CHAPTER XX (PART 2)

  У мамы был чайный сервиз — подаренный, разумеется, на их свадьбу с Марком, поскольку она не выходила замуж за Троя, — который она хранила на самой верхней полке серванта в обеденной комнате (которая была довольно просторной и действительно вмещала в себя стол и стулья). Луи мог, наверное, посчитать на пальцах количество раз, что он его видел. Он никогда его не касался, зная по его недосягаемости и по тому, как бережно с ним обращалась мама, что сервиз был хрупкий, и что он его сломает — безрассудный, неуклюжий растяпа Луи. Каждый раз, когда он на него смотрел, то чувствовал заблаговременную тревогу и чувство вины, словно уже сломал его.  

  Теперь же с похожим чувством он смотрит на Гарри, сжавшегося и бледного, укутанного в тонкое одеяло, которое поднимается и опадает с движениями его грудной клетки. Вверх, вниз, вдох, выдох — яркое свидетельство жизни, поэтому Луи необязательно его касаться, чтобы в этом удостовериться, но он хочет, хочет лично убедиться, и это чертовски глупо. Найл говорит, что жизненно важные показатели хорошие. Он не в коме, просто устал. Отдыхает.

  Луи чувствует укол зависти каждый раз, когда на него смотрит. Он и сам начинает клевать носом, но затем вздрагивает со вздохом, просыпаясь от мнимого чувства падения с огромной высоты, а затем снова оказывается здесь: сидит в кресле-качалке рядом с гостевой кроватью Найла. На ней лежит Гарри. Бывший демон. Луи пока не знает, как его называть. В сознании всплывают непрошеные фразы. Друг. Заноза в заднице. Ужасающий. Загадка. Всё, чего я хочу. Ни одна не подходит в полной мере, и большинство из них его даже пугают; фраза кем мы будем друг другу после этого висит между ними густым облаком ядовитого дыма. Он понятия не имеет, что теперь делать. Не знает, что правильно, когда все варианты стали доступны. Поэтому просто сидит и наблюдает за Гарри.  

  Он не держит его за руку, боясь сломать ещё больше, но прокашливается и пытается подобрать слова. Смелые, такие, что он вряд ли сможет сказать, когда Гарри проснётся. Да и вообще он не уверен, что ему выпадет возможность их озвучить. Поэтому говорит сейчас, шёпотом:

— Привет, — начинает он и пытается увидеть, отреагирует ли Гарри, но он остаётся неподвижным, за исключением движений грудной клетки. — Надеюсь, ты нормально себя чувствуешь. Ну там, приятные сны, и всё такое. Мне... мне не нравится, когда тебе снятся кошмары, я не могу прекратить гадать, о чём они, и чувствую себя от этого просто отвратительно. А когда понимаю, что моё представление о твоей боли не идёт ни в какое сравнение с тем, что ты на самом деле испытывал, то чувствую себя ещё паршивее. Так что. Наверное, эгоистично с моей стороны. Просто... не знаю. Я хотел поступить правильно. Не знаю, поступил ли. Но надеюсь.

— Ты... я хочу, чтобы ты проснулся и сказал, что всё нормально. Я хочу, чтобы с тобой всё было нормально. Я не думаю... С тех пор, как ты сказал мне, э, что произошло, я думал о том, как всё чертовски несправедливо, и, ну, мне трудно с этим смириться.

— Я просто... ты заставляешь меня чувствовать себя так, как я не чувствовал... Не позволял себе чувствовать так долго, что и не помню уже. Ты, э-э, ты заставляешь меня чувствовать... много чего, в целом. Я думаю, это хорошо. Я уверен, что и ты так думаешь, поэтому... Не бери в голову, — он прокашливается. — В общем, если в двух словах, ты мне важен. Очень. Блять, слабое оправдание.

Он представлял себе — мимолётно и глупо — проникновенную поэтическую декларацию о любви у ложа Гарри, после которой Гарри, каким-то образом услышав или, по крайней мере, почувствовав пламенную речь, откроет глаза и уставится на него взглядом, полным обожания и любви, и они поцелуются, а затем... Луи не уверен. Так далеко вперёд он не забегал.

— Так что, — говорит он, — было бы, э-э, круто, если бы ты, ну, проснулся.  

  Несколько последних слогов перемежаются срывами, и он смыкает губы, больше не доверяя своему голосу. Он не будет рыдать у кровати Гарри. Не будет. Он слышит свой голос и вздрагивает от того, насколько более низким и хриплым прозвучал в голове этот приказ. Он знает, что это голос его отца, но не знает, что с этим делать. Поэтому просто сидит и ждёт. Гарри не просыпается, и в итоге Луи смелеет и, аккуратно приподняв одеяло, забирается к нему, оставляя едва ли дюйм между их телами, и лежит так некоторое время, шатко и даже болезненно дыша, пока не засыпает к восходу солнца.

***

Как правило, Луи не снятся сны. Обычно он не позволяет себе проваливаться в настолько глубокую фазу, чтобы у снов появился шанс просочиться в его сознание. Он понимает, что это не здоровое отношение, но не знает, как перестать просыпаться каждые несколько часов, не знает, как крепко заснуть — когда ему требуется несколько часов освежающего сна, — не используя никаких таблеток, которые бонусом ещё и предотвратят любые сновидения. У отца так получалось, следует отдать ему должное.

  Вот только сейчас Луи спит, и ему снится мама. Она, здоровая и невредимая, улыбается ему. Её волосы затянуты резинкой, как она всегда делала на работу. На ней больничная униформа и кроссовки. Она сидит на диванчике из их первого дома. Странно, что диванчик из их старой гостиной находится в доме Марка, но Луи решает на этом не зацикливаться, хотя какая-то часть его напоминает, что они оставили его на обочине со знаком «Бесплатно», потому что он разваливался, да и у Марка был новый.

Луи бросается к ней, и она с улыбкой раскрывает руки, но когда они обнимаются, её кожа чернеет и дымится в местах прикосновений, превращается в пепел, и Луи в ужасе наблюдает, как она разваливается по кусочкам, а затем он остаётся один и чувствует: что-то его подстерегает. Он не знает что, и это пугает, а оно всё приближается, продвигаясь вперёд медленно, но уверенно, неумолимо, и он готовится к худшему.  

  Он просыпается прежде, чем оно атакует. Внезапно ощущение ритмичного движения и сбивчивого дыхания приводит его в чувства, и он возвращается к реальности в смутном чувстве паники и с бьющимся сердцем. Несколько мгновений кашляет, закрыв глаза, затем моргает, пока комната не приобретает размытые очертания, а чувство сна растворяется в сумраке.

Он лежит в кровати, и ему слишком тепло, рядом с ним лежит что-то осязаемое и неподвижное, и на секунду в мыслях мелькает: мама, прежде чем он вспоминает и пытается игнорировать чувство, словно кто-то схватил его за горло. Думает: это Гарри, убеждает себя, что это хорошо. Так и есть. Утешенный мыслью, он чувствует, как призрачная хватка на горле слабеет. Он качает головой, чтобы избавиться от дурманящих остатков сновидений, глубоко вдыхает и задерживает воздух, в полной мере ощущая присутствие Гарри, который явно не спит, но молчит и не шевелится. Ощущает звуки комнаты, слабую вибрацию чьих-то голосов внизу и слабый шорох веток за окном. Так тихо. Ему немного страшно выдыхать, он боится потревожить тишину и хрупкую атмосферу, которая кажется затейливо сплетённой, словно дрожащая от росы паутина, которая грозится порваться, если капля станет слишком тяжёлой.

Гарри прерывает её за него:

— Привет, — тихо произносит он. Луи чувствует, как снова начинает дышать, слышит свое дыхание, быстрое и шаткое, но устойчивое.

— Привет, — хрипит он, морщась от скрежета в голосе, и часто моргает, пытаясь сфокусироваться на Гарри, который лежит к нему лицом. Когда зрение проясняется, Луи осознает, что Гарри не смотрит на него, и это непривычно. Обычно Гарри пялится. Но вместо этого его взгляд — теперь уже всецело человеческий, подёрнутый красными прожилками капилляров — бегает по комнате, беспокойно и пугливо, и когда Луи импульсивно тянет к нему руку и кладёт на плечо, он отскакивает.

— Прости, — говорит Гарри, торопливо, будто напуган.  

  — Прости, — бормочет Луи. Он чувствует себя идиотом со всё ещё протянутой рукой, однако не убирает её. — Как себя чувствуешь? — спрашивает он, потому что кажется, что вопрос подходящий и нейтральный.

На деле, не совсем. Лицо Гарри морщится, и он начинает тихо плакать. На него больно смотреть, потому что такой плач должен сопровождаться громкими всхлипами и завываниями, но он явно держит всё в себе, и Луи не знает, что делать. Гарри прикрывает ладонями лицо и подтягивает колени к груди, сворачиваясь в позу эмбриона. Луи пытается утешиться тем, что Гарри, по крайней мере, от него не отвернулся, но затем вспоминает, как сам так делал, и понимает, что с защитной точки зрения поворачиваться к угрозе спиной — глупо.

— Гарри, — беспомощно говорит он, пытаясь звучать как можно успокаивающее и внутренне морщась, когда получается так, словно он говорит с диким зверем, пытаясь убедить его не нападать. — Гарри, что случилось, что болит? — Гарри произносит что-то нечленораздельное. — Прости, милый, ты можешь повторить? Я просто хочу помочь.

Голос Гарри немного громче, когда ему удаётся сказать: «Всё болит».

Немедленно Луи переключается в режим медсестры.

— Так, у Найла есть Викодин, он покупает его для колена, я принесу тебе, подожди.

— Нет, — хрипит Гарри. — В смысле... не болит. Не знаю. Просто зашкаливает. Всё.

Луи с трудом пытается не запаниковать от того, как обрывисто говорит Гарри, боится, не повреждён ли у него мозг.

— Всё болит или всё зашкаливает?

— И то, и другое? — говорит Гарри, но затем снова начинает плакать.

— Эй, ш-ш, — говорит Луи, мысленно молясь о помощи. — Всё в порядке, ты в порядке, — он делает догадку: думает, что Гарри, наверное, сейчас просто не в состоянии отчётливо изъясняться. Да и сам он тоже не в состоянии, но попытаться может. — Ты не привык быть человеком, — говорит он, будто вопросом. Он ждёт кивка, чтобы продолжить: — И всё кажется совершенно другим, да? Всего больше? — Гарри снова кивает, и он, поощрённый, продолжает: — И всё зашкаливает, потому что ты не привык к таким ярким и интенсивным ощущениям.

Он не говорит: «Потому что кто-то причинял тебе столько боли, что единственным способом с ней справиться оказалось просто отключить чувства», но чувствует, как мысль выжигает его внутренности, жжёт так сильно, что превращает их в пепел. Он закрывает глаза и воображает, будто топчется по языкам затухающего пламени, поглотившего осыпанные солью останки. Луи никогда не был бойскаутом, но с предыдущих опытов знал, как гасить огонь, и визуализация этого процесса помогает ему избавиться от алой пелены перед глазами и сфокусировать взгляд на Гарри, чьё лицо он всё ещё не видит.

— Можно... — он прерывается, надеясь, что Гарри закончит предложение за него. Он не заканчивает. Луи приходится собираться с духом. — Можно тебя обнять?

Гарри тут же напрягается и молчит.

— Лучше не надо, — робко говорит он. — Прости. Просто. Прикосновение.

— Ладно, — сдавленно говорит Луи. Он уважает его решение. Всё в порядке, просто хреново это всё. Он хочет собственными руками ощутить доказательство того, что Гарри здесь, с ним, живой. Хочет хоть как-нибудь утешить. Хочет, чтобы Гарри тоже его хотел.

— Прости, это глупо, просто...

  — Нет, это я глупый, — говорит Луи. — Прости, что спросил.

— Нет, — возражает Гарри и поднимает нахмуренное лицо. Оно бледное и покрытое солёными дорожками слёз, но... Луи не может описать точно, как выглядит Гарри. В нём словно больше жизни. Может, ему просто мерещится. Гарри выглядит растрёпано, хмурится, его глаза покрасневшие и подпухшие, а волосы спутанные, он плохо пахнет и всхлипывает, весь зарёванный и отвратительный, но ничего прекраснее Луи в жизни не видел. Он не хочет отрывать от него взгляд. Он понимает, что пялится и, покраснев, опускает глаза.

— Я хочу, — говорит Гарри, отчего Луи снова поднимает голову. — Не знаю. Просто... слишком много, смотреть на тебя больно, и я не знаю почему.

— Прости, — говорит Луи, пытаясь унять дрожь в голосе. Блять. Он не будет плакать, вот только он плачет, горло сдавливает и затрудняет дыхание.

От этого Гарри снова начинает рыдать, и какая-то отдалённая часть Луи закатывает глаза от того, что они лежат в кровати и обливаются слезами.

— Нет, нет, нет, — говорит Гарри, — нет, от этого ещё больнее, пожалуйста, не плачь, я люблю тебя.

Звук, который издаёт Луи, скорее всего, нечеловеческий. Даже чем-то похоже на банши (Луи-то знает), только в микро-масштабе. Чего. Впрочем, сейчас нет времени думать о сказанном, потому что Гарри и сам кажется ошеломлённым. Луи приходится несколько раз открыть и закрыть рот, чтобы вспомнить, как он работает, и бездумно он говорит:

— Я тоже.  

  И затем осознание просто висит в воздухе между ними, и, опять же, мир вроде как не собирается распадаться. Хоть Луи и кажется, будто его подвесили вниз ногами, а затем поставили обратно так быстро, что он не уверен, случилось ли это вообще, ну или как-то так. Он начинает смеяться, и звук кажется безумным в собственных ушах, но он не может прекратить.

— Было не очень романтично, — говорит Гарри ровным, но не мертвенным, тоном, просто меланхолично, так, как он говорит, когда пытается звучать забавно, и когда Луи бросает на него взгляд, то видит в искривлённой линии его рта озорство, что-то знакомое в глазах, и думает: да, я тебя знаю.

— Ты это ты, — шепчет Луи, когда переводит дыхание. — Ты... — он прерывается, не в состоянии найти слова и отчаянно, отчаянно желая сократить между ними расстояние и обнять Гарри, пока даже молекулы воздуха не исчезнут между их телами.

Гарри прикусывает губу. Луи тянет к нему руку, но убирает.

— Я не знаю, кто я, — робко говорит Гарри, на дюйм протягивая руку к ладони Луи, которой тот сжимает простынь, чтобы удержаться от соблазна коснуться Гарри без разрешения. Луи ловит его взгляд и пытается спросить: «Можно?».

Гарри просто берет его за руку. Некрепко, с дрожью настолько отчётливой, что Луи ощущает её на собственной коже, но всё же.

Луи сжимает в ответ.

— Мы со всем разберёмся, — шепчет он.

***

Какое-то время они просто лежат, иногда разговаривают, иногда касаются, но затем Гарри становится напуганным и нервным, чему Луи, судя по всему, помочь не в силах. Поэтому поздним утром когда Гарри, не без помощи, признается, что хочет побыть наедине, Луи оставляет его.

— Ты в порядке? — спрашивает Найл, когда он заходит на кухню. Луи не отвечает до тех пор, пока не ставит вариться кофе. Грубо так поступать, но ему приходится долго прикусывать губу, чтобы ненароком не расплакаться, когда откроет рот. Он мог бы это обыграть, сославшись на мнимые боли в спине или ещё что-то, но Найл бы догадался. Ему доводилось видеть Луи во всех видах боли, даже в тех, которые Луи не помнит. Хотя, может, Найл придумает, как с этим справиться — с этой глупой мелочью, — потому что ему приходилось справляться со срывами Луи, и он выучился держать их под контролем. Возможно. Внезапно Луи настигает желание попросить Найла обнять его. Скорее всего, Найл согласится. Найл определённосогласится. Найл отлично обнимается.

Но Луи не просит.

— Нормально, — отвечает он. — А ты как?

— Хорошо, — говорит Найл. — Но насчёт тебя не уверен.

Луи моргает. Что ж. Такого он не ожидал. Он не знает, как ответить. Ему не хочется огрызаться и кричать на Найла, потому что он понимает, что так будет несправедливо, и потому что опять же, он боится разразиться слезами.

— Тяжёлая выдалась неделька, — удаётся ему выдавить полузадушенным голосом.  

  — С этим не поспоришь, — соглашается Найл. — Голоден?

Да, но он не хочет есть. Но если Найл спрашивает, то это означает, что он сам голоден.

— Сейчас что-нибудь соображу, — говорит Луи. — Э-э... блинчики?

— Да не стоит, — отмахивается Найл. — Не хочу подхватить сальмонеллёз.

— Захлопнись, — огрызается Луи, открывая холодильник. Из чего вообще готовят блинчики? Он не помнит. Дело не в том, что он некомпетентен в вопросе готовки, просто он учился готовить из необходимости и только для себя, поэтому его знания ограничены и не в полной мере съедобны.

— В морозильнике есть замороженные вафли, — бросает Найл. Луи нравятся вафли. — Ник их обожает. Как думаешь, справишься с тостером или мне за тебя сделать?

— Отъебись, Нейл, — ворчит Луи, но с благодарностью берет жёлтую коробку и забрасывает четыре вафли в небольшой древний тостер Найла, который стоит на столешнице. Где-то в подвале хранится ещё около двадцати таких. Мания Найла коллекционировать тостеры, наверное, самая странная в нём черта, даже с учётом сверхъестественной хрени.

Они едят молча. Луи наслаждается тишиной, пока может.

— Нужно было тебе сказать, что я общался с Зейном, — произносит Найл, покусывая палец, что свидетельствует о волнении. — Я не хотел напрягать тебя ещё больше, но я понимаю, что ты чувствуешь себя преданным.

— Я... — начинает Луи. Дело не совсем в этом. Разумеется, его первой инстинктивной эмоцией была злость, но теперь, подумав, он осознает, что почувствовал тогда укол стыда и грусти. — Всё нормально, — говорит он. — Не беспокойся.  

  Найл хмурится. Словно собираясь спорить, открывает рот и затем снова закрывает.

— А ты бы... Думаю, он хочет с тобой поговорить. Мне так показалось.

У Луи сдавливает горло, затем отпускает. Он медленно и размеренно выдыхает. Он не... не готов. Возможно, никогда не будет. Это глубокая рана, которая снова кажется открытой. Разговор разбредает её ещё больше.

— Пока нет, — говорит он. — Может быть. Э, не знаю.

— Примерно так я ему и ответил, — говорит Найл. Он, видимо, замечает, как опускаются уголки рта Луи, потому что быстро добавляет: — И больше ничего не сказал. Мы не перемывали тебе кости за твоей спиной, или ещё что.

Луи вздыхает. Он верит ему — к тому же, Найл отвратительный лжец — и он принимает решение просто отпустить, и чувствует себя от этого как-то легче, совсем чуть-чуть.

— Спасибо, Ни, — говорит он. — Правда. За... всё, — получается неловко, и Найл издаёт смешок.

— Не напрягайся, Томмо, — говорит он, затем умолкает на какое-то время, задумавшись. — Знаешь, я подумываю стать приёмным родителем. Или, ну, может, не официально, но как-то так.

— Хорошо, — моргая, медленно выговаривает Луи. — Откуда такое решение?

— Я просто подумал, что, например, таким детям как мы с тобой — которые отправились в детский дом, потеряв семьи по причинам, которые трудно объяснить, — непросто приспособиться к жизни.

Луи кивает. Он знает.  

  — Поэтому я подумал, знаешь, возможно, я мог бы помогать, ну типа, на постоянной основе.

— Ты бы справился? На самом деле?

Найл пожимает плечами.

— Не знаю. Но попытаться стоит, верно?

Луи вздыхает.

— Значит, не придумал, куда пристроить Сташу?

— Нет, — отвечает Найл. На его лице мелькает чувство вины. — Знаешь, я бы хотел, чтобы она осталась здесь. Не волнуйся, ты не должен сейчас ничего решать — я не уверен, удастся ли её здесь оставить. Судя по всему, у неё есть двоюродная бабушка в Детройте. Я поговорю с ней об этом позже.

— Это хорошо, — говорит Луи.

Найл вздыхает.

— Да.

Прошлогодний Луи, возможно, закатил бы глаза из-за того, каким расстроенным выглядит Найл. Прежний Луи не желал несбыточного (по крайней мере, не позволял себе признаться в этом), но сейчас он тоже начинает желать оставить рядом того, кого, возможно, оставить не сможет. И он сам натворил много чего странного, поэтому желание Найла оттянуть выход на контакт с родственницей Сташи не вызывает у него неодобрения.

— Хочешь, чтобы я с ней поговорил? — вместо этого спрашивает он. Найл не любит приносить плохие вести, поэтому на его лице мелькает облегчение. — Ладно, — вздыхает он. — Будет сделано.

— Ты лучший, Лу, — говорит Найл, поднимаясь с хрустом и морщась. Он целует Луи в макушку. — Я буду у себя в комнате, если буду нужен.

Ты мне нужен, думает Луи. Может, это и к лучшему.

— Ладно, — говорит он. — Дам тебе знать.