Раунд 20

Чимин тер холодные руки, периодически дыша на них теплым воздухом. Он продрог кажется каждой клеточкой своего тела, поэтому из его рта неосознанно вырвался облегченный вздох, когда в салоне машины заработала печка и обогреватель сиденья. Омега блаженно привалился к спинке, обнимая себя руками.

— Я написал Чонгуку, что повез тебя домой.

Юнги, голос которого казался еще охрипшей обычного, медленно выдыхал сигаретный дым в приоткрытое окно. Мокрая челка лезла в глаза, но он вовсе этого не замечал, погруженный в свои мысли. Сегодня слишком тяжелый день.

На улицу давно спустилась темнота сумерек, но дорожный фонарь напротив чонгукова дома пробирался тусклым светом сквозь запотевшие окна спорткара. Никто не знал, сколько времени они просидели в машине возле дома Чона, но спустя четыре сигареты Чимин окончательно согрелся. Он повернулся в сторону Юнги, смотря на его полупрофиль, а затем неуверенно, как бы сомневаясь, опустил руку на его холодную ладонь, что покоилась на колене.

— Юнги? — осторожно обратился он.

— Да? — Юнги поймал его взгляд, отвернувшись от окна.

— Расскажи мне, — Чимин сжал его ладонь, — расскажи мне всё.

Юнги чувствовал, как в груди разливалось приятное тепло. Такое простое прикосновение, но слишком нужное, чтобы отказаться от него. Поэтому он перевернул ладонь и переплел свои и чиминовы пальцы, ощущая, как приятная нега медленно распространялась по телу.

— Думаю, стоит начать с события семилетней давности...

***Flashback***

Семь лет назад

Продолговатый прямоугольный стол, застеленный белоснежной скатертью, пестрил разнообразием блюд. Дорогие керамические вазы с живыми, но словно искусственными цветами придавали этому ужину напыщенной роскоши. Напротив каждого прибора выглаженные салфетки в виде бутонов, закрепленные серебряными кольцами, но, разумеется, лежали они лишь для придания изыска, а не для практической надобности.

По гостиной эхом разносился стук столовых приборов о фарфоровые тарелки. Семья Кан и семья Мин дружили уже много лет, поскольку их мужья работали в одной компании. Занимая высокие должности, главы семейств решили отметить очередную успешно заключенную сделку, что позволила их компании во многом возвысить свои акции. Это и послужило поводом для сегодняшней встречи.

— У вас просто замечательные дети! Уверена, они станут достойными приемниками вашей компании! — произнесла Кан Сурен с такой приторной похвалой, что, казалось, ее как тетива натянутая улыбка пойдет трещинами по ее напудренному лицу. Она, как и остальные члены ее семейства, сидела напротив семьи Мин.

— Ах, не говорите, госпожа Кан! Сама не могу нарадоваться, — также нарочито добродушно улыбнулась Мин Джису — хозяйка этого дома.

В гостиной вновь на некоторое время повис стук столовых приборов, пока госпожа Кан снова не завела разговор:

— Слышала, что недавно ваш старшенький альфа выиграл в соревновании по легкой атлетике, — как бы невзначай произнесла она все с той же ненастоящей улыбкой.

— Именно так! А Чонён забрала золото по теннису, — посмотрев на дочь, ответила Мин Джису.

Чонён тем временем, даже не подняв глаз, ковырялась вилкой в своей тарелке, положив голову на кулак, тем самым не выказывая никакого интереса по поводу данного диалога и ужина в общем.

— У вас растут замечательные альфы, — все не унималась старшая Кан, пока остальные члены ее семейства молча отведывали еду.

И когда госпожа Мин хотела в очередной раз согласиться с изречением ее гости, по правую от нее руку послышалось тихое высказывание дочери, что за весь вечер до этой минуты не проронила ни слова:

— Жаль, что в семье не без урода, — с некой усмешкой.

В один миг громыхание столовых приборов прекратилось, и все устремили свои взгляды лишь на одного человека, сидящего с краю стола, — на Мин Юнги, что также поднял свои еще совсем детские ореховые очи, ловя на себе чужие липкие взгляды...

Юнги был третьим и самым младшим ребенком семейства Мин. Еще до его рождения все его будущее было распланировано вплоть до совершеннолетия. Он, как и остальные дети-альфы, должен был занять определенную должность в кампании Мин, чтобы в дальнейшем передать дело уже своим потомкам. У родителей были на него большие планы, пока в роддоме не сообщили его родовую принадлежность — бета.

На Юнги поставили крест. Его перестали считать полноценным членом семейства, постоянно тыкая на его, как они считали, «неполноценность», и в чем уже в дальнейшем сам себя убедил Юнги. Родителям было действительно все равно на его существование, считая «неполноценного сына» сорняком их прекрасного и идеального семейства. Он рос в стороне словно дикая роза, что из-за отсутствия любви постепенно превращалась в шиповник с острыми иглами.

После реплики дочери, старшая Мин закашляла, как бы стараясь не акцентировать внимание на их «проблеме», чтобы не развивать дальше эту тему. Но, к ее радости, госпожа Кан прервала неловкий момент, задав новый вопрос:

— Вы не передумали переезжать в Штаты? — прочистив горло и поднеся вилку с королевской креветкой ко рту, спросила она.

— Нет, мы уже перевезли туда некоторые вещи, — сделав глоток вина, спокойно ответила Мин Джису, но про себя радуясь, что на колкий комментарий Чонён никто не обратил внимания (как думала она сама).

— Уже выбрали школу для детей?

— Да. Подобрали элитную частную школу с углубленным изучением английского языка, чтобы Минсок и Чонён быстрее адаптировались в новой стране, — с некой гордостью ответила та, смотря на своих старших детей, сидящих по правую руку от нее.

— А младший?

И снова спертая неловкость как дополнение к неожиданно нависшей тишине. Мин Джису поставила хрустальный бокал с красной жидкостью на стол и тихо ответила:

— А Юнги... Он решил остаться здесь, в Корее.

***End of Flashback***

— Скорее, меня никто не спрашивал. Просто намекнули, что в Корее мне будет лучше, — сказал с усмешкой Юнги, смотря на свое отражение на лобовом стекле.

Чимин молча продолжал его слушать, лишь время от времени сильнее сжимая руку.

— Но их нельзя в чем-то винить. Просто у них были ожидания, которые я не смог оправдать, — он резко замолчал, что-то обдумывая у себя в голове, но спустя время уже бодро добавляя: — К тому же, они постоянно спонсируют меня деньгами, — с наигранной улыбкой на лице.

Чимину хотелось поднять руку и приласкать порозовевшие юнгиевы щеки, как бы показывая, что он рядом, но Чимин мысленно себя одернул, чтобы не спугнуть столь откровенного монолога.

— Только сейчас я стал понимать, что во мне зародился комплекс. Я боялся быть бетой; я боялся увидеть в глазах других разочарования, — он сжал губы. — Поэтому я решил притворяться альфой, используя феромонные ароматизаторы. Я даже специально перевелся в новую школу, чтобы начать все с чистого листа. Я нашел себе друзей-альф, купил в SL новый VIP-аккаунт, чтобы создать аватар типичного альфы... Мне казалось, что теперь-то моя жизнь стала полноценной. Что я стал полноценным, — Юнги ухмыльнулся, спустя секунду добавляя: — Но потом в моей жизни появился ты, — он посмотрел на их переплетенные пальцы. — Ты — такой правильный, чистый, настоящий. Полная моя противоположность.

Юнги закрыл глаза, воспроизводя в голове первую встречу с Чимином. Он глубоко вздохнул, поворачивая голову на пассажирское кресло:

— Прости, но именно я был инициатором того, чтобы доставать тебя, — он улыбнулся. — Но потом я сам стал об этом жалеть, потому что ты напоминал мне как никто другой о моей неполноценности. Я... я так хотел почувствовать твой природный запах. Я злился, когда Хосок или Чонгук говорили, насколько потрясающе ты пахнешь. Я злился на самого себя, потому что не мог тебя почувствовать... — он сглотнул, посмотрев на лобовое стекло. — В какой-то момент я стал осознавать, что думаю о тебе постоянно. Я понимал, что уж точно не я должен быть рядом с тобой, поэтому, чтобы как-то заглушить чувства, я решил всячески отталкивать тебя.

— Но у тебя это не очень получалось, — Чимин улыбнулся одним уголком губ, вспоминая моменты, когда Юнги спас его в игре во время Битвы гильдий, а также его небольшую «помощь» в кинотеатре.

Юнги неосознанно перенял улыбку омеги, загадочно произнося:

— Когда ты рядом, я не могу оставаться в стороне.

Чимин еще ни разу не слышал от Юнги каких-либо слов, подтверждающих его симпатию. Но эта многозначительная фраза заставила сердце затрепетать подобно крыльям колибри, отчего омега замер и, смущенно опустив глаза, произнес:

— Это можно считать за... признание?

У самого Юнги сердце усиленно выбивало ритм, словно пытаясь достучаться до разума своего обладателя. Он молчал, хотя это противоречило его бушующим в груди чувствам. Но затем посмотрев в глубокие чиминовы глаза, он отразил на своем лице холодные оттенки боли и произнес:

— Чимин, ты же понимаешь, что если мы будем вместе, то у нас не получится настоящей пары? — он сглотнул слюну, вставшую в горле. — Разве ты хочешь этого?

Их глаза встретились в совершенно противоположных эмоциях. Но Чимин, после заданных ранее вопросов, будто перенял состояние душевной тоски. Слова Юнги сумели его задеть. Но не из-за той правды, которую пытался тот донести. Чимина задевало то, что Юнги еще сомневался.

Чимин молчал некоторое время. За эти минуты он успевает понять, что его телефон остался дома у Чонгука. А еще, что он не собирается сдаваться, когда Юнги только начал ему раскрываться. И если кто-то и видел в этом мятноволосом парне колкий шиповник, то сам Чимин прекрасно осознавал, что Юнги — это закрытый бутон, которому просто нужно помочь раскрыться.

— Я хочу, чтобы ты познакомился с моей семьей.

***

Юнги не знал, как вообще на это согласился. Как так оказалось, что он — промокший с головы до ног, не в лучшем своем виде — стоял напротив входной двери чиминова дома, ожидая, когда с другой стороны им откроют дверь. Это казалось безумием, но он не мог сказать «нет». Не мог отказать, когда Чимин смотрел такими глазами, тихо произнося: «Пожалуйста».

Чимину шла лучезарная улыбка. Было видно, что он счастлив оказаться дома. Его внешний вид также оставлял желать лучшего, но он, как бы противоречиво это не звучало, выглядел прекрасно: его порозовевшие щеки и смущенный взгляд наводили Юнги на мысль, что Чимину идет быть счастливым. Но он не смел даже предположить, что он сам был отчасти (даже большей ее части) виноват в чиминовом настроении.

Неожиданно входная дверь двинулась вперед, отчего Юнги пришлось оторвать взгляд от слишком уютного Чимина и посмотреть на появившегося в проеме белокурого мужчину:

— Боже, Чимин-а, почему ты не берешь... — мужчина тут же замолчал, стоило ему увидеть, что его сын стоит не один. — Ах, почему ты не предупредил, что приведешь с собой гостя?! — по-доброму рассердился тот, выставив руки в бока.

— Здравствуйте, меня зовут Мин Юнги, — почтительно поклонился тот.

— Ах, а я папа этого заставляющего-волноваться-своих-родителей ребенка — Пак Тэмин, — приветливо-шутливо улыбнулся старший, краем глаза зыркая на свое чадо.

— Я просто оставил телефон у друзей, — пробухтел Чим, при этом также шутливо закатив глаза. — Пап, я пригласил Юнги к нам на ужин. Ты же не против?

— О, боже, конечно же нет! — пропуская сына и гостя в дом, воскликнул тот. — Проходите, проходите! Только было бы лучше, если бы ты предупредил меня об этом заранее, — недовольно проворчал Пак Тэмин, просверливая сына взглядом и пробегаясь по его внешнему виду: — О, боже, почему твоя одежда мокрая?! — он глянул и на гостя, также подмечая его вид, — Бегом переодеваться! — и подтолкнув Чимина в сторону его комнаты, кинул вслед: — И одолжи нашему гостю сухие вещи!

***

Комната Чимина выполнена в светло-персиковых тонах под стать его природному аромату. На стенах развешено множество грамот и медалей за различные достижения: начиная от участия в конкурсах и заканчивая успехами в учебе. Над двуспальной кроватью огромный коллаж из фотографий, где изображены его семья, родственники и даже он с Тэхеном, и все это переплеталось паутиной разноцветной гирлянды. По обе стороны от окна полки во весь рост, и все они полностью забиты книгами. И пока Чимин пытался найти для Юнги подходящие по размеру вещи, Мин ненароком завис у одной из них, вчитываясь в названия: «Гордость и предубеждение», «Великий Гэтсби», «Грозовой перевал»...

Не трудно догадаться, что Чимин был тем, кого в народе принято называть «романтическая натура». Любовь окружала его везде: в семье, от Тэхена, на книжных страницах. Чимин был соткан из нитей влюбленности, но не какой-то там подростковой, а настоящей и искренней, когда слово «любовь» равнялось желанию заботиться о ком-либо. Он давно созрел для отношений. Внутри него бурлила такая химическая реакция из серотонина, адреналина, допамина и других заумных слов, что казалось вот-вот произойдет взрыв.

— Вот, переоденься, — Чимин положил ровную стопочку из футболки и шорт на стол рядом с Юнги.

— Спасибо, — сказал тот в ответ.

Без задней мысли мятноволосый тут же стал тянуть края влажной, неприятно липнувшей футболки вверх, тем самым вгоняя Чимина в неподдельное смущение: его глаза расширились, щеки покраснели, а сам он тут же развернулся (будто верхняя часть тела у них как-то отличалась).

Юнги сделал вид, что не заметил резкой смены настроения омеги, продолжая переодеваться. Повисла минутная пауза, разбавляемая лишь шуршанием одежды. Чимин так и стоял спиной к гостю, перебирая пальцы.

— Что обозначает твоя татуировка? — вопрос сам возник в его голове.

Юнги на секунду задумался:

— Это японская маска Хання, — переодевшись, он сказал омеге, что тот может поворачиваться, — Она олицетворяет страдающую душу, осуществившую месть, но не нашедшую покоя.

— Интересно, — развернувшись, Чимин забрал у того мокрую одежду, — Я тоже хочу татуировку со смыслом.

— Например?

— ...Возможно, что-нибудь о любви к страдающим душам.

***

Спустя какое-то время, уже в относительно новой чиминовой белой футболке с надписью «Your baby» и бриджах цвета хаки, Юнги стоял на кухне и нарезал овощи для салата. Он успел познакомиться с отцом Чимина — Пак Юджином, который, на удивлении Юнги, принял его с таким же добродушием, как и чиминов папа.

Чимин спустился на кухню где-то минут через десять, но этого времени было достаточно, чтобы атмосфера вечера сменила полюса на что-то совершенно новое, что заставило Пака искренне удивиться картине, которую он застал, стоя в дверном проеме: такой домашний, в совершенно дурацкой футболке, Юнги бухтел о том, что лук — это овощ, выросший прямиком из ада, пока с разных сторон с ним шуточно не соглашались старшие Пак, также вставляя свои словечки.

Улыбку сдержать было сложно. Чимину нравилось, как изменился Юнги, стоило ему окунуться в немного другую среду. И эта среда — семейного очага, домашнего уюта — будто была создана для него. Он вписался в чиминов мир, словно недостающий пазл, а сам Юнги нашел то самое место в своей мозаике судьбы, которого ему так не хватало, чтобы наконец собраться в единое целое и стать полноценным изображением.

Юнги смешно нахмурил брови, когда жесткая луковица никак не хотела поддаваться ножу. Он в очередной раз надавил на рукоятку, отчего острие ножа резко перерубило луковицу, и одна ее половинка отлетела с разделочной доски на стол, волчком крутясь на месте. Чимин хихикнул в кулак, а Юнги, взгляд которого был до этого серьезно сконцентрированным, поднял глаза на омегу, все также держа нож в руке, и тепло улыбнулся, не в силах сопротивляться заразительному смеху.

Все это было для Юнги совсем ново — эти не к месту сказанные, но безумно смешные шутки чиминова отца, эта счастливая атмосфера, домашний уют. Все здесь казалось правильным. За ужином он не переставал смеяться, при этом успевая рассказывать и о себе. Юнги не понимал, как он смог вписаться в эту семейную идиллию, но он не мог этим не наслаждаться.

Ужин прошел на хорошей ноте, а родители не скрывали своего восторга от неожиданно заглянувшего к ним гостя. Папа Чимина и вовсе вытянул из Юнги обещание о том, что это не последний его визит в их дом, со своей стороны обещая в следующий раз основательно подготовиться, чтобы устроить «настоящий пир». А сразу после ужина, поблагодарив родителей, Юнги и Чимин направились в комнату последнего, чтобы вновь переодеться в одежду, которая успела высохнуть на сушилке.

— Как тебе вечер? — спросил неожиданно Чимин, стоя у двери, пока Юнги переодевался в другом углу комнаты.

Юнги, застегнув ширинку на джинсах, обернулся, задумчиво произнося:

— Я давно не проводил время так по-домашнему... — затем добавляя: — Твои родители... они замечательные, — мягким голосом.

Чимин ласково улыбнулся, поднимая рамку с фотографией, стоявшую на комоде:

— Я знаю, — он смотрел на себя 7-летнего и своих родителей, держащие по разные стороны его за руки. — Юнги, на самом деле, я позвал тебя к себе домой не просто так. Я хотел, чтобы ты увидел мою семью... Ты знал, что я приемный ребенок?

Юнги застыл, а затем медленно развернулся, внимательно рассматривая лицо Чимина, чтобы убедиться, что тот не шутит.

— Папа и отец забрали меня из приюта, когда мне было пять, — в подтверждении своих слов, продолжил омега. — Но это не столь важно, — он поставил рамку с фото обратно на комод, — Главное, что я хотел тебе показать, это то, что и у беты с омегой может быть полноценная семья.

Кажется, я опять перепил виски, размышлял про себя Юнги, потому что диалог, что в данный момент происходил между ними, больше походил на разбушевавшуюся фантазию опьяненного мозга. По-другому объяснить услышанное он просто не мог! Это же идеальный Пак Чимин, разве могло быть так, что...

— Да, Юнги, ты правильно понял. Мой папа — омега, а отец — бета.

Этого не может быть! кричало все нутро Мина, заставляя сердце буквально колошматиться об грудь, пока внешняя оболочка наоборот безэмоционально смотрела на омегу, будто услышанные секунду назад слова вовсе и не были произнесены. В нем боролись две личности, одна из которых приняла сторону безэмоциональной грубой защиты, а другая — с переполняющими изнутри чувствами — тянулась всеми клеточками к одному человеку...

Чимин. Сотни, а может быть и тысячу раз Юнги произносил это имя в своих мыслях. Он настолько грезил Чимином, что одновременно ненавидел то, насколько тот завладел его мыслями. Но больше Юнги ненавидел именно себя, потому что не мог контролировать свою тягу к нему.

Он любил его касаться, он любил дышать одним с Чимином воздухом, он в принципе любил... Только не хотел признаваться в этом самому себе.

Юнги не заметил, как приблизился к омеге. Как взял его за руку и поднес ту к своему лицу, прикасаясь внутренней стороной ладони к своей щеке и ласкаясь об нее, желая почувствовать его тепло. Он не мог позволить себе большего, поскольку всегда добивался его внимания лишь силой. Но не сейчас. Сейчас совесть говорила ему не делать лишних посягательств, наслаждаясь хотя бы тем, что Чимин не отталкивал его.

Для Чимина поведение Юнги было неожиданным, но этот жест определенно дал понять, насколько тот нуждался в ответных чувствах. И он не растерялся, накрывая и второй рукой другую щеку парня, нежно поглаживая его кожу подушечками больших пальцев. Мятноволосый прикрыл глаза, и его ресницы в удовольствии затрепетали, отчего омега не смог сдержать улыбки. Он приблизился, оставляя невинный поцелуй в уголке его губ.

В этот момент Юнги казалось, что он не чувствует, но точно где-то подсознательно ощущает чиминов аромат — где-то под коркой, самым сердцем, а для этого не нужны обонятельные рецепторы. Тут дело совсем в другом.

Именно так выглядит влюбленность? Когда годами выстроенные морали мгновенно растворяются просто из-за существования одного человека? Когда даже одно прикосновение способно заставить твое тело дрожать? Когда из-за него ты забываешь о времени, да и все остальное становится таким неважным...

Юнги накрывает ладони Чимина своими, открывая в истоме глаза. И в них отражалось столько ласки, обожания и заботы, что это совершенно не было похоже на того человека, которого знал до этого Чимин. Кажется, призрачный образ Агуста навсегда растворился в нем, оставляя только естественную составляющую Мин Юнги.

— Чимин, ты будешь моим парнем?

Скорее риторический вопрос, ведь комната уже наполнилась смешением двух ароматов: персиков и вселенской привязанностью.

— А как же твои слова, что у омеги не может быть будущего с бетой?

— Я сделал свой выбор.

...Или судьба давно уже решила все за них.