CHAPTER XII (PART 2)

Луи положил в карман измеритель ЭМЧ, который трудно спрятать — это переработанный кассетный плеер, громоздкий, как чёрт, — но ему удаётся. Усталая на вид, седовласая женщина, которая открывает им дверь и кивает, когда они спрашивают, она ли миссис Веб, и открывает дверь ещё шире, когда ей показывают значок и спрашивают, могут ли они с напарником войти и задать несколько вопросов, кажется, не замечает. Прибор ничего не улавливает, но Луи всё равно его не выключает, так, на всякий случай.

— Серы нет, — бормочет он Гарри, когда они садятся на диван в гостиной, а миссис Веб идёт наверх за внучкой. — Ты ничего не чувствуешь?

Гарри качает головой, хотя его глаза слегка расширены, а линия плеч напряжена, но, наверное, он просто пытается сконцентрироваться. Как бы там ни было, у Луи нет времени об этом думать, потому что миссис Веб спускается вниз, а позади неё идёт Сташа. Она выглядит такой маленькой и напуганной, что у Луи сердце разрывается при виде страха в её карих глазах, темных теней, залёгших под ними, слишком большого свитера, в который она одета, с наброшенным на голову капюшоном и опущенными рукавами, натянутыми на руки, которые она прижимает к груди, пока оглядывает парней сверху-вниз. Луи знаком этот страх.

— Привет, Сташа, — говорит он, пытаясь выдержать в тоне баланс добродушия и профессионализма, унять волнами накатывающее сочувствие, чтобы не сделать ничего глупого, например, не сорваться на крик. — Я оперуполномоченный Корнелл, а это мой напарник, оперуполномоченный Джаггер. Мы бы хотели задать тебе несколько вопросов.

— Я уже разговаривала с копами, — безучастно говорит девочка, садясь в кресло напротив них — распарованное, как и остальная мебель, — а взгляд мечется по комнате. Оценивает. Луи отчаянно надеется, что после этого ей окажут помощь. Он ни черта не смыслит в терапиях, и не особо им доверяет, но он не хочет, чтобы она чувствовала себя так же, как он чувствовал. Всё ещё чувствует. Должны же быть люди, которые помогут с этим справиться. — Вы думаете, что я чокнутая, да?

— Мы не думаем, что ты чокнутая, — отвечает Луи, — слышишь? У нас есть опыт в таких делах, как у тебя, и мы тебе верим, — он поворачивается к её бабушке. — Миссис Веб, вы не могли бы оставить нас наедине? Стандартный протокол.

— Э, — начинает женщина. — Если честно, то я бы лучше-

— Иди, бабушка, — говорит Сташа. — Всё в порядке.

— Оу, — отвечает она. — Ладно. Я буду на кухне. Вы не хотите воды или чего-нибудь ещё?

— Ничего не нужно, спасибо, — Луи натянуто улыбается, и женщина уходит. Он поворачивается к Сташе, которая разглядывает свои колени, съёжившись в защитную позу и явно не собираясь говорить первой. — Ты рассказала журналисту, что была одержимой, — говорит он, спустя несколько мгновений тишины. — Ты можешь рассказать мне подробнее?

— Я ничего не понимала, — немедленно начинает девочка. — Я не могла нормально думать-

— Воу, постой. — Луи поднимает ладонь. — Помнишь, я сказал, что мы тебе верим? Я просто хочу знать, что произошло. Расскажи в мельчайших подробностях всё, что вспомнишь. — Девочка смотрит на него, и он борется с дрожью, которая грозится пуститься по его телу от пустоты её взгляда, от того, насколько он ему знаком.

И тут дверь хлопает, и все трое подпрыгивают от неожиданности.

Саша издаёт звук похожий на нервное хихиканье.

— Я уже всё рассказала полицейским, — настороженно говорит она. — Что здесь делает ФБР?

— Особое задание, — ровным тоном отвечает Луи. — И ты пересекла границу штатов, поэтому это наша юрисдикция. Сташа, обещаю, ты не в беде, и я не считаю тебя чокнутой.

— Честно?

— Честно. Можешь мне доверять, — говорит он, понимая, что это ничего не значит, но всё же надеется на обратное. — Ничего из того, что ты скажешь, не сможет меня шокировать.

— А как насчёт вашего напарника? — спрашивает она, кивая в сторону Гарри. — Он выглядит напуганным.

— Агент Джаггер — новенький, — говорит Луи, прежде чем из приоткрытого рта Гарри доносится хоть один звук. — На стажировке. Под моим обучением, — он косит взгляд в сторону, и Гарри закрывает рот и отводит глаза. Луи вновь возвращается к Сташе. — Что последнее ты помнишь перед своим исчезновением?

Девочка пожимает плечами, и её взгляд задерживается на Гарри, пока она говорит:

— Не много. Кажется, я спала. Мне сказали, что был пожар, но я не помню.

— Ладно, — продолжает Луи. — Днём прежде, ты не заметила чёрного дыма или запаха серы? Словно яйца протухли?

Сташа всё ещё на него не смотрит. Он слышит шаги на лестнице наверху.

— Зачем вы спрашиваете? — интересуется она. — Что вы за копы такие?

— Я объясню, — отвечает Луи. — Просто ответь честно, хорошо?

— А как вас зовут, скажите ещё раз? — Её взгляд не отрывается от Гарри, который смотрит вниз, разглядывая ботинки.

Луи ёрзает на диване.

— Я оперуполномоченный агент Корнелл, а это оперуполномоченный агент Джаггер.

— Ваши имена, а не фамилии, — говорит она, дёргая шнурок на толстовке, то завязывая, то развязывая, снова и снова.

Ладно. В этом деле, видимо, поможет более близкое знакомство. Вся эта затея с федералами пока не приносит никаких плодов. Луи нужно сделать так, чтобы они казались более безопасными. Он прикладывает ладонь к груди.

— Я Луи, — говорит он, — а это Гарри.

— Гарри, — повторяет она, — и Луи, — уголок её губ дёргается, и она прекращает теребить шнурок толстовки, бормоча что-то себе под нос.

— Прости, что ты сказала? — спрашивает Луи, наклоняясь вперёд и положив руки на колеи, желая замедлить пульс. Что-то не так. Ну ещё бы, ругает он себя, ею просто несколько недель пользовался демон.

Девочка улыбается, и комната внезапно полностью замирает, словно каждая частица замерзает в воздухе.

— Я сказала, что рада снова видеть вас обоих. Давненько не виделись.

Каждая крупица надежды, которую питал Луи насчёт того, что это всё последствия травмы, бесследно исчезает, когда девочка моргает раз, дважды, три раза, и с широкой улыбкой полностью распахивает глаза, в них не оказывается зрачков: только глубокий красный цвет, цвет свернувшейся крови, который, кажется, вытягивает свет вокруг них.

Он слышит, громче, чем по идее должно быть — все звуки стали громче на несколько децибелов, ему слышно монотонное капанье текущей трубы на кухне, шорох колышущихся за окном листьев, — как Гарри издаёт звук, словно из его лёгких вышибло весь воздух. Луи видит боковым зрением, как его руки сжимаются в кулаки, но ему трудно сосредоточиться на чём-то помимо ядовитого, уродливого демона, который вселился в Сташу, и сейчас глазами блуждает по телу Луи, с головы до пят и обратно. Он пытается пошевелиться, но понимает, что не может, и осознание омывает его волной тошноты. Он снова оказался в ловушке, он был глупым и безрассудным, всем, чем пытался не быть, и потерпел неудачу.

— Ну и ну, ты сильно подрос с тех пор, как я последний раз тебя видела, — она чеканит остро, с сарказмом, не осталось и следа от того запуганного, пустого, детского голоса. Голоса, которым она пользовалась. Она просто ребёнок, думает Луи, чувствуя, как горячая волна отчаяния омывает его нутро. — Хотя если на то пошло, то я тебя толком и не видела, только изнутри, — широко улыбается она.

— Хорош трепаться, — начинает Луи, голос дрожит самую малость. — Что ты с ней сделала?

Демоница закатывает глаза.

— Она спит, глупыш, — вздыхает девочка. — Вообще, я сама очень сладко дремала, пока вы двое сюда не вломились со своими вопросами. Много же у тебя времени ушло на мои поиски, не правда ли? Признаюсь, я удивлена. Твой папуля всегда быстро справлялся. Но, видимо, всё-таки яблочко может... упасть далеко от яблони, да? Вот эта совсем не пошла в свою мать, — она указывает вниз на тело, словно говорит об одежде, а не о человеческом существе, о ребёнке, которого она надела. — Милая женщина. Очень жаль, но что поделаешь?

— Пошла ты, — выплёвывает Луи.

Она цокает языком и барабанит пальцами по столу. Монотонный тупой звук напоминает ему о школьных днях и мешает сосредоточиться. Когда кто-то так делал в школе: стучал карандашом или что-то ещё, у него зубы сводило.

— Как грубо. Твоя мамочка не учила тебя манерам? — Её глаза взблёскивают, и она продолжает стучать. — Ах. Нет, не научила. Какая жалость.

— Пошла нахер, — снова говорит он, потому что не может придумать ничего другого, не может пошевелиться, не может, блять, сдвинуться с места. — Ты ёбаное исчадие ада, кусок проклятого дерьма, я сейчас-

— Молчать, — огрызается она, и внезапно он с ужасом осознает, что не может говорить, словно рот зацементировали. — Сегодня у меня нет времени на болтовню. У меня всё расписано по минутам, я уверена, ты поймёшь. Я выделила для тебя время только из вежливости, раз уж ты всю жизнь потратил на мои поиски, не правда ли?

Луи не может ответить, поэтому пытается сказать взглядом. Я тебя прикончу, думает он. Не знаю, как, но прикончу.

Она фыркает.

— Как печально. Теперь мне вроде как хочется оставить тебя и твоего дружка в покое. Говоря о котором... — Она взмахивает запястьем, и голова Луи поворачивается в сторону, так сильно, что он буквально чувствует, как там что-то трескается. Он издаёт короткий шокированный звук через плотно сомкнутые губы.

Гарри смотрит на демониц. Краски покинули его лицо, словно каждая крупица красного пигмента в теле впиталась в его глаза, которые настолько широко открыты, что Луи внезапно начинает беспокоиться, не сделала ли она чего и ему тоже. Он беспокоится о Гарри, но чувство уходит, прежде чем он успевает хоть что-нибудь с ним сделать, а затем демоница снова говорит:

— Гарри, — нежно произносит она. Луи помнит одно дело, когда ведьма подкладывала лезвия в конфеты на Хэллоуин. Умерло трое человек, прежде чем они с Зейном успели до неё добраться. Именно так сейчас звучит её голос. Сладко, как конфетка. — Давненько не виделись. Хорошо выглядишь, милый.

Гарри не сдвигается ни на миллиметр. Даже не моргает; просто сидит, словно обернулся в камень, как в одной из тех книг, которые читала маленькому Луи его мама. Истории так сильно его пугали, что он до полуночи не мог заснуть, и в итоге мама позволяла ему поспать в её кровати. Страх, который циркулирует сейчас по его телу, очень похож на тот, но очень быстро его догоняет злость из-за бездействия Гарри, он ничего не делает, как и в прошлый раз, как...

— Должна сказать, когда Маги рассказал мне, что он тебя видел, я почти ему не поверила. Ты очень изворотлив. Мне всегда нравилась в тебе эта черта, ты знаешь.

Это был его план? Наверное, да; Луи был таким глупым, настолько сильно поддался импульсу и нужде, что позволил поймать себя на крючок. Она знает Гарри; всё это время он на неё работал. Гарри привёл их сюда, и сейчас не предпринимает никаких попыток её одолеть или хотя бы сбежать. Он просто сидит, свободно опустив по бокам руки, и смотрит, а Луи чувствует, словно сейчас взорвётся от невозможности пошевелиться и разразиться ругательствами и плевками «как ты смеешь», хотя прекрасно видит ситуацию и понимает, что сам виноват, что в неё угодил. Но он всё равно хочет разорвать Гарри на кусочки, беспощадно растерзать зубами.

— Я соскучилась по тебе, милый, — говорит девочка, тем самым тоном, комбинацией кислоты и сладости, что смешиваются во что-то тошнотворно приторное. — Так вот чем ты занимался, да? Развлекался с симпатичными охотниками? — она указывает на Луи. — С этим? Я слышала, ты повеселился с ним на славу.

Всё это время она кружила вокруг Гарри, а он не сдвинулся ни на дюйм. Сейчас она так близко, что может к нему прикоснуться, и Луи видит, как она кладёт ладонь ему на плечо, видит, как напрягается рука Гарри. Демоница шепчет что-то ему на ухо, и он видит, как Гарри не удаётся скрыть дрожи от её слов, и затем она беззаботно приближается к нему.

— Приятно было повидаться, — говорит она, — но мне правда нужно идти. Гарри... — юноша тут же переводит на неё взгляд, — ...будь лапочкой и позаботься о мусоре? А затем мы пойдём домой.

Смертельный ужас, поселившийся в груди Луи, разрастается ещё больше, когда он видит, как Гарри остро и резко кивает — он может двигаться, значит, просто не хотел — и начинает приближаться к нему, той самой странной походкой; Луи думал, что теперь, когда ему больше не нужно притворяться, он сбросит маску, будет идти более крадущимися шагами с целью выполнить приказ. Тот факт, что Гарри убьёт его, всё так же неуклюже сгорбившись, кажется какой-то грандиозной шуткой, но Луи знает, что это в нём гордость говорит, заслуженное наказание за оказанное демону доверие — а он и доверял Гарри, понимает он, невзирая на то, что считал себя бдительным — за то, что повернулся спиной вопреки предупреждениям отца.

Извини, пап, думает он, пока Гарри подходит настолько близко, что Луи чувствует, как от его движений колышется воздух. Унижение из-за невозможности говорить, вызвериться на Гарри — хотя он сам виноват, что угодил в ловушку — сжирает его заживо. Он всё ещё может двигать головой, поэтому поднимает на юношу взгляд, пытаясь изо всех сил вздёрнуть подбородок и бесстрастно взглянуть в алую глубину его глаз, сказать: «Ну вперёд, ублюдок, на том свете увидимся».

Позади них раздаётся треск, но Луи не отводит взгляда. Если Гарри собирается его убить, если именно так он умрёт, то он хотя бы будет, чёрт возьми, смотреть ему при этом в глаза. Он не собирается умирать, пока будет оглядываться за плечо. Не будь трусом, думает он, глаза жжёт от того, что он их не закрывает. Будь чёртовым мужиком.

Зрение затуманивается, заполняется пульсирующим красным светом, и всё остальное исчезает.

***

Луи не помнит, как отец ударил его впервые. А стоило бы. Есть такие вещи, которые нужно помнить, но следующие после пожара месяцы как в тумане. Он не знает, сколько раз такое случалось, прежде чем память начала возвращаться, но когда он вспоминает об одном таком случае — когда ему было двенадцать, он уронил серебряные пули, которые должен был держать, и они закатились в канализационную решётку, — он не помнит удивления, поэтому знает, что такое случалось не впервые.

Такое случалось очень часто, а затем прекращалось на долгое время. В общем, думает Луи, если начертить график, то на протяжении многих лет кривая опускалась вниз, проколов случалось всё меньше, а сам он становился лучше, способнее и ответственнее, уже не был такой обузой. Но он всё чаще и чаще вёл себя, как подросток, затевал драки в школе и шлялся по барам с фальшивым удостоверением личности, которое можно было использовать только в крайних случаях.

Если посмотреть на это со стороны, что Луи иногда удавалось, он может почти понять, что катализатором его поведения служило эмоциональное состояние Троя, состояние охоты, но это реже, и он не может винить своего отца за то, что он раздражался. Луи ведь был настоящей занозой в заднице, с которой ему пришлось уживаться, потому что мальчик убил семью, которой был нужен. Он правда не может. Зейн пытался. Найл тоже, но не так настырно или так, по крайней мере, помнит Луи. Зейн был единственным, кто смотрел ему в глаза и спрашивал:

— Отец бил тебя в детстве? — На это Луи всегда закатывал глаза, фыркал и говорил Зейну не драматизировать, и затем настойчиво менял тему, игнорируя то, как внимательно смотрел на него парень, решая, послушаться или нет.

Дело в том, что это не так уж и важно. У Луи детство и так было испорчено всеми возможными способами, и как-то извращённо он наслаждался тем, как нормально для него было это самое «испорченное детство». И редкий сильный удар по губам от отца за какой-нибудь нахальный комментарий не был чем-то из ряда вон выходящим, если сравнить с охотой на вампиров, демонов и призраков, например. Люди всегда пытались раздуть из мухи слона — впрочем, он никогда не поднимал эту тему, разве только в качестве небрежной пьяной шутки незнакомцу, но только вот появление в школе с перебинтованной рукой или сломанной ногой всегда наводило людей на подозрения.

К счастью, они никогда подолгу не задерживались на одном месте, поэтому люди не успевали начать что-нибудь подозревать, но Луи ненавидел, ненавидел, когда учитель отводил его в сторонку после уроков с этим свои отвратительно сочувствующим выражением на лице, и спрашивал с таким тоном, словно он был малышом, которому сделали бо-бо, случилось ли что-нибудь у него дома, не ранил ли его там кто-нибудь. Он всегда отвечал отрицательно и улыбался. Он никогда не пользовался отмазкой «упал с лестницы», это было бы тупо, но у него всегда была одна наготове: его велосипед застрял в рельсах и он полетел через руль; он отрабатывал трюки на скейте и ударился коленом и локтём об асфальт; или неудачно обращался с бензопилой в деревообделочной мастерской. Довольно подробно, чтобы поверить, но не настолько, чтобы это походило на враньё. Он чуть ли не с математической точностью высчитывал соотношение. Да и не враньём это было, не совсем. Никто дома не причинял ему травм, о которых его спрашивали, но не мог же он сказать, что демон повесил его на стенку, или что его шарахнуло машиной, а отец не успел вовремя сжечь дотла призрака, который ей управлял.

Но был один раз, когда его спросили об увечье, которое, как раз-таки нанёс отец, когда был слишком уставшим и злился на сына. Тогда парню было пятнадцать, и он чуть не на стенки лез, будучи явно не в состоянии усидеть на месте и заняться изготовлением защитных амулетов, что было чертовски простой задачей, поэтому он должен был легко с ней справиться.

— Нет, — сглатывая, ответил он. — Ввязался в драку, вы же меня знаете. Язык без костей, и всё такое.

Учитель, которая его допрашивала, мисс О'Райли, часто выгоняла его из класса за болтовню или за то, что он всех отвлекал, так что, услышав его отговорку, её нахмуренные брови разгладились, а на лице проступило облегчение. Затем она снова вздёрнула брови и сказала, что если бы он хоть половину из того времени, что тратил на проделки, уделял домашней работе, то учился бы у неё на одни пятёрки. Он скромно улыбнулся и, закинув на плечо рюкзак, вылетел из комнаты прямо в ванную, где ему потребовалось минут десять на то, чтобы унять дрожь. Уже во второй раз на неделе он опаздывал в школу, и его оставили после уроков, поэтому домой он попал позже аж целых два часа, и это с учётом планов потратить время на поиски местного кладбища (и затем потренироваться и почистить пистолеты), так что в целом остаток дня пошёл под откос. Впрочем, не хуже чем всегда, так что он не жаловался. По крайней мере, у него не болели колени или локти, и ничего не нужно было бинтовать.

От случая к случаю, он осознавал, что ему хотелось об этом поговорить, сказать, эй, не думаю, что отец меня очень любит, да я его и не виню, потому что обстоятельства сложились отвратительно. Но у меня странное ощущения и иногда на меня такое накатывает, и из-за этого у меня тоже странное ощущение, и иногда мне кажется, что эта самая нормальная часть из всего, что, наверное, само по себе ненормально, и затем спросить, что ты думаешь? Как мне себя чувствовать?

Он хорошо справлялся с приказами, он их понимал, привык к ним, а когда внезапно у него не осталось ни одного, он был потерян и нуждался в ком-то, кто мог сказать ему, что делать, что думать, что чувствовать. Именно это, больше остального, его пошатнуло. Иногда ему хочется с кем-то поговорить, но он знает, что люди просто зациклятся на неправильных мыслях, на том, что иногда его отец становился жестоким, когда Луи его раздражал, он знал, что они не поймут, что в таком поведении был смысл, и что это его утешало. Если Луи раздражал, то он за это получал. Луи проваливался на охоте, значит, были последствия. Причина и следствие. Порядок в хаосе и разрухе, что стало частью его жизни после того, как он, подконтрольный демону, сжёг свой дом вместе с мамой и отцом. Луи всё контролировал: его задачей было не облажаться, следовать указаниям, не поднимать головы, выполнять то, что требовала ситуация, и выполнять хорошо. Он научился терпеть наказания за свои ошибки, и, так или иначе, всё это имело смысл.

Возможно, он настолько привык к наказаниям, что после смерти своего отца он чувствовал себя безнадёжно потерянным и одиноким, и ему самому пришлось учиться отвечать за себя без крепкой руки, которая его направляла. Именно об этой части своей жизни он совсем не хотел говорить: о том, насколько маленьким и напуганным она заставляла его чувствовать; о том, как ему иногда хотелось обрести человека, который говорил бы ему, что он налажал или не дотянул до нужного уровня, кого-то, чьё слово было бы законом, кто держал бы его в ежовых рукавицах. Человека, который разделил бы для него мир на добро и зло, на «правильное» и «неправильное», а он должен был запомнить, но теперь уже самостоятельно, и это пугало его до глубины души. Он не мог подобрать этому слов, правда, явно не тех, которые могли заставить кого-нибудь это понять, не тех, которые не звучали бы жалко и уныло. Вот поэтому, когда Зейн до него допытывался, он держал рот на замке и напоминал себе, что хороший охотник не трепался о чувствах, поэтому и он не собирался этого делать, и всё на этом.

***

Он чувствует что-то на своём лице: наверняка какой-то монстр, от которого ему нужно избавиться, прежде чем он лишит его крови или костей, или всей чёртовой жизни, но когда он тянется к нему рукой и царапает ногтями, он не чувствует там ни плоти, ни волос, ни слизи, ни экзоскелета, ничего, что на ощупь могло напоминать существо: просто гладкий и твёрдый пластик, знакомый материал, но радости в этом мало. Он продолжает тянуть, знает, что это плохо, но что-то тёплое и сухое хватает его за запястье, останавливая.

— Нет, нет, не снимай маску, она тебе нужна. Ты знаешь, где ты?

На одно ужасное ошеломлённое мгновение ему кажется, что если он откроет глаза, то окажется, что он вернулся во времени, назад в белую комнату, где медсестра мягко скажет ему, что его родители не выжили, и что он не должен пытаться заговорить, а затем ему придётся ещё раз прожить то же десятилетие, снова и снова совершая те же ошибки.

Мгновение проходит, перед глазами вырисовывается обстановка, на сетчатке мелькают черные пятна, когда он часто моргает, пока перед глазами не начинает рассеиваться алая пелена. Шипящий звук принадлежит концентратору кислорода, который подсоединён к маске на его лице, и уголком глаза он видит статическое воздушное движение насоса, который закачивает воздух в его лёгкие; больно, словно внутри него раскалённые докрасна угольки, которые ранят нежную ткань, а насос их раздувает с каждым движением. Он хочет избавиться от аппарата, но прекращает тянуть, когда ему приказывает властный голос, и он заставляет себя медленно и глубоко вдыхать, игнорируя болезненное ощущение в горле.

Над ним возвышается облицованный плитками потолок, белый и немного облупившийся по углам. Флуоресцентное освещение слепит глаза, поэтому ему приходится отвести взгляд, нерешительно поворачивая голову в сторону и издавая задушенный болезненный звук, когда движение напоминает ему, как что-то разорвалось в его шее, когда демон, вселившийся в Сташу, заставил его посмотреть на Гарри-

Гарри здесь. Сидит в слишком маленьком для него больничном кресле, зажав меж коленями ладони и опустив голову. Он не поднимает взгляда, когда Луи хрипло его окликает.

— К твоему сведению, — слышит он справа, — именно об этом сумасшедшем дерьме я тебе вчера и говорил. Но, видимо, я не достаточно ясно выразился. — Помимо лёгкости, которую Найл пытается придать своему тону, в нём слышится знатная доля страха и злости, и это отрезвляет, ещё больше, когда Луи — осторожно — поворачивается в сторону его голоса и видит, насколько измученно и разбито выглядит парень. Его глаза покрасневшие и подпухшие. Он кусал ногти; местами пошла кровь.

— Гарри, — пытается сказать Луи, поднимая руку, словно пытаясь сказать: вот он, держите его.

Найл его игнорирует.

— Лиам разговаривает с полицией, стараясь не дать им повесить на вас умышленный поджог. Я решил провернуть аферу со страховкой, но пришлось собственноручно заниматься делом. Слишком уж Лиам честный, — хмурясь, он качает головой. — Ох, и если тебе интересно, мы с Лиамом следовали за вами по пятам, и слава, блять, богу.

— Что, — начинает Луи, но Найл поднимает ладонь, и он замолкает. Выражение на лице парня не на шутку его пугает.

— Не пытайся говорить, твоё горло повреждено из-за дыма. Хочешь знать, что произошло?

Легонько, до раздражения боязливо, Луи кивает. Он бросает красноречивый взгляд в сторону Гарри, надеясь, что это донесёт сообщение.

— Мы и до него доберёмся, — произносит Найл. — В общем, как я и говорил, мы с Лиамом сидели у вас на хвосте. Может, около получаса. Было бы быстрее, если бы Лиам не был за рулём, ты же его знаешь, всегда нудит из-за чёртового ограничения скорости. В общем, после твоего драматичного удаления, мы ударили по педалям. Представь себе моё удивление, когда мы доехали до дома и увидели, что он полыхает. Знаешь, такого исхода совершенно никто не ожидал и не планировал, особенно если учесть историю этого демона. — Луи не нравится саркастический и раздражённый Найл. Он осознает, что пытается спрятаться от его обжигающего взгляда, жалящего голоса, и ненавидит себя за это, потому что Найл прав, и до ужаса отчётливо он чувствует, как глаза жгут и слезятся, и он начинает яростно моргать. — Поэтому Лиам, этот самоотверженный и благородный мудак, бежит прямо туда, чтобы тебя отыскать, рвётся мимо пожарных машин и, знаешь, настоящих пожарных, а я сижу, как идиот, потому что не могу бегать, что, между прочим, я мог бы сделать, если бы ты не был таким блядски суицидальным тупым ублюдком. В общем, так прошло где-то около получаса, и за это время я уже успел смириться с мыслью, что ты отбросил коньки, может, и Лиама за собой потянул, а потом вот этот... — он кивает в сторону Гарри, — ...выходит, волоча за собой вас обоих. Лиама тащит на плече, а тебя — на руках. Ты выглядел, словно то ещё пугало, и да, ещё и не дышал. Потом он позвал парамедиков и ошивался возле тебя до тех пор, пока тебя не воскресили, а затем убежал обратно в дом за бабушкой. Которая, к слову, умерла. — Слова жёстко звучат в воздухе, и Луи чувствует, как хмурится его лицо. — В общем, с тех пор он не произнёс ни слова, впал в какой-то ступор, так что если тебе удастся его как-нибудь разговорить, то это было бы просто замечательно. Оу, и Лиам, кстати, получил дохера ожогов второй степени, пока тебя искал. И демонический паренёк тоже, но он никого к себе не подпускает. Вот, на этом всё. Но ты оклемаешься, кстати, просто обычные ожоги и дымовое отравление, но врачи волновались, не повредился ли твой мозг, поскольку не знали, как долго ты не дышал. Ещё вопросы?

Луи слабо качает головой. Она мертва она мертва она мертва, звучит в его ушах, а затем не дышит не дышит, а затем снова она мертва. Стойте. Чёрт, у него есть вопрос. Он слабо машет, не уверен даже, на что это должно указывать, но Найл, кажется, его понял, поскольку тянется к его кислородной маске и говорит: «Давай, только покороче», и затем оттягивает её от лица.

— Сташа? — хрипит Луи. — Ещё кто-то пострадал?

Найл опускает маску на его лицо и качает головой, выражение мрачное.

— Снова пропала, — говорит он, — и нет. Спасибо, блять, богу.

Слышится звук открывшейся двери, и Найл поворачивается.

— Да, он проснулся, — говорит он, — спасибо. Но мне кажется, что ему больно. Лу? — Луи кивает. — Думаю, если вы вколете ему морфин, то он это оценит. — Луи снова кивает. Он хочет не чувствовать. — Его давление несколько раз подскакивало, но не сильно, да и я вроде как его утомил, так что не стоит об этом волноваться.

Медсестра крутится вокруг него и делает отметки в блокноте, а затем подсоединяет трубочку с морфином, которой он не заметил, и он отсчитывает секунды, в течение которых его поглощает тьма.

***

Просыпаться снова, снова и снова чем-то напоминает дежавю. Каждый раз он продолжает засыпать спустя минуту после пробуждения, а когда ему, наконец, удаётся остаться в сознании больше нескольких минут, он видит, что в палате уже стемнело, а на прикроватном стуле по-прежнему сидит сгорбленная фигура.

Он сглатывает; чувство такое, словно ножом по горлу, но боль немного притупилась, и когда он испытывает свой голос, выясняется, что он в состоянии воспроизвести довольно ясный звук. Он мгновенно приободряется, но затем на него накатывает волна тошноты, от осознания того, насколько часто он оказывается в таких ситуациях. Так или иначе, она продолжает его сюда упекать, словно это какая-нибудь игра — а так оно и есть, понимает Луи. Он просто часть игры, и она загоняет его в те же углы, снова и снова, а его игральная фишка недальнозоркая и беспомощная, способная просчитывать только один ход за раз.

Силуэт рядом с ним — Гарри, понимает он — немного вздрагивает, легонько выдыхая и чмыхая. Луи прокашливается, и фигура Гарри замирает, волнами излучая напряжение. Если бы Луи мог, если бы у него была энергия, он бы сел, встряхнул его за плечи и потребовал: «Объясни».

Сейчас же может только прохрипеть: «Какого чёрта?», и надеяться, что его мысль ясна.

Следует тишина, подчёркнутая ритмичным и раздражающим писком монитора и шумом кислородного устройства, и на секунду кажется, что он может расслышать даже звук ресниц Гарри, когда он моргает. Приглушенный свет просачивается из коридора и отражается в его огромных темных зрачках.

Объясни, пытается сказать он лицом.

— Прости, — шепчет Гарри, и Луи такого совсем не ожидал. Если бы он не лежал, то пошатнулся бы. — Блять, мне так жаль, я... Боже, я даже не знаю, откуда начать, — его голос настолько разбитый и несчастный.

Да пошло оно всё. Луи стягивает кислородную маску. По ощущениям всё нормально, лучше, чем в прошлые разы, когда он вот так просыпался. Он концентрируется на том, чтобы чётко произнести каждый слог:

— Всё это время ты на неё работал.

— Нет, — настаивает Гарри, — нет, всё совсем не так, прости, пожалуйста.

Луи его игнорирует, пару раз глубоко вдыхая, прежде чем продолжает:

— Но как ты тогда от неё избавился? Она тебя отпустила по доброте душевной? Или вы заключили сделку, что ты доставишь меня прямо к её порогу и будешь прощён? Вся эта сопливая история была враньём. — Он пытается перестать кашлять и глубоко дышит через маску.

Когда он снова поднимает взгляд, то видит, что Гарри согнулся в три погибели, выражение на лице жалобное и нахмуренное.

— Нет, не была, — надломлено говорит он. — Богом клянусь, я говорил тебе правду, я не знал, что это была она. Прости, прости, — продолжает бормотать он, уставившись на пол и слегка раскачиваясь, кажется, сам того не замечая.

— Я уже по горло сыт этим загадочным дерьмом, — хрипит Луи, — и мои лёгкие не хотят, чтобы я говорил, поэтому тебе придётся объясниться.

Гарри бормочет что-то нечленораздельное, всё ещё разглядывая пол.

— Что? Громче говори, я тебя, блять, не слышу. — Под хрипом кислородной маски Луи распознает свой собственный тон, одновременно и непривычный, и знакомый, хотя он не уверен, где его слышал. Странно, но ему хочется от него спрятаться, невзирая на то, что он сам его издаёт.

— Её зовут Каролина, — громче говорит Гарри и трясётся, как осиновый лист. Его голос едва слышим поверх шума больничных аппаратов. — Это была Каролина. Клянусь, я не знал, что ты искал именно её. То есть, я начал догадываться, но подумал, что у меня просто паранойя, знаешь, постоянно начеку. Много демонов подходят под это описание, я не хотел, чтобы именно этот оказался ею, прости. — Луи борется с внезапным сильным импульсом сдвинуться ближе к боку кровати и протянуть руку, чтобы успокоить парня. Но импульс проходит, немного его утомляя.

— Кто такая Каролина? — хрипит Луи, хотя думает, что знает. Ему просто нужно услышать от Гарри.

Тот выдыхает, медленно, протяжно, с контролем, и снова закрывает глаза, лицо бесстрастно.

— Мой босс, — говорит он, — хотя, э-э, даже больше чем просто босс, она мой... была... моим, ну вроде как наставником. Наверное, именно так она себя называла, — он явно пытается не дать голосу дрогнуть, и что-то внутри Луи начинает болеть, но это не та боль, как бывает от полученных травм или болезни.

Он кивает, говоря: продолжай.

Гарри молчит на протяжении нескольких длинных минут; когда он продолжает говорить, то загробным и мрачным тоном, тем, который время от времени прорезался в разговорах, а Луи интересовался, что служило причиной тому, что Гарри явно уносился мыслями куда-то далеко, пока формировал слова. У него до ужаса апатичный голос, такой, словно из него высосали всю жизнь.

— Она не, э-э, не заключила меня в ловушку или что там ещё. Думаю, она просто ожидала, что я выполню её приказ. Который я, ну, — с губ Гарри срывается безрадостный горький смех, от него пульс Луи снова учащается. — Она не особо-то и ошиблась, да? Я собирался, — снова повторяет: — Я собирался.

— Я не... я не знаю, как объяснить, мне очень жаль. Ты должен держаться от меня подальше, мне нельзя доверять. — Внезапно он всхлипывает, сотрясаясь всем телом, и прячет лицо в изгибе локтя, а плечи начинают дрожать.

Луи в абсолютной растерянности — он не смог бы ничего сказать, даже если бы горло не болело, думает он. Глубоко внутри он знает, что страх, который он видит, подлинный. Гарри в ужасе.

— А ты проверь, — хрипит он. — Останься. Поговори.

— Ладно. — Гарри вытирает лицо; кожа припухла и покраснела, но глаза сухие, когда он поднимает нерешительный взгляд, словно желая убедиться, что правильно расслышал Луи. Тот кивает. — Хорошо. Э-э, спасибо. Я не знаю, откуда начать-

— Ну, неплохо бы начать с начала, — говорит Луи. Не стоит ему говорить; половина согласных получаются немыми, словно воздух.

Что-то похожее на улыбку трогает губы Гарри.

— Ну, тогда это надолго. — Луи жестом указывает на окружившие его аппараты и вздёргивает брови в немом укоре: «А куда, ты думаешь, я уйду?». Снова появляется намёк на ямочки, всего лишь на долю секунды.

— Справедливо, — говорит он. — Тогда с самого начала.

Луи смотрит в глаза Гарри, с ужасом наблюдая за тем, как он слабеет, словно физически сжимается в собственном чужом теле, лишь бы говорить ровным, но всё же слабым голосом.

— Прежде я рассказывал тебе о своей сделке, поэтому эту часть я пропущу. В общем, сестра поборола рак, у меня было десять лет в запасе, и затем... затем я отправился в Ад. И, э-э, я не уверен, что смогу описать, каково это, потому что я не думаю, что у меня было хоть малейшее о нём понятие, когда я был ещё человеком. Я думал, что в общих чертах понимал, что такое боль и так далее, особенно наблюдая, как через неё проходила Джемма, но, э-э, оказалось, что я не понимал. Совсем не понимал.

— Есть одна, ну, особенность, если говорить о боли. Она поглощает абсолютно всё. Всё связано с ней. Это словно... — Гарри замолкает на мгновение, глядя сквозь Луи, далеко в пространство, словно разглядывая внушающий благоговейный трепет вид, или что-то ещё страшнее, что мгновение спустя заставляет его сомкнуть глаза, лишь бы не видеть, и продолжает говорить: — Когда единственное, что в течение долгого времени было тебе знакомо, это боль, от которой ты не мог уйти, лишь она была в твоих мыслях, то всё, что тебя волнует, это лишь как её избежать, понимаешь? Ты делаешь всё что угодно, лишь бы от неё избавиться. Совершаешь такие поступки, на которые никогда не подумал бы, что способен.

Луи кивает. В какой-то степени он понимает. Он знает, что такое бежать так, словно за тобой гонится стая Адских псов, знать, что если ты остановишься на секунду, они разорвут тебя в мгновение ока; ему знакомо то ощущение, когда все твоё существование сужается до двух точек под названием «боль» и «меньше боли», и при том последнее — всегда временное состояние, что-то, что у тебя в любой момент могут отнять. Кажется, единственное, что ему известно, это как ускользать из смертельно опасных ситуаций, как жульничать, как правдами и неправдами выбираться из могилы, которую он сам себе роет. Брать, бежать, прятаться. Как продираться сквозь хаос, пока он сам не станет его частью.

— Мне... — Гарри пару раз глубоко вдыхает, закрыв глаза. — Мне дали шанс освободиться, и я им воспользовался. Мне было плевать на всё, кроме того, чтобы больше не болело. Кажется, тогда прошло около десяти лет. Не долго, но я был... не знаю. Мягкотелым. Наивным, точнее.

— Я кому-то приглянулся, — продолжает он, а Луи не знает, что именно это означает в Аду. Он не хочет думать о том, как ребёнок торгуется своей душой ради спасения жизни сестры и о том, как его подвергают боли до тех пор, пока он не перестаёт быть человеком. — А именно своему босу. Меня ей, э-э... поручили, думаю, хотя её могли и попросить, — он пусто смеётся.

Луи склоняет голову.

— Поручили? — спрашивает он, не снимая маски.

Но Гарри вроде как его расслышал.

— Чтобы меня пытать, — отвечает он тем самым безжизненным тоном. — Она была довольно... опытной.

Непрошеные картинки того, как Гарри кричит от боли, связанный и обездвиженный, невольно проскальзывают в мозгу Луи. Увиденное посылает по телу дрожь, и в желудке тугим узлом скручивается боль. Гарри какое-то мгновение молчит, уставившись в пространство, одна рука ритмично сжимает бедро, наверное, до боли. Он не здесь, не совсем; Луи редко за ним такое наблюдал, но узнаёт состояние: это словно шок от того, когда ты впервые осознал, что окно, прорезанное в соседнюю комнату — на самом деле зеркало, и твоё собственное отражение так сильно тебя пугает, что ты чуть ли не вскрикиваешь.

— В общем, — продолжает Гарри несколько громче, — я ей пришёлся по вкусу, и спустя некоторое время она начала предлагать мне... кое-что. Сказала, что ей нравится моя сущность, и что если я захочу, то она может потянуть за ниточки и достать мне лёгкую работу в качестве её подручника. А всё, что мне нужно было сделать... то есть, неважно, в общем, это просто...

Следует очередная ужасающая затяжная пауза. Луи смотрит на сгорбленную спину юноши, которая теперь кажется ýже, чем ему показалось при их первой встрече. Сколько времени прошло с того момента? Месяцы, не меньше. Он не знает сколько именно. Он несмело отрывает руку от железного перила кровати и тянет к парню в желании утешить, но когда рука почти его касается, Гарри сильно вздрагивает, сильнее вжимаясь в стену и съёживаясь, подтягивая колени к груди и скрещивая руки.

Оу. Внезапно Луи очень уверен — у него были подозрения, но он отодвинул их в сторону, — что он не хочет слушать остальную часть истории. Но он должен. Его одолевает чувство, что он в одном шаге от понимания чего-то очень важного. Он начинает тянуться к маске, чтобы сказать: «Я не причиню тебе боли», но сглатывает слова и молчит, плотно поджав губы.

Спустя какое-то время — минуты, часы, он не уверен, он не может считать пиканье монитора, слишком сосредоточившись на трясущейся у кровати фигуре, — Гарри выпрямляется, медленно, словно это отнимает слишком много сил.

— Я не мог ей отказать, — говорит он, словно из него это клещами вытягивают, заодно разрывая на части. — В общем, прости. Вот в чём было тогда дело. Я замер, я просто... я ничего не мог сделать, не мог, только не тогда, когда там была она. Мне так жаль, так жаль, — он разражается громкими всхлипами, пытается сдерживать до тех пор, пока они не прорываются, и Луи беспомощно на него смотрит и думает ты был всего лишь ребёнком. Просто чёртовым ребёнком.

Я всё понимаю, хочет сказать он, но молчит, и не возражает, когда Гарри качает головой, явно пытаясь прийти в себя, и три раза жмёт кнопку на трубке, которая подаёт морфин, бормоча «тебе нужно поспать», и шатко шагает в сторону двери. Без него комната каким-то образом кажется ещё громче, и Луи пытается разгадать загадку, пока тягучее и густое ощущение медленно разливается по конечностям.