.
— Я снова позволила себе чувствовать, — прошептала я. — Это кончится тем же?
Ответа не было.
Но внутри впервые за много лет теплилась надежда.
Может, не кончится.
Может, в этот раз всё будет по-другому.