Часть 2. Глава 14

Когда субару, хрустя покрышками по схваченному настом строительному сору, согласно отправленной Славиком карте, оказался в точке «икс», с условных небес сыпалась ледяная крупа, шквальные порывы заплутавшего среди опор сквозняка трепали брезент, намотанный на прутья арматуры, а видимость резко упала до критических показателей.

Точку Виктор опознал издалека: по брошенным спецавто, шероховатой мгле, характерным предупреждающим лентам и астральным ограждениям, отчего-то видимым и на физическом плане бытия.

Борцов поблизости не наблюдалось.

Возможно, стражи правопорядка кучковались на пятачке замороженной стройки, притулившейся под сенью эстакады футуристичным слоновьим кладбищем или полем брани древних исполинов.

Недостроенные бараки, потихоньку крошась и осыпаясь, напоминали полуистлевший остов хтонического монстра, внезапно околевшего вокруг циклопических столбов, расписанных граффити. Шерхан притормозил у заграждения, смиряя спазм в желудке — естественную реакцию организма на вторжение чуждых параллели сил.

Иная физика коробила среду, играя на разности потенциалов, как на домбре: щипала метафорические струны, раскаляя тросы системы стабилизации.

Завиток эстакады вибрировал, грозя вот-вот треснуть. Пёстрое граффити призывало остановиться и, чуть выше, сойти с ума. Шириханову отчаянно хотелось курить, а лучше — свалить с линии огня, но вместо этого борец мягко тронулся по замусоренной дороге в направлении съездов, рассматривая окрестности в поисках оперативной группы.

Шоссе, огибая индустриальные руины, сочившиеся лепестками империла, сворачивало вправо, аккурат вдоль поваленного бетонного забора. Возле горном полыхавшего бака грелись несколько бродяг, тотально равнодушных к разверстым небесам. Виктор опустил стекло: «Эй, сердешные! Мусоров... в смысле, падальщиков не видали?», — на что бурый, похожий на медведя тип в свалявшейся меховой шапке указал замотанной детскими колготками рукой вдоль по дороге. Остальные «сердешные» безучастно пялились в огонь, притоптывая по обломкам кирпича в унылом ознобе.

Шириханов сморщил нос, поднимая стекло. Сквозняк заносил в салон ароматы горя и безумия, с объективной реальностью не имевшие ничего общего.

Гости из теневых параллелей исправно отравляли ментальный план характерным зловонием, следы которого, по идее, нейтрализовала штатная морализация. Та самая, которой Шерхан исправно сторонился. Славик регулярно капал на мозги напарнику, призывая проходить процедуру хотя бы раз в сезон. Виктор хмыкнул: интересно, что сказал бы Волохов, узнай он настоящий «масштаб трагедии».

Сизая крупа сыпала всё гуще.

Переобуться Шерхан не успел, и летняя резина дорогу держала неуверенно. Пришлось сбросить скорость. За выгороженной стройкой тянулись к границам Уровня облупленные высотки старого завода, где за слюдяными квадратами бельмастых окон теплилась иллюзия жизни. Полоса конструкций и колец, лишь чудом не обратившаяся ещё в очередную зону отчуждения под глухим заслоном щитов.

Дворники гоняли по лобовому стеклу назойливую седую крупу. Промзона вдоль обочины курилась мерклым перламутром, болезненным разливом аур и вихрившихся водорослями цветных потоков, которых прежде Шириханову не доводилось наблюдать вне дежурств. Модифицированное зрение, как и условный допуск, видимо, активировались самостоятельно, в ответ на дестабилизацию среды.

Борец обнаружил следы оперативной группы под карнизом первого восходящего витка: казённые «хаечи» притёрлись боками, точно пара слепых щенят.

«Два щенка щека к щеке грызли щётку в уголке», — подумал Виктор мрачно, бросив «субик» прямо посреди съезда. Сотрудников, приехавших на спецтранспорте, как и напарника, не наблюдалось. Зато воздух тёк пластами, марлево сгустившись до состояния видимости.

Всеслав вынырнул откуда-то сбоку, из-за запылённых, припудренных снегом зарослей полыни, вымахавших в человеческий рост.

— Здоров, конопатый, — приветливо осклабился Шерхан, разглядывая сизое от холода лицо колдуна. — Припекает сковородка?

— Слышь ты, актёр разговорного жанра... — огрызнулся Волохов, приплясывая на месте. Форменный пиджак и дутая ветровка от сквозняка не спасали. — Нашёл, блин, время.

— Ладно, das hilft mir ja nichts, помнишь, да? — усмехнулся примирительно борец, тоже подмерзая, несмотря на утеплённую толстовку. — Чего тут у вас? Утечка газа?

— Мозгов твоих утечка, — нервно отбрил Слава. — Чё, братка, не чуешь?

Волохов многозначительно мотнул растрёпанной башкой куда-то вбок. Над полукружьем эстакады курилось облако угольной пыли. Виктор усмехнулся:

— Ну, и дальше? — протянув сигарету заиндевевшему напарнику, уточнил он, прикуривая в горсть.

— Дальше... А дальше он требует тебя. На разговор. И никого не подпускает. Вон там — первый рубеж. — Судя по жесту, рубеж пролегал шагах в трехстах правее, аккурат под кольцом. — Оттуда и... беседуем.

Виктор недоверчиво присвистнул.

Тлетворный привкус измерений, в учебной литературе Статута именовавшихся теневыми параллелями, естественной средой Девятки, туманил голову, разъедая слизистые хлорными парами. В горле моментально пересохло. Морозная крупа стегала по лицу.

Со стороны дороги подбежал осунувшийся Брэдис в долгополом тёмном пальто. Русые волосы, ассиметрично выстриженные подобием каре, трепал шальной сквозняк. Дважды поскользнувшись на промерзавшем наледью снегу, экзорцист беспощадно поносил непогоду и «проклятых бесов».

— Привет... Долго же ты... — пепельные брови сошлись на переносице.

— Резина летняя, — пожал плечами Виктор, разглядывая колдуна с плохо скрываемым недоумением. Брэдис посинел и явно нервничал, несмотря на амплуа и опыт. — Чуть с дороги не улетел, — лицо потихоньку теряло подвижность, подмерзая. Шерхан сердито растёр щёки, исправно дымя закушенной сигаретой и уже покашливая. — Чё к чему?

— Плохо дело, — отозвался полиловевший экзорцист. — Демон, погань, сильный. И прёт напролом, хотя колдунов в округе нет. Проверили. С ничего пролез.

— Фигово, — оценил, мрачнея, Шириханов. — Проклятий тоже не было?

— Тут ткань слабее, — Ивар поморщился, глянул на Всеслава.

Тот теребил бороду и счастливым тоже не выглядел:

— Всё империл. С полвека назад погост был... потом Сантэри-Боро, упырье гетто. Гули, — Волохов брезгливо сплюнул в присыпанный ледяной крупой асфальт, ёжась от холода. Короткая дутая куртка уже обметалась по складкам белой пемзой снега, а золотисто-медовые волосы будто поседели. — От Синедриона пока никого, хотя надо бы вызывать...

— На поминки позовёшь, — предложил Шерхан злорадно, всё острее ощущая в искристом холоде привкус тухлых яиц и жжёной резины. — Чего встали тогда? Идём, побалакаем!

— Только не увлекайся, кошак, — тихо и по-русски попросил Слава, зыркнув искоса на уставившегося в пегое сгущение вверх по эстакаде Брэдиса. — На рожон не лезь, ладно, брат?

— Не лечи, княже, не вчера родился. — Виктор отшвырнул окурок и проворной, проскальзывающей походкой устремился к рубежу.

— На поводу у него не иди, — увещевал на ходу поскакавший следом Ивар, зажимая спрятанными в карманах кулаками трепещущие полы пальто. Всеслав тоже не отставал, тихонько ворча ругательства под нос. — Помни, тебя тут вообще быть не должно!

— И чё мне, кустиком говорящим прикинуться? — оскалился через плечо борец. —Если бес сам меня позвал...

Очередную разрисованную пёстрыми моськами бетонную опору караулили Томрад с Людвигом и спецгруппа, обвешенная крестами, как лоток церковной лавки. Макэвана Шерхан среди них не увидел. И, поздоровавшись за руку с мрачными коллегами, глянул вдоль полотна.

Потоки завивались инистым клубком, грязным пухлым веретёнцем, иглой прошивавшим границу Уровня. Совсем почерневший лицом Томрад прочистил горло, но промолчал, избегая смотреть в глаза. Людвиг вопросительно вздёрнул белёсые брови в ожидании распоряжений.

Виктор невольно присвистнул под впечатлением от открывшейся взору картинки. Дальше, насколько хватало видимости сквозь льдистую метель, вились концентрические окружности угольной пыли. Демон, точно в коконе, висел в центре, под защитой серой мглы, рассеивавшейся над эстакадой грозовым облаком. В высоту импровизированное атмосферное явление составляло метров пятьсот.

— Е*а-ать, — протянул Шириханов.

— Не надо, — буркнул Слава, остановившись за левым плечом напарника. —Лучше выгони...

— Юмораст, блин, — оценил Шерхан, рассеянно поддёрнув поникшие вихры. — Ладно... Погнали, да? Подойду поближе. Сети приготовьте. — Ивар, продолжая хмуриться, всё же кивнул. — Узнаю, чего эта тварь хочет...

— Нашёл загадку, — скривился Волохов сердито. — Смерти твоей, тигра.

— Тада пребьётся.

Шириханов подмигнул напарнику и, подтянув неумолимо сползавшие штаны, вышел в сплетаемый скользящими тенями круг, задрав потяжелевшую от фоновых шумов башку. Неразличимый для людского уха немолчный гвалт забивал череп ватой и исподволь парализовал сознание. Виктор перекрестился, оглядывая вибрировавшие силуэты внезапно потерявшей материальность округи.

Мгла искажала очертания, сплетая новый узор бессвязных, рваных образов, как будто борец угодил в портал, оборвавшийся в междумирье.

«Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «прибежище моё и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю[1]... — тихо прошептал Шерхан совсем охрипшим голосом. Демон — аморфное сгущение перетекавшей искрами энергии — распахнул оранжевые зенки. — Vade retro, satana[2]...».

Бес услышал. Потоки завивались обрывками шуршащей органзы.

— Я здесь, — выкрикнул борец, разглядывая смутное создание. Мусорного он напоминал лишь вьющейся мошкарой, помехами, рябящими внутри абриса условной фигуры. — Шириханов Виктор, тот, кто загнал самозваного дьявола в дарёное кольцо. Что дальше?

— Ты не он, — раскатисто грянуло из тучи. — Тот был смертный...

— Другого не будет, — отрезал борец, невольно стискивая кулаки. Пробиравшиеся в голову ехидными червями мысли кололи самообладание, прогрызая дыры в поднятом ментальном блоке. — Чего ты хочешь?

— Как интересно! — вдруг развеселился демон. — Смертный, ты что, душу заложил...?

— Ё*у дал, рогатый? — ошалел Виктор, подбираясь. Тварь медленно материализовывала подобие антропоморфной туши, грузно нависавшей над запрокинувшим лицо борцом. — Я...

— Я хотел взглянуть, что за создание рискнуло поглумиться над одним из моих братьев, — перебил демон, проявив из мглы рваную пасть провалом в преисподнюю. — Теперь я вижу... Хочешь знать, что именно?

— Я хочу, чтобы ты убрался восвояси, — огрызнулся Шерхан, чувствуя косой оскал. И бешенство, подпитываемое тревогой. Что-то в ехидном рокоте его... смущало. — Или парни скрутят и тебя.

— Они не могут, — легкомысленно отмахнулся мраком бес. — Иначе не выполнили бы моё требование. — Борец скрипнул челюстями. Тьма в черепе разрасталась плесневой грибницей. Тварь как-то умудрилась запустить щупальца ему в мозг и теперь осторожно поддразнивала синапсы воображаемыми коготками. — С тебя сняли защиту Статута и благословение Церковного Суда, — прошелестел сухими листьями по могильной плите вкрадчивый голос. — Ты должен был сгореть, ступив за круг... Твои коллеги этого не знали? Или нарочно подставили тебя? — Ответить, даже мысленно, Шерхан не смог, грызя губы от разламывавшей башку боли. — Но ты теперь другое, под стать прочим... Я думал утащить тебя в наш мир и разорвать на части... но теперь!

— Я православный, — огрызнулся Шириханов, пятясь. Сумрак уплотнялся, растекаясь акварельной кляксой за плечами обретавшего плотность беса. — Пока на мне крест...

— Ты был на исповеди почти сто дней назад, — напомнил демон. — Даже если бы твой бог мог что-то мне противопоставить... тебя ждёт седьмой круг, разве нет?

— Он для насильников, — по подбородку зазмеилась, пачкая щетину, кровь. Шерхан понял, что прокусил губу заострившимися, уже не человеческими зубами.

— Тебе тоже подойдёт, — глумливо заржала тварь. — Озвучить, почему? Ведь ты и сам об этом знаешь, бывший смертный...

Сквозь пепельный туман, оглушительно рыча, в пульсирующий круг влетел огромный чёрный мотоцикл. Долговязый, тощий байкер, им управлявший, заложив по льду опасную дугу, остановил железного коня аккурат перед борцом и, отстегнув шлем, обернулся. Убранные в узел волосы искрили, бледное лицо потемнело ирреальным кружевом пробиравшегося снизу мрачного узора. Глаза горели золотом.

— Что ты творишь, придурок?! — прорычал кроссмен, глуша мотор. Шерхан отчего-то совсем не удивился, увидев длинные упырьи зубы. Аура взорвала пыльный тюль мглы слепящим многоцветьем. — Кто санкционировал контакт?

— Статут, — огрызнулся Виктор, испытав реальное облегчение, когда астральный щуп выскользнул из раскалённой головы. Жуткий мужик накрыл их обоих перламутровым блоком, отсекая взвывшего сиреной беса, бесплодно шарахнувшего хрустально-тонкий купол пепельной волной.

— Тебя отстранили! — рявкнул кровосос.

В легкомысленной белой толстовке с капюшоном и светлых парусиновых штанах он выглядел здесь неуместно.

— Да кто ты, бл*дь, вообще такой?

В круг впрыгнуло ещё штук семь мотоциклов, раскрашенных вязью защитных знаков и искрящих магией.

Шерхан попятился, припомнив городской фольклор про Дикую охоту — банду мотоциклистов, отлавливавших буйных бесов, рехнутых колдунов и прочую сволочь. А потом он вспомнил припаркованные у здания Сатута байки. Шпорк на предложение дать ориентировки, помнится, реагировал крайне неоднозначно. И теперь Виктор заподозрил сразу несколько причин. Для начала: работали парни бойко, лупя тварь зарядами и огненными бичами...

Золотоглазый, смахнув со лба выбившиеся из узла пряди, спешился:

— Здесь разгрузочный узел двух несущих энергоинформационных магистралей параллели, — прорычал тяжёлым голосом он. Взгляд полыхавших сваркой глаз прожигал насквозь. Костистое лицо напоминало мраморную маску, очень злую и жестокую. — Вы должны были изолировать демона и организовать отток напряжения, а не вести с ним переговоры!

­— Он почти прорвал мировое полотно! — возмутился Виктор, разглядывая подданного с растущим недоверием: слишком уж ярко полыхала аура и многочисленные цацки от колец до пирсинга.

— Убив тебя, он бы не остановился, — длинные узкие пальцы кроссмена искрили, концентрируя заряд. — Твоё сознание сейчас слишком уязвимо, а воля податлива. Хочешь сохранить разум — дождись окончания трансформации, а потом уже геройствуй!

Борцу очень захотелось попросить у кровососа документы и лицензию, но он сдержался. Не в последнюю очередь потому, что видел код прекрасно и без дополнительных приблуд Статута, облегчавших смертному существование в условиях «терпимой».

И этот код Виктора смущал даже больше, чем вторжение условных «гражданских» на оцепленную борцами территорию. Вампир был очень сильным. С таким уровнем доступа, скорее всего, даже кем-то из Свиты.

— Это что, дело Короны?

— Это — вопрос безопасности столицы изученных миров! — огрызнулся кровосос. — Раз уж оказался здесь, предлагаю поучаствовать.

— Атаман! — донеслось из-за перламутрового пузыря сквозь вой и треск взбесившейся инфернальной твари. — Ты нам нужен!

Названный атаманом оглянулся на кроссменов и тихо выругался.

— На, — вампир швырнул в Шерхана какой-то палкой, на лету выпустившей оранжевую струну огненного хвоста. — Пользоваться умеешь?

— Разберусь, — огрызнулся Виктор, чувствуя, как вьётся бешеной змеёй ухваченная рукоять. — Это хлыст?

— Плеть, — ладони подданного загорелись перламутровым огнём. Сквозь кожу проступали палящим золотом смутно знакомые письмена. Выглядело слишком жутко даже для «гостеприимной» и привычного ко всякому борца. — Постарайся не сдохнуть. Её Величество очень на тебя рассчитывает.

Упругие ленты странного хлыста вились почти не поддававшимися контролю кольцами, с шипением оплавляя явь. Сопротивление выламывало запястье. Шириханов упёрся ногами в осклизлую от наста, подозрительно трескавшуюся землю.

Вампир исчез.

А наверху бутоном белой розы взорвалась ослепительная вспышка. Раскалённый матэриал брызнул в стороны, испепеляя зарябившее молниями кольцо мглы. От воя демона заложило уши.

Громыхнул второй взрыв.

Сквозь спирали ядовитого дыхания преисподней рванулась угольная тень.

Шириханов инстинктивно отмахнул тварь плетью, и демон, обвитый кольцами пламенеющих арканов, прорвавшись сквозь перламутровый заслон, влетел прямо в распустившиеся щупальцами ленты.

Мрак плеснул в лицо кипящей смолой, опалившей мясо до костей.

Виктор, зарычав, отпрянул, но плеть из рук не выпустил. В седой, исступлённой ночи вопли боли сплетались с жутким гоготом. Борец увидел прямо перед собой ликующие алые глаза, оскалился и вдруг взбесился, сам не заметив, как оказался затянут внутрь водоворота, в эпицентр рябящих молниями, варварски разодранных потоков, сплетавших для беса колыбель.

В центре полыхал огонь.

Шерхан успел подумать, что у Короны с Девяткой перемирие, пакт... А ещё, что, вправду, заслужил седьмой круг. В лучшем случае.

И тут какая-то рука дёрнула и вытащила Виктора из спирали чуть не за куртку. Ровно за мгновение до того, как грязное веретено втянулось внутрь себя.

Шерхан упал на колени, закашлялся, выплёвывая вязкую смолу — материальный империл, разъедавший горло.

Золотоглазый вампир стоял рядом, мрачно озирая разгромленную петлю трассы.

— Молодец, не сдох, — заметил он равнодушно, вытаскивая из-за пояса чёрные митенки.

Руки подданного выглядели скверно: кожа спеклась безобразно рубцевавшимися ожогами. Ногти слезли напрочь.

Семеро кроссменов, выписав по выжженной земле пару колец, попрыгали в порталы с проворством призраков, рассеявшихся с первыми лучами солнца. Шириханов поднялся на ноги, протягивая кровососу рукоятку, вновь утратившую хвосты.

— Отвыкай слушать демонов, борец, — посоветовал всё с тем же ледяным безразличием вампир, забирая плеть. Взгляд золотистых, только чуть потускневших глаз потрошил сознание. — Считай, тебе дали второй шанс.

— Чего? — ощерился Шерхан, трогая обваренное лицо.

Подданный пояснять не стал. Пожал плечами, легко поднял валявшийся среди бетонного крошева байк.

— Официально, для протокола, демона нейтрализовал ты. Самооборона. Больше здесь никого не было, — голос, хриплый и тяжёлый, как гранитная плита, гулко отдавался в опустевшем черепе. — Забудь про Дикую Охоту и занимайся своими делами. «Кто не против вас, тот за вас[3]».

— Кто хочет иметь друзей, тот и сам должен быть дружелюбным[4], — внезапно для себя проворчал Виктор, сплёвывая остатки мрака.

Вампир усмехнулся, садясь на мотоцикл. Улыбки Шириханов не ожидал, а потому очень хорошо запомнил. Как и тихое:

— Я пытался.

Шерхан фыркнул, но на этот раз смолчал. И только уставился на собственные руки. Кожа покраснела, но проворно заживала, без бурой коросты или ноздреватой розовой бугристости, какую можно было ожидать после душа из кипящей смолы.

Мутация продолжалась.

Ругаясь, Виктор кое-как выбрался из оплавленной воронки, но до «субика» или засевших под защитой столбов эстакады коллег так и не дополз. Опёрся на какой-то железобетонный обломок и сблевал, игнорируя ржавый оттенок исторгаемой желчи.

Где-то неподалёку орали борцы, ритмично подвывали сирены.

Шерхан, утираясь, оглядел окрестность, пошатываясь самоходным метрономом возле посечённой, точно шрапнелью, ядовитыми астральными сквозняками стены с портретом оскалившего аршинные бивни двухфазного. Стрит-арт был настолько выразителен, что хотелось перекреститься. Облупленная надпись гласила: «За братву!».

Шириханов, пройдя ещё пару шагов, свалился, проехавшись плечом по разукрашенному столбу. Без фоновой защиты Статута и благословения Церковного Суда вампирское облучение и тёмная благодать опустошили организм, начисто спалив естественные блоки.

Столь сильного эффекта борец не ожидал и загрустил под впечатлением: смертная уязвимость, лишённая профессиональных прикрас, болезненно шибала по самолюбию.

— Жизнь — вечность, смерть — лишь миг[5], — пробормотал Шерхан с косой ухмылкой, наблюдая за напарником, инспектировавшим окрестность на предмет трупа. Окликнуть приунывшего Славку сил пока не хватало. — Vita brevis, чтоб её.

Вовремя повернув голову, Волохов заметил под стеночкой тело и, чертыхаясь, перебрался через искромсанные обломки.

— Ох*реть... Живой, тигра? — оскалился колдун, помогая Виктору подняться. — Чё это было... Где бес?

— До машины доведи меня, — попросил невнятно Шириханов, свесив голову на грудь. Слава нахмурился, отрывисто кивнул и, подпирая кореша плечом, двинулся в сторону автомобилей, тщательно выбирая дорожку поровнее. — Курить хочу... Заначка в бардачке.

— Стебель, что ли? — хмыкнул напряжённо Волохов.

— Да чё угодно... главное, покрепче. Сдохну щас...

— Мы тебя полечим, — пообещал Всеслав, жестом отгоняя вызванных на место дежурных шприцов. — В больничку же не надо?

— Пох*р, — привычно отозвался Шириханов, усилием воли подавив очередной выворачивавший потроха спазм.

— Так и думал, — Слава фыркнул, потёр нос свободной рукой. — Ща, братка, потерпи...

— Ты знал, что с меня сняли благословение? — прохрипел Шерхан, не поднимая головы.

Волохов предсказуемо поперхнулся, даже остановился:

— Чего? Ты шутишь?

— Я сейчас похож на шутника? — вяло огрызнулся Виктор, болтаясь на плече напарника.

Князь тихо выругался:

— ...а как ты выжил? Тигра...

Шириханов очнулся на заднем сидении субару.

Волохов как раз открывал переднюю дверцу, отдавая последние распоряжения белёсому Ивару. Плюхнувшись на водительское, Слава проворно пошарил в бардачке, выудил плоский хромированный портсигар, выбрал самокрутку поплотнее и, раскурив, обернулся на тихо постанывавшего коллегу:

— Очухался? Курить будешь?

— Угу, — Виктор неприязненно выпутался из казённого пледа и потянулся за косяком.

Пальцы дрожали. Пищевод и гортань жгло. Лицо сводило.

— Значит, делаем так! — оценив зрелище, постановил Всеслав. — Ты, милый мой, сидишь тут смирно и релаксируешь, а я везу тебя домой... если в больничку не хочешь. Понял?

— А... рапорт? Разъяснения? — затягиваясь, меркло нахмурился Шерхан.

Действие спонтанно выплеснутых в кровь гормонов пошло на спад, а вместе с ним и иллюзия благополучия. Тело бил озноб.

— А чё тут разъяснять? Ты нейтрализовал беса. Действовал по ситуации. Потом зайдёшь в Статут, черкнёшь бумажку. Коньяк будешь?

— Ага...

Волохов, тряхнув растрёпанной медовой копной, выудил из внутреннего кармана форменного пиджака пузатую, характерно поплескивавшую флягу. Отвинтил крышку и, понюхав, протянул Шерхану:

— Давай, за здоровьице! А я пока развернусь...

— Ладно, вези меня, лиса, за горы да леса... — прошелестел Виктор, чувствуя, что снова выпадает из реальности.

— Ну, за горы не обещаю, — крякнул Славик, благоразумно отказываясь от предложения составить компанию. — Ты, главное, не отключайся... Твой сосед на работе?

— Хр*н его знает, — внезапно помрачнел борец. — Веди аккуратнее. Резина.

— Помню, — Всеслав завёл мотор, включил музыку, ожидаемого «Дельфина», отчего в салоне запахло чем-то неживым.

Но Виктор слишком устал, чтобы спорить:

— Aliis inserviendo consumor[6].

— Чё это ты, кошак, опять на каком тарабарском языке заговорил? Уж не вселился ли в тебя злокозненный? — колдун весело зыркнул в зеркало заднего вида, осторожно объезжая гробы спецтранспорта, обвешенные сложными устройствами и шлангами, будто поставленные на колёса алхимические лаборатории.

— Дух латинской грамматики, — Шириханов чихнул, занюхал впечатления рукавом и завинтил фляжку. Полевая анестезия помогала.

— ...не слышал от тебя прежде романских мудростей, вроде...

— Ты многого от меня ещё не слышал, — пожал плечами Виктор, растирая окурок между пальцами.

Сквозь узкую щель приспущенного стекла в салон сочился синтетический сквозняк и шум оцепленного места преступления. Шерхан поморщился:

— Ненавижу зиму.

— Как и всё остальное, — фыркнул Слава.

Под ритмичное бормотание про «выстрелов дым» в глазах неназываемого «его», осколки раздражающе назойливых сирен и хриплых распоряжений группы пост-обработки, прибывшей на место с проворством алчных кобольдов, салон, купаемый встревоженной аурой Всеслава и отблесками рефлекторных фонарей, растворялся в дымном перламутре ускользавшего сознания. Виктор, откинувшись на сидении, вяло похлопал себя по щекам в попытке избежать очередного обморока.

— Я тепло люблю, — хрипло выдал он, устало прикрыв глаз. — Чтоб солнце, голубое небо и прибой... Желательно, без нерп и льдин... — Всеслав рассмеялся, но перебивать не стал, сосредоточенно выруливая на заметаемый снегом съезд. — Хорошо, блин, философствовать да стишки матные кропать, когда под боком море, виноградники цветут и Афродиты бёдрами виляют...

— Чё-то тебя, брат, понесло, — хмыкнул Волохов. Водил он аккуратно: казённые, а тем более, чужие тачки ответственный Славка бить не собирался, а свою заводить ленился, потому привык на дороге не шалить. — Афродиты, матные стишки! Насколько я помню, баб у антиков красивых наперечёт было, не зря ж они пацанов е*али...

— Афродита Урания, бл*дь, небесная любовь, — проворчал Шерхан сквозь неприязненно стиснутые зубы. — Придумали, тоже...

— Да а тебе не пофиг? — примирительно осклабился колдун, пристукивая по рулю в такт агрессивно-меланхолическим руладам.

«...ты забываешь, кем ты был всего лишь пять минут назад,

Твою память разлагает тобой любимый яд[7]...».

Яд разлагал не только память, но и, кажется, само естество. И совсем не тот, о котором сердито начитывал музыкант обличительные строки. Даже названный Атаманом кровосос не так проворно регенерировал кожные покровы, как подсаженная Эрихом проказа. «Бывший смертный» и «седьмой круг» спиралями радиоактивной пыли свивались в оцепеневшем на пороге осознания мозгу. Седьмой круг...

— Живи да радуйся, пока своё очко не щемит, — пробасил Князь совершенно некстати.

— Всё, бл*дь! — прохрипел сердито Шириханов. — Закрыли эту грёбаную тему! Тебя-то куда понесло?

— Чего рычишь, татарин? — удивился внезапной злости Слава, обиженно сопя. — Сам же начал...

— Слушай, Славка, — перебил борец, стиснув лоб ладонью. — В чём смысл? У меня охр*нительная жизнь была и супер-героическая работа!

— Да уж, — колдун рассмеялся, выруливая на объездное шоссе. — Всем неврастеникам на зависть!

— ...хоть кино снимай... — будто не слыша, продолжал Шерхан сварливо и устало. — А мне тошно! Чего мне тошно-то, бл*дь, всё время?

Волохов фыркнул, оглянулся на напарника, чего тот, продолжая вдавливать в лицо основание ладоней, разумеется, не видел. Слава вздохнул, поджал губы и выдал-таки осторожно, с обстоятельной неторопливостью профессионального переговорщика:

— Себя ты, тигра, не любишь. Нет внутри гармонии, вот и результат, — Князь сострадательно поскрёб в бороде. — Давно в церкви-то был?

— Давно, — признал Шерхан со вздохом. — Ох давно, бл*дь! Месяца три, как на воскресной не появлялся... Про исповедь вообще молчу. Батюшка по шее надаёт, когда узнает, чё я устроил...

— Иди к отцу Серафиму, — пожал плечами Волохов. — Он нашего брата хорошо понимает... Служил в тридцать пятой. Сам оттуда, — Шириханов что-то смутно проворчал. И Слава решил быстрее укрепиться на занятых позициях, пока притихшее от усталости, всклокоченное лихо вновь не зарычало. — А то, знаешь, грех, он как распад урана... множит сам себя. Понял, православный?

— Ладно, княже, — вяло отмахнулся Виктор, скалясь. — Ты ещё тут... пофилософствуй, — в голосе вновь проступило раздражение. — Сказал, отогреваться будем, а сам мозги мне делать вздумал, супостат славянский?

— Да погоди, свирепый гунн... здесь тебе не степи. Охолони, я ж по дружбе!

Остаток пути оба промолчали. Волохов сосредоточился на дороге. Шерхан — на обгрызании лопнувшей губы.

На узенькой стоянке возле крытого рынка, под стилизованными витражными куполами напоминавшего пустивший корни, оседлый караван, застрявший среди небоскрёбов, найти парковочное место оказалось непросто. Славка долго крутился, высматривая подходящий пятачок.

Шерхан, разбуженный ворчанием, оглядел высаженные по периметру грабы и вновь закрыл глаз. Предубеждения перед фольклорными анахронизмами, вышедшими из естественной среды обитания отдельного вида, вроде тех же Сидов или подопечных Круга, Виктор не питал. Но и в тематические закутки диаспоры предпочитал заглядывать лишь по долгу службы. Мелькало во взглядах аборигенов нечто смутно тревожившее, неизменно питаемое к незваным гостям.

Колдун пообещал «скоро вернуться» и оставил напарника кемарить под ритмичное негодование пубертатно-категоричного музыканта:

«Кровь по белому снегу пятнами

Из пасти каждого смерть пеною

Для них навсегда останется непонятным

То, что они сейчас друг с другом делали...»

Шерхан осознал, что скрипит намертво стиснутыми челюстями, и волевым усилием расслабил лицо. Борец смутно помнил, как напевал это, бредя сквозь флуоресцентный морок переплетённых улиц после ужина в «Единороге».

Того самого, обильно сдобренного «Огнём Грааля». Того самого, на котором Эрих подмешал бывшему Ангелу отравы, соловьём разливаясь про нежелание присутствовать на похоронах молодняка и прочие сентиментальные благоглупости.

В каком-то смысле, просьбу Виктор удовлетворил: попасть на похороны Хозяину больше не светило. Чьи бы то ни было, кроме собственных.

«Зубы режут стёклами битыми

Лапы топчут землю бешено

У хозяина всё уже давно подсчитано

У хозяина всё давно уже взвешено[8]...»

«Взвешен, измерен и признан недостойным». Мене, текел, упарсин[9]. Очередной Вавилон падёт вслед за Хозяином, империя, созданная Эрихом в Третьей, очень быстро развалится со смертью патрона. Тихий приберёт к рукам ошмётки, как только подчинённые Ривэррэ перегрызутся и ослабнут.

А перегрызутся они обязательно.

Слишком уж обширную сеть сплёл старый паук. Бизнес без него рассыплется лишённой связующего цемента мозаикой, пёстрым курганом блестящих на солнце слюдой тессер, которые и растащат по гнёздам местные плотоядные сороки, что не хуже птеродактилей. Sic transit gloria mundi[10]. Шириханов приложился к фляге, едва оторвав гудящую башку от обивки: «Земля тебе камнем, старик», — подумал Виктор мрачно.

Сожалений не было.

Только ядовитая, отравлявшая нутро горечь. Знакомая и привычная до оскомины.

Шерхан зажмурился, припомнив продолжение: серые глаза, гранёные ключицы, лиловые отметины уж слишком крепких поцелуев на бледной коже, разодранная шея.

Да, грядущая исповедь грозила епитимьей.

Духовник, когда Шириханов каялся в непотребных мыслях, пригрозил отлучить от причастия и назначил чтение Посланий апостола Павла. Напомнить, что «неправедные Царства Божия не наследуют», «ни блудники, ни идолослужители, ни прелюбодеи, ни малакии, ни мужеложники, ни воры, ни лихоимцы, ни пьяницы, ни злоречивые[11]». Короче, в случае Шириханова, без шансов. Существуй на небесах бюллетень с фотороботом не допускаемых — там красовалась бы его фотография.

Вернувшийся с огромными пакетами Славка, проворно загрузив покупки в багажник, радостно оскалился с переднего сидения, протянув напарнику пригоршню аль'киммелы:

— Держи, брат... Погрызи пока, а то зелёный весь!

Виктор не ответил, но эльфийскую вишню послушно забрал.

На парковке дома миловидная мадам с пятнадцатого этажа разгружала фирменные авоськи из соседнего мола, составляя брендированные пакеты изгородью у вылизанного, блестящего покатыми боками седанчика. Вокруг картонной баррикады, волоча отпущенный поводок цвета фуксии, наворачивало круги трясущееся нечто, отдалённо напоминавшее собаку. Очередной результат мутации с кисточками на встопорщенных ушах. Звали существо заковыристо, но откликалось оное на «Фуфу», а лаяло подчёркнуто матерно.

Виктор, передернув плечами, выбрался из салона и тут же тяжко оперся о заляпанную крышу жалобно скрипнувшего субика: борца снова затошнило, на сей раз от визгливого возмущения соседского питомца. Мадам обернулась, приветливо улыбаясь тщательно накрашенными губами. Широко распахнутые холодные глаза смотрели неподвижно, как у фарфоровой куклы:

— Виктор.

— Здорово, бл*дь, — пробормотал под нос борец, машинально отсалютовав пальцами в знак приветствия, даже для себя не определившись, является ли в данном случае «бл*дь» междометием.

— Та самая соседка? — подхватывая напарника под локоть, весело уточнил нагруженный пакетами Всеслав.

— Какая? — нахмурился Шерхан, стараясь удерживать равновесие самостоятельно.

— Ну, ты нахваливал какую-то, помнишь?

— Не помню, — огрызнулся Виктор, сердито покосившись на сладко улыбавшуюся борцам мамзельку. — Но точно не эту. Стервоза несусветная, — потом, припомнив, выскалился вовсе скверно: — И я от неё что-то подцепил...

— Смотрю, тебе уж свет не мил, — фыркнул Волохов, вызывая лифт.

Колдун тоже помахал «стервозе» через плечо. Хозяйка ушастой твари, упрямо оглашавшей гулкий паркинг истеричным тявканьем, кажется, кивнула. Подчёркнуто благосклонно и многообещающе.

— Не знаю, — мутно уставившись в съезжавшиеся створки, пожал плечами Виктор. — Хочется чего-то... А всё, блин, не того...

— Главное, не раскисай! — добродушно усмехнулся в русые усы Слава, разглядывая глянцевый потолок. — В вашем лифте меня регулярно подмывает чё-нибудь отмочить. То ли в угол наплевать, то ли стену поджечь... С чего бы это?

Русоволосый борец шкодливо поиграл бровями. На былинной морде выглядело выражение странно. Шириханов, смерив напарника косым взглядом, всё же рассмеялся:

— Суть плебейская прёт, князь ты мой конюшенный! — диагностировал он со знанием дела, потихоньку оттаивая. — Погоди, если уж громить, то личное имущество, а не муниципальное, ок?

— Ок! Всегда ок. Я ж сколько езжу, ни разу даже не помочился! Хоть бы и спьяну! — прихвастнул Славка, выбираясь из кабины. — Отмыкай свои хоромы, татарва. Потчеваться будем!

— Один момент, ясновельможный! — осклабился Шерхан, копаясь по карманам. Проверил сигнализацию. — О, целочка-то на работе...

— Какая целочка? — не понял Слава, благодушно улыбаясь.

— Да так, — отмахнулся Шириханов, привычно щёлкнув языком. — Сумки на стол ставь... Я щас!

На этом Виктор распахнул дверь и утопал вглубь воссиявшей кобальтом хаты, скинув ботинки посреди едва освещённого коридора. Волохов предусмотрительно разулся в прихожей.

Шерхан тем временем добрёл до туалета и, не включая света, вновь сблевал, на сей раз в унитаз. В холодном полумраке чернота не так пугала, пусть кровавый привкус и отдавал в глотке металлом.

Споласкивая лицо, Виктор цедил проклятья сквозь стиснутые зубы. Ядовитое «ты душу заложил?» крутилось в черепе заевшей намертво пластинкой, глумливо варьируя тональность и нажим, пока ни превратилось в утверждение.

Всеслав, тревожно выбиравшийся из куртки, удручённо покачал головой, но притворился безучастным. Решение проигнорировать больничку казалось ему всё менее разумным. Обыкновенно смуглое, скуластое лицо напарника скверно заострилось и заметно выцвело, будто припорошенные сизым пеплом, неспешно мумифицирующиеся останки. Ожесточённое рычание, доносившееся из ванны, лишь усугубляло поганое впечатление. Волохов пожал плечами, размышляя над вопросом про благословение. Если Церковный Суд лишил Виктора защиты, как тот умудрился выжить лицом к лицу с взбесившимся и даже не натурализованным бесом?

У плиты Шерхана дожидались вакуумные контейнеры: один — с тушёными овощами, второй — со стейком. Рядом белел аккуратный квадрат записки: «Разогрей. Сожжёшь сковородку — убью». Слава удивлённо хмыкнул, стараясь хотя бы сейчас, на время, отключить привычку непрерывного изучения мизансцены — болезненного внимания к деталям, превращавшего жизнь в тревожный калейдоскоп улик и подозрений.

И решил помыть овощи.

В «котле», независимо от сезона, продавали товары на любой вкус. Рынок числился ведьминским и, вроде как, специализировался на колдовских ингредиентах для микстур, притирок, отваров и декоктов. На деле же торговали разным: от костяных амулетов и мумий до специй, трав и овощей.

В прошлый раз Волохов случайно наткнулся на лавку, чью витрину украшала заковыристая вязь памятных орнаментов, а деревянный интерьер — луковые косы, половички и резные истуканы, подозрительно напоминавшие кумиров из идолищной избы.

Ассортимент радовал глаз и обоняние. Первый из четырёх торговых залов целиком посвятили харчам. В том числе, свежеиспечённой сдобе, аромат которой сшибал с ног не хуже тарана. Всеслав умилился, решив адрес запомнить. Как и красавицу-ведьму со светлой косой, закупавшую в промышленных объёмах провиант и снисходительно позволившую донести её громоздкие пакеты до авто.

Всеслав ухмыльнулся, огладив бороду: статью ворожейка напоминала царевну-лебедь, за каким-то чёртом переодевшуюся в джинсы.

В ванне между тем с новой силой хлынула вода. Что-то с грохотом полетело на пол. Волохов, прикинув, не расшиб ли коллега башку о рассекатель, прислушался к свирепым матюкам, изобретательным на зависть всем римским словоблудам. Шириханов, мокрый и сердитый, на ходу с остервенением выпутывавшийся из куртки, возвратился, аккурат когда Слава расчехлял последний контейнер.

В пластиковом интерьере кухни традиционные разносолы выглядели не так уместно, как на стилизованных прилавках в окружении венков и кружевной резьбы, но впечатление производили.

— Говорил придурку, надо шкаф перевесить! Каждый раз затылком бьюсь... — проворчал Виктор в ответ на вопросительно вскинутые косматые брови напарника. И, смерив стол удивлённым взглядом, присвистнул: — Это чё за... тематическая реконструкция?

— Скажи честно, кошак, — рассмеялся Волохов, обхватив недоверчиво оскалившегося Шерхана за плечи, — скучаешь ты по Родине?

— Не уверен, что настолько, — вполне благодушно усмехнулся Шириханов, в нерешительности почёсывая скулу под повязкой. — Это что, сало? И кадушка с огурцами?

— Да-а-а, — пуще прежнего расплылся Волохов в предвкушающей улыбке. — Огурчики с мёдом, тигра!

— П*здец, — оценил Виктор со смешком, косясь на напарника из-под недоверчиво изломанной брови. — Ты чё, княже, под старость лет ностальгию схлопотал?

— Можно подумать, ты по Златоглавой не скучаешь? — ухмыльнулся колдун, весело щуря лазуритом воссиявшие глаза.

— Бог миловал, сиятельство, — задумчиво пощупал стилизованные «кадки» Шириханов. Взвесил на руке одну из бутылей, разглядывая этикетку. — Зубровка?

— Она, — самодовольно подтвердил Волохов, присаживаясь к столу. — Ладно, головорез, завязывай е*ло кривить. Гутарить будем!

— Фантастика, — заржал Шерхан. — Мне нравится твой лексикон!

Вытащив две вилки, стаканы и какой-то здоровый нож, Виктор таки уселся на диване, разглядывая «поляну» в весёлом замешательстве. Всеслав деловито напластал сала, разложил печёную картошку, квашеную капусту и подозрительные огурцы, разлил водку по стаканам.

— Это — колдуны. С мясом, — представил Князь, ткнув ножом в подрумяненные пельмени.

Шириханов покивал, криво ухмыляясь:

— «Алиса, это — пудинг»... Ты что, нелегально в Провал смотался?

— Не, кошак, — ухмыльнулся Волохов победоносно. — Я место знатное нашёл, хорошее место. Всё проверил. Всё, как надо, — и для пущего устрашения продемонстрировал могучий кулак.

Шерхан прищурил глаз:

— О как. Ну, ладно. Погнали тогда?

— Погнали, — одобрил Слава, поднимая стакан. — За здоровьице, м?

— Не чокаясь? — с готовностью предположил Виктор, понюхав золотистое пойло. — Ох, блин!

Водка оказалась мягкой и душистой, не чета давешнему коньяку. Но Шириханов, припомнив кульбиты возмущённого желудка, предпочёл закусить. Медовыми огурцами. На поверку, не такими уж и странными.

— Как дела-то твои? Чего делать думаешь? — счастливо отирая встопорщившиеся усы, небрежно бросил Волохов, стараясь не выглядеть навязчивым или обеспокоенным. — Говоришь, благословение сняли?

— Ты ж колдун, — ощерился Виктор, задумчиво облизнув разъедаемый рассолом рот. — Сам не чуешь?

— Благословения-то так не видно. Разве что я на тебя напасть попробую, — пожал плечами колдун, с блаженной улыбкой выбирая «пельмень» понаряднее. — А вот защита Статута, да, ограничена... И чё делать будешь?

— Да... — махнул рукой помрачневший Шириханов. — Дождусь результатов проверки, видимо. Упыри убежище предлагают, засранцы штопаные. Подложили, как девочку, а теперь в доверие втираются...

— М-да, — протянул Славик, вновь наполняя стаканы. — Но ты, брат, и сам хорош, уж прости. Чё мне там на Триумфаторах затирал? — лукаво прищуренные, голубые глаза потемнели до непривычной синевы. Волохов вовремя вспомнил о необходимости удерживать ауру. — Преступление! Закон, — нарочно понижая тембр, иронично зарычал Волохов. — Прям рыцарь без страха и упрёка.

— Отвали, — посоветовал Виктор, фыркнув. — Я по-прежнему так считаю.

— Не учишься ты, тигра, на своих ошибках, — укоризненно вздохнул борец, качая головой. Медовая копна в холодном свете ламп казалась ещё ярче. — Мало тебе шишек прилетало?

— C'est la vie, — отмахнулся Шириханов неодобрительно. — Я по-другому не умею!

— А я про что, — покивал Всеслав, поднимая стакан. — Ладно. За рыцарство тогда. Чтоб не они нас, а мы их!

— Угу, — вяло усмехнулся борец, машинально опрокинув в горло содержимое, судя по ощущениям, Коцита. Или иной пламенеющей подземной лужи.

— Ты, главное, закусывай, — ревниво распорядился Слава, с очевидным неодобрением полюбовавшись на скривившегося напарника, уткнувшего нос в манжет толстовки. — А то уже синий весь!

— Не говори, — вздохнул Шерхан, покладисто потянувшись за картошкой. — Чем блюю — сам не понимаю. С утра не жрал ничё...

Волохов поморщился.

Даже сполоснув лицо и привычно растрепав сырые после экстренного омовения волосы, выглядел Виктор неважно. Нездорово блестевший потенциальной лихорадкой глаз ввалился, а смуглая кожа на физиономии неприятно обтянула кости и пучки напряжённых мышц на щеках. Челюстей Шириханов будто вовсе не разжимал. Но аура оставалась ровной и невозмутимой. Куда здоровее, чем за все последние три месяца.

Всеслав глубоко, протяжно вдохнул, как пловец перед броском в воду.

— Знаешь, татарин... шприц-то не зря на тебя ругался...

— Слав, не капай, а? — попросил Шерхан почти без раздражения, устало и брезгливо. — Всё я помню. И стимуляторами больше не злоупотребляю.

— Правда? — откровенно удивился Волохов, подкладывая корешу капусты. Тот лишь неопределённо потряс шевелюрой, откидываясь на спинку дивана. — Молодец. Но я больше про другие анализы...

— Слушай, княже, давай тогда молча побухаем, если единственная интересная тебе тема — мои ... анализы! — выразительно оскалился борец, делая акцент на последнее слово. В таком исполнении, и впрямь, звучало дико.

Слава почесал бровь:

— Да не, не единственная, — улыбнулся он примирительно. — Просто... Знаешь, Шерхан, славный ты парень... На свой лад, конечно. — Князь смущённо фыркнул, не глядя на удивлённо сморщившего лоб напарника. — Но полечиться бы тебе... не помешало. У тебя иногда глаза пустые... как окна психбольницы! Просто не по человечьим это нервам работёнка...

— Слав, работа везде одинаковая, — внезапно не стал беситься Виктор, спокойно и вдумчиво, с эдакой «светлой грустью» заглянув в глаза колдуну, опешившему от стремительности преображения. — Это вопрос отношения, ресурса, какой ты туда отгружаешь, — Шириханов усмехнулся. — И нервы у всех одинаковые. У смертных, у бессмертных. Всем страшно. И больно тоже всем... — Волохов покивал, размышляя над услышанным. Татарин нашарил в кармане толстовки основательно помятую пачку «Золотого Дракона», протянул через стол и, дождавшись отказа, вытащил сигарету зубами, ухмыляясь на сторону. — Мне сосед, Серёжка, как-то такую вещь сказал. Типа, «спятить может кто угодно». Круто, да? С вариациями, но все равны, — Шириханов поиграл подвижными бровями, продолжая прямо и чрезвычайно ясно пялиться на Славика, машинально дожёвывавшего огурец. — Ты просто представь: вот эти чокнутые, надменные кровососы или психованные объединенцы, бокоры, ведьмы... В том НИИ несметные толпы страдающих трансформов. И это только НИИ, это тебе не клиники для хворых духом. Так что нефиг на мои «человечьи» нервы гнать. Нам всем здесь — одинаковый п*здос.

Волохов молчал долго. Казалось кощунственным нарушать повисшую над столом кладбищенскую тишину. Шерхан, всё ухмыляясь, рассеянно курил, закусив стремительно вытягиваемую сигарету углом рта. Тихонько свиристели автоматически запустившиеся фильтры системы стабилизации. К сожалению, не способные выровнять ещё и ментальный фон. Сладковато пахло смесью парфюмерной отдушки, алкоголя и сигаретного дыма.

— Да, татарин, — протянул Слава наконец, вытаскивая веточку петрушки из пучка, — чудной ты человек, — потом, припомнив, улыбнулся: — А я тут с девочкой познакомился... Катериной звать. Душа-девица, Катерина Витальна Морева, — сообщил он, игнорируя ехидный смешок совсем уж непотребно осклабившегося сослуживца. — Вам бы побалакать на досуге... Она тебе поможет.

— Душа-девица?! — расхохотался Виктор, отмахнув окурком дымную дугу от физиономии. — Ты, князь, пошутил, что ли?

— Какие шутки? — мечтательно отозвался Волохов, наваливаясь на стол растопыренными локтями. Виктор смотрел всё пристальнее, а выглядел всё скабрёзней. — Дар у неё! Серьёзно говорю.

— Влюбился, что ли? — фыркнул Шириханов, чуть потеплев лицом.

— Х*й знает, — Всеслав, почесав густую шевелюру, развёл руками. — Вроде, не должен был. Но девка классная. С ней поговорить — сразу легчает.

— Да не полегчает мне, — фыркнул убеждённо Виктор, затушив окурок в огрызке огурца. Поднял двумя пальцами стакан. — И с девочкой твоей знакомиться не хочу. Себе оставь свою Катерину.

— Как знаешь, — пожал плечами ставший покладистым при воспоминании о ворожейке Слава. — За что?

— Ну, видимо, за классных девок, — смуглая физиономия всклокоченного борца порозовела. Глаз блестел нездоровым, алмазным блеском. — И любовь. Какой бы она ни была...

— Хороший тост, — одобрил колдун умиротворённо. Виктор покивал и опрокинул стакан. Вместо закуски он снова полез за пачкой. — Слушай, Шерхан, — позвал Волохов, разламывая парящую картофелину. Напарник вопросительно приподнял бровь, подкуривая новую сигарету в горсть. — Совет мне нужен твой.

— Чего изволите, товарищ Князь? — подбодрил Виктор, усмехаясь.

— Короче, съехаться я хочу с Катериной свет Витальной... — Шириханов предсказуемо присвистнул, но перебивать не стал. Как вскоре выяснилось, не напрасно. — Только, сдаётся мне, муж у неё...

— Серьёзно? — недоверчиво заржал Шерхан, тоже наклоняясь над столом так, что едва не стукнулся с напарником лбами. — Прелесть какая... И чё муж? Не против тройничка?

— Да блин, кошак, — озлился Волохов, смущённый и раздосадованный одновременно. — Чё за дичь?

— Не знаю, — сладко ухмыльнулся тот, попыхивая голубоватым дымом. — Ты мне расскажи.

— Да она, вроде как, в разводе, но как-то странно, — пожаловался Славик, сдвинув брови. Выражение ехидной морды напарника, в силу привычки, больше умиротворяло. — Этот... крендель... всё чего-то трётся на горизонте. Я уж сомневаться стал...

— А «душа-девица» что говорит? — Виктор подумал и разлил остатки первой бутыли. Подтолкнул стакан к посмурневшему колдуну.

Слава молча выпил. Скривился и, занюхав обшлагом пиджака, беспомощно развёл руками:

— Ничего. Кто старое помянет... В общем, темнит.

Шерхан покивал, ломая брови, осторожно подтянул съехавшую повязку:

— А от меня чего хочешь? Ноги мужу переломать?

— Ты чё? Совета! — благородно возмутился княжич, укоризненно округлив честные глаза. — Думаешь, съезжаться с ней?

Виктор снова засмеялся, хрипло и мрачно:

— Славик, мне тридцать четыре года, — напомнил он с косой усмешкой, исподволь отдававшей полынной горечью и вымороженным металлом. — Я не женат, не был и не собираюсь. Ты уверен, что хочешь получить совет именно от меня?

— А чей ещё? — огрызнулся Волохов, жалобно морща лоб. — Мутная тема...

— Б*я, Слава! — перебил Шириханов решительно. — Тема — прозрачней некуда, — в усмешке не осталось и намёка на веселье. — Выходит, ты у нас теперь мужней жены хахаль? Дивно, дивно, княже... Прямо история!

— Давай нажрёмся, а? — предложил колдун, уронив на стол русую башку. — Вот прям в мясо... — Виктор только понимающе покивал, — нажрёмся...

Что они и сделали, через некоторое время переместившись для продолжения банкета в зал, где Шириханов, подначивая гостя прибаутками, прострелил из табельного пистолета напарника лоб любимой африканской маске и, торжествующим пинком опрокинув журнальный стол, предложил Славе повторить. Волохов, уже плохо стоявший на ногах, не отказался и выщербил ещё одно отверстие в соседней. Виктор, беспечно игнорируя возможность получить шальную пулю, пока борец нетвердо целился, бродил по залу, задумчиво распинывая журналы, и включил музыку...

Когда на пороге возник побелевший и обескураженный Серёга, интерьер квартиры больше напоминал инсталляцию эко-активистов на тему загрязнения окружающей среды, тотальных свалок и урбанистического хлама, залитого неоновыми отблесками мигавшей в режиме фаер-шоу подсветки. Один из создателей сомнительного шедевра уже благополучно спал на кухне, притомившись от праведных трудов. Второй, собственно, Виктор, бессмысленно переключая каналы громогласного телевизора, восседал на диване у опрокинутого журнального стола. И даже на рукоприкладство отреагировал вяло.

— Шириханов! — Сергей сгрёб соседа за ворот толстовки, хорошенько встряхнув. Перехватив запястье, борец засмеялся. — Что ты здесь устроил, придурок?

— Целочка! Здорово, сладкий! Чего злой какой? — весело моргнул тот, машинально потянув парня к себе.

— Злой, мать твою? — упёрся Воронцов, отстраняясь. — Ты соображаешь, что творишь?! Нахр*н вы зал разгромили? Это общая территория! И тебе не шестнадцать лет! Что за дикие выходки?

— Серый! — мутно позвал Шириханов, разглядывая перламутровое, заострившееся лицо. Воплощение праведного гнева с искристо побелевшими глазами. — Чего завелся, блондиночка моя сладкая?

Виктор снова потянулся к соседу, но тот решительно отпрянул. И даже кулак на вороте толстовки разжал.

— Буди своего друга — и проваливайте к чёрту отсюда, дегенераты, — велел Воронцов холодно, отбрасывая с лица растрепавшиеся волосы. — Два дебила! Охрану дома вызвали на пальбу...

— Пошли все на х*р! — с широким, бессмысленным оскалом откликнулся борец, чуть не запустив пультом в окно. Серёга вовремя выхватил снаряд и придержал горячую соседскую ладонь, кусая губы. — И охрана эта идёт на х*р! Все идут на х*р! Строевым, мать его, шагом! Не могу больше! Зае*али!

— Вить... — позвал Воронцов, болезненно кривясь. — Ты серьёзно? Ты нахр*н так ужрался?

— Серый... целочка моя любимая... знаешь, как мне плохо? — простонал Шерхан, разглядывая перламутровое сияние вокруг соседской головы.

— А завтра будет ещё хуже, — угрюмо пообещал тот, о чём-то размышляя. Шириханов сел ровнее. — Вить, ну нафига?

— По тебе скучал, — огрызнулся борец, нетвёрдо поднимаясь. Серёга машинально подхватил борца под локти. — Давай потанцуем, а?

— Ты нормальный? — опешил Воронцов, продолжая придерживать соседа обеими руками, ладони переместились на спину.

— Нет, Серый. Я ваще не нормальный, — прорычал Шириханов глухо. — Ни разу. Но и пох*р. Потанцуй со мной, ладно?

***

В подсвеченном прозрачным пурпуром, нарядном баре, уплетённом побегами лиан и причудливых папоротников, играла ненавязчивая музыка, лёгкий лаунж, оттенявший голоса гостей и шум кофе-машины. Павсаний сидел за столиком у панорамной витрины, разглядывая попеременно укутанных прохожих за стеклом и праздных посетителей внутри.

Пригожие официантки в красных форменных курточках, клетчатых юбках и белоснежных блузах без суеты, деловито и проворно лавировали между столами, ласково улыбаясь. Чувак, бдительно навострив уши, следил за персоналом с соседнего сидения. Дизайн вдохновлял на безмятежный отдых, покой и сибаритство. Хотя расположившийся напротив Фред так явно не считал. Порвав, наконец, несчастную салфетку, которую до того долго мусолил, Сеймур исподлобья, мрачно покосился на соавтора:

— Так... У меня два вопроса. Первый: что это за дворняга?

Чувак, будто понимая, о ком речь, обратил на хозяина виноватый взгляд. Отмытый и приголубленный чертовски дорогим ветеринаром, теперь кобель выглядел куда приятнее, но помоечная стать и характерная пугливость не раз огребавшей пинков псины никуда не делась. Питомцы всегда неуловимо напоминают хозяев, подумал Сава, усмехнувшись.

— Это Чувак, — представил Чувака корреспондент, потрепав собаку по пегой голове между тревожными ушами. Кобель издал приглушённый, напоминавший скулёж, благодарный тявк. — Он теперь вместе со мной мотает нервы мадам Деметре...

— Ладно, — диковато покосившись на дворнягу, пожал плечами Сеймур, по обыкновению, обряженный в ультрамодное тряпьё и нарочитое ехидство. — Он же не заразный?

Павсаний рассмеялся, отрицательно тряхнув мелированной чёлкой:

— Не больше, чем любой из нас...

— Хорошо, — осклабился корреспондент, слегка угомонившись. — Тогда второй вопрос, чуть менее животрепещущий...

— Уже третий, — продолжая рассеянно трепать Чувака, поправил Сава.

Фред закатил глаза:

— Третий, зануда... Почему меня не закрыли?

Рыжий оболтус, помешивая трубочкой кислотно-жёлтое, пузырящееся содержимое высокого стакана, тревожно сдвинул брови. В длинной флуоресцентной толстовке, орнаментированной черепами, джоггерах с красными лампасами и ярко-голубых кроссовках, он дивно сочетался с дурковатым, потонувшем в зелени интерьером заведения. Как и пристало райской пташке.

«Лакапати», бар, в дневное время убедительно притворявшийся кафешкой, располагался в рекреационной зоне неподалёку от Красной, и на дефицит посетителей не жаловался. В силу общей неразборчивости, отсутствия даже намёка на фейсконтроль и легально подаваемых напитков с псилоцибинами. Сеймур, здоровьем не обделённый, в местечке души не чаял, охотно просаживая шальные гонорары.

— Ты — друг Короны. А о моих контактах с кровососами широкие судейские массы осведомлены не были. Мы с Люцифером всего пару раз бухали и, видимо, контакт не подсветили, — пояснил Сава, успевший об этом основательно поразмыслить. — И на старуху бывает порнуха...

— Бывает, — согласился Фред, причмокнув чуть посиневшими губами. — Получается, не сильно глубоко они копали, а?

— Получается, так. Я рад, что с тобой всё в порядке...

Чувак громко зевнул и благодарно облизал ладонь корреспондента. Сава рассеянно улыбнулся.

— Рад он, — передразнил сварливо Сеймур. — Мне за тебя три статьи пришлось добивать... Симулянт.

— Мне кости колдовством сращивали. Симулянт, блин! — возмутился Павсаний. — Знаешь, какое ощущение «приятное»? — он выразительно нарисовал пальцами кавычки в воздухе, но сочувствия не пробудил. Рыжий колдун только сардонически скривился. — Граф сказал, мне повезло, что голова цела.

— Было б что терять, — обрадовал коллега ехидно. — Алекс так орала. Думал, коня двинет от тахикардии. Даже статью Алекс писал, а она только сидела и что-то Королеве затирала.

— Королеве? — Сава ощутил, как поднимаются дыбом коротко подстриженные волоски на затылке. С него хватило бы и одного Советника. Но Королева...

— По телефону, — небрежно отмахнулся Сеймур, в силу привычки не тяготившийся дружбой с высокопоставленными кровососами.

Насколько знал Павсаний, Сеймуры считались влиятельной — и богатой — колдовской династией. Настолько, что легко простили одному из младших сыновей и сомнительную карьеру скандальной акулы пера, и порицаемый обыкновенно, разгульный образ жизни, и баснословные траты, образом этим продиктованные. Сава вновь погладил Чувака между беспокойными ушами. Стоит ли упоминать: заведи собакена Фред, то был бы чистокровный златорунный мастиф или изысканная борзая. Чувак, нелепый и неидентифицируемый, смотрел на нового хозяина влажными влюблёнными глазами, и журналист невольно улыбался в ответ.

— Разговоры начальства подслушиваешь? — подначил он коллегу.

Фред самодовольно покивал, цедя подкрашенное грибное пойло:

— О темпора, о морес! Лучше быть сытым негодяем, чем колесованным праведником, — и развёл руками, явно весьма собой довольный.

Оправленный в чужие изречения цинизм колдуна отчего-то не бесил совершенно. Павсаний притянул поближе кофейную чашку с нарисованной на пене лилией, как показалось Саве, хищной:

— Вопрос спорный. К примеру, первые христиане...

— Все умерли, — перебил Сеймур злорадно. — Случайно я услышал. Слу-чай-но! Алекс сидела за соседним столом. А я под фикусом смс писал...

— Под фикусом? — удивился, старательно размешивая не угодивший цветок, Павсаний. — Чё ты там делал? Территорию метил или закладчиком подрядился?

— Растение удобрял, — ухватив зубами трубочку, зловеще улыбнулся публицист. — Алекс сказала: жизнь ценится вдвое, если отдана за какое-то там государственное дело... Готов пожертвовать в вампирскую казну? — Фред сощурил хитрющие глаза.

Сава только пожал плечами:

— Про мою готовность никто не спрашивал. — И, поправив отросшую мелированную чёлку, с потайной надеждой покосился на коллегу: — А чего ещё Алекс говорила?

— Что если с твоей бестолковой головы упадёт хоть один осветлённый волосок... — Фред многозначительно покосился на теребящие шевелюру пальцы. — Она совершит сэппуку прямо у подножия вампирского трона... — Обескураженный Сава изумлённо вскинул брови, звонко треснув ложечкой по блюдцу. Сеймур заржал, взбив пузыри на поверхности ярко-жёлтой жижи в стакане. — Шутка, — зачем-то объявил он чуть погодя, вдоволь налюбовавшись вытянутой мордой соавтора. — Ничё она не говорила. Беспредел. Убить козлов мало. И вообще, будет земля им пухом!

— Не будет, — вздёрнул губу Павсаний. — Земля им будет, как минимум, камнем и, желательно, краеугольным. Чтоб «кто на него упадёт — разобьётся, и на кого упадёт — придавит». — Чувак согласно тявкнул и улёгся на сидении, свесив лапы. — Мы побои зафиксировали и заявление в Статуте написали. Причём, Граф лично с кем-то из верхушки говорил, а Люцифер со мной в отделе сидел. Прикинь?

— Ну, а чё ты хотел? — удивился Сеймур, шумно сёрбая прикушенной трубочкой. — Теперь это дело государственное. Говорят, в Синедрионе раскол... церковный. Патеры после того случая с борцом окончательно передрались, Канцелярия перепугалась общественного негодования, а наша статья, получается, послужила искрой для этого бикфордова шнура, — журналист победно улыбнулся. — Мне отец звонил. Сказал, что я — оболтус, но семья мной гордится. — Павсаний ни секунды не сомневался. — Да и подписчиков прибавилось, — колдун показал оттопыренные большие пальцы. — Я уж про рейтинг упоминаемости и девочек молчу. Короче, молодцы мы... Резонанс! Но уж сильно они тебя пощипали, гамаюн, птица вещая, — стремительно опустошая стакан, беспечно трепал языком Фред.

— Скорее уж, пингвин... — припомнив отбитые почки и кровь в моче, поморщился Павсаний.

— Пингвин, вроде, не птица? — ожесточённо поддёрнув рыжий хохолок, изогнул брови Сеймур.

— А яйца они как рептилии откладывают? — покивал Сава саркастично. — Да, брат, ликбез по тебе плачет. Грешно журналисту быть таким необразованным.

— По мне многие плачут, — парировал не впечатлившийся колдун. — Это только без тебя, мизантроп-извращенец, апологет меланхолии, вечеринки закатывают.

— Я так и понял... — не стал спорить апологет. — Но, вообще, я, вроде, отдохнул. Хочется уже Судьям хорошего информационного пинка отвесить.

— Выходит, настроение у тебя боевое, — оценил рыжий, помахав официантке. Павсаний благосклонно покосился на возникшую у стола Тень. — Замордуешь окаянных кислой миной во имя светлого, бессудного будущего? — Фред снова поддёрнул хохолок, блестя шальными глазами. Павсаний, не мудрствуя лукаво, ограничился средним пальцем, предъявленным соавтору с достойной зависти отточенностью. — Посчитайте, барышня.

Барышня кивнула, привычно не отреагировав на услышанный обрывок беседы и сомнительную жестикуляцию. Павсаний полез в карман джинсов за бумажником. Но колдун, фыркнув, лишь отмахнулся.

— Угощаю, Сава, — сообщил он, насмешливо ломая проколотые и фигурно подбритые брови. — За счёт Алексов. Они по тебе очень скучают. Да так, что грозятся премию пропить. Твою, разумеется.

— Незадача, — крякнул журналист, поднимаясь. Снял ветровку с разлапистой вешалки. — Деньги мне нужны. Мадам-Деметра совсем взбесилась, так что я хату новую ищу. Ты щас в какую сторону?

— В «Сиясар», статью клепать. Составишь компанию? — расплатившись, Фред поднялся, но тотчас вытаращился в окно.

В цветном мерцании богато разукрашенного подсветкой осеннего дня среди толпы шли двое. Сава, проследивший направление взгляда коллеги, тоже округлил зенки: Графа он опознал слёту, а вот идущую рядом с ним девушку видел, кажется, впервые. Сеймур ожесточённо почесался, пролез через стулья к самой витрине и прилип к стеклу, что-то прикидывая.

— Чего? — напрягся Сава, размышляя, почему вид прогуливавшегося по рекреационной зоне Советника вызывает в нём такую оторопь.

— Чую, сенсация из-под носа утекает... Тебе там Генерал ничего не говорил про настроения в Замке?

— Мне? — с иронией переспросил Павсаний. Спрыгнувший со стула Чувак жался к голени, вопросительно глядя на хозяина. — Как ты себе это представляешь?

— Не знаю, — пожал плечами Сеймур. — У меня товарищ есть, работает в секретариате Канцелярии. Говорит: со дня на день разногласиям двухфазных будет присвоен статус гражданской войны, перемирие аннулируют.

— Формально, Объединение — отдельная госформация. Так что вряд ли, — вздохнул Сава, потирая будто разом потяжелевший лоб. — А при чём тут Замок?

— Там тоже неспокойно. Старая Аристократия бесится, и если Её Величество выступит в качестве союзника Флокса в этом конфликте, могут быть проблемы.

Павсаний удивлённо и недоверчиво посмотрел на обыкновенно бесшабашного сочинителя, чуждого проискам интеллекта за рамками сатиры. Фред выглядел предельно сосредоточенным и неожиданно взрослым. Особенно, для флуоресцентной толстовки, пирсинга, кислотных кроссовок и носков с танцующими у шеста василисками.

— ...а они опять гуляют без охраны, — закончил мысль Сеймур, сердито закусив губу. — Чёртов «Сиясар»... Кабы не задание, последили бы за этой парочкой!

— Ты серьёзно? — уже откровенно опешил Павсаний. — Это ж Граф!

— Во-во, — поддакнул помрачневший рыжий колдун. — Впрочем, пофиг. Не наше это дело. Информационная война развязана, и сейчас мы по одну сторону брустверов.

— Как будто когда-то бывало иначе, — скептически вздохнул Сава, натягивая извлеченную из кармана рябой куртки трикотажную бини. И, опустив голову, сострадательно поглядел на белые, резиновые носы потрепанных кедов. Вместе ансамбль, наверняка, выглядел умопомрачительно. Антитезой наряду коллеги по перу.

В зале пульсировала разжижавшая мозги мелодия. Вышколенный персонал лавировал меж столов. Но эфемерное ощущение уюта рассеялось вспугнутым миражем. На выходе Фред замер перед огромным зеркалом, составленным из трёх панелей пять на десять футов каждая, сурово выдирая капюшон толстовки из-под проклёпанной, испещрённой декоративными заплатками кожанки. Посиневшие губы, парафиново-белая кожа и неестественно расплозшиеся зрачки настораживали. Под голографической витиеватой надписью «Лакапати, паканин мо йаринг алипин мо, хуваг мо гутумин[12]» в окружении размытого освещением интерьера колдун выглядел готовым вот-вот опозорить журналистскую аккредитацию.

Сава замер чуть в стороне, искоса подглядывая за отражением, обыкновенно тщательно избегаемым: бледный, смурной мужик с отраставшей в бороду щетиной без усов и мелированной чёлкой недобро пялился в ответ печальными глазами, густо обведёнными покойницкой синевой, раскачиваясь с пятки на носок в видавших виды кедах и пегой ветровке. Замызганное тавро лейблов ситуации не спасало, как и притихшая у ног дворняга. Чувак тревожно косился на хозяина, переминаясь на тощих лапах. Надвинув непропорционально-большие лиловые очки в белой пластиковой оправе, Сава почувствовал себя куда лучше.

«И почему жизнь — такая странная, нелепая, но отчаянно привлекательная штука?» — невольно озадачился пару раз пытавшийся свести с оной счёты публицист, доставая объёмный шоппер из кармана. Сумка временно исполняла обязанности переноски.

Сеймур, подмигнув зеркалу, выскользнул сквозь роторные стеклянные двери и остановился на крыльце, закуривая. Мечтательно поглядел вверх, как неизменно делал каждый раз при первой затяжке.

Сава усмехнулся, усадил безропотного Чувака в авоську и последовал примеру буйного соавтора.

— А слышал ли ты, уважаемый статьедел, — хитро прищурился через плечо Сеймур, дымно улыбаясь, — что твою невинную овечку в стае бешеных судейских волков переводят в Эйнсбор?

Название не казалось знакомым.

— Это что? — оживился Павсаний, прижимая чуть дрожавшего кобеля подмышкой.

— Это, брат писец, другая параллель, — глубокомысленно почесал подбородок колдун. — Выходит, можно материалец тиснуть про попытку скрыть... истязания и всё такое.

— За это мне точно череп проломят, — заранее поморщился Сава, отобрав косяк. Фред лишь пожал плечами. — Но и фиг с ним... Эйнсбор. Хорошо, — решил Павсаний, загоняя горький дым поглубже в лёгкие. — А что с борцом? Я читал какую-то муть про «превышения»...

— Замнут, — уверенно фыркнул рыжий. — Борцы у нас — новый привилегированный слой. Дискреционные полномочия и все дела... Им всё можно!

— Жесть, — оценил Сава. — Как-то это... бесит.

Фред промолчал. Поддёрнул воротник куртки и двинул в направлении крытой трамвайной остановки, утратив к пожёванному косяку всякий интерес. Павсаний пошёл следом.

На Красной горели фонари и люминесцентные орнаменты контурной подсветки. Кирпичный стиль радовал глаз гранёной геометрией выверенных, пропорциональных ритмов: наличников, эркеров, пилястр, декорированных карнизов. Цветное зарево витрин, вывесок и голографических плакатов ложилось на мостовую причудливым лоскутным одеялом, обтекая литые столбики ограды с чугунными цепями и геральдикой. Винтажный лоск негласной королевы улиц Третьей.

На одном из циклопических билбордов как раз цвела реклама «Новых Лиц»: оглядывался через плечо крайне суровый сапиенс в элегантном чёрном костюме с форменным драконьим шевроном. Скуластая физиономия борца, предварительно тщательно отретушированная штатом натасканных визажистов, излучала непогрешимую уверенность и властное самодовольство.

Павсаний жертве судейского произвола почти завидовал: такие типчики, тестостероновые мачо без признаков душевного смятения, редко сомневались и вряд ли ненавидели собственное отражение. А, проштрафившись, получали, максимум, не очень строгий нагоняй.

«Замнут».

Журналист поморщился. Возможно, в этом и мерещился какой-то смысл. Людям нужно на кого-то, за неимением лучшего термина, уповать. Верить в эфемерную иллюзию защиты, борцов, способных ликвидировать или угомонить любую разбушевавшуюся нежить, любой астральный катаклизм. «Гарантия» — отличное слово для рекламы, меткое и бьющее в цель. То, что хочет видеть, а в идеале, ощущать рядовой гражданин, вечером выскочивший за хлебом или бутылочкой пивка.

«Превышение полномочий» — вот странность, когда для сохранения правопорядка стражам оного мешает закон.

Забираясь в подошедший трамвай, разукрашенный веселенькой рекламой нового йогурта, на облицованном искусственной древесиной вагоне выглядевшей, как балерина в сыроварне — Павсаний бросил последний взгляд на билборд.

Хищно изогнувшийся перед броском дракон полыхал оранжевым огнём, оживая на глазах. Анимацию приклеили к ролику недавно, журналист её прежде не видел и впечатлился не на шутку. Материализовавшаяся из эмблемы зверюга, исторгнув струю пламени, обернулась, распростёрла кожистые крылья и до одури правдоподобно спикировала на безучастную толпу.

Прежде пиар-технологи предпочитали паству завлекать, а не запугивать.

Фред, проворно застолбивший место у окна, вопросительно вскинул брови. Сава не отреагировал, буравя взглядом стильную обшивку: случайно подмеченная, деталь теперь нервировала. Журналист гадал, уж не примерещилось ли ему под влиянием забитого в косяк «стебля» — Павсаний опознал привкус и сладковатый аромат пряной медуницы.

Вагон едва ощутимо дрогнул, трогаясь. Пассажиры не отреагировали. Зато Сава пробудился:

— О чём ты должен написать про «Сиясар»? — наклоняясь и слегка покачиваясь в такт ходу, спросил он, вцепившись в хромированный поручень.

Рыжий колдун легкомысленно пожал плечами:

— Дык, как обычно, — выудив из кармана куртки упаковку мятных леденцов, Сеймур закинул в рот сразу несколько штук и протянул пачку коллеге. Тот лишь отрицательно поморщился. — Наркота и девочки. Пропаганда религиозного шовинизма под прикрытием литературного учреждения. И всё это под уютной сенью крылатых крестиков!

— «Сиясар» крышует кто-то из Святых Отцов?

— А то! — похабно хохотнул Фред. — Крышует и пользует для промывки юных неокрепших мозгов, прельстившихся изысканно обставленным, потайным развратом. А? Как тебе подводочка? — умилился сочинитель, щуря озорные глаза. — Долой расизм! Даёшь интернационализацию.

— А завтра ты же обосрёшь политику «углубления интеграции и насильственной глобализации» КС, — скривился Сава, не разделив восторга. — Попахивает это, знаешь ли!

— Деньги не пахнут, — поучительно возразил явно в оных не нуждавшийся Сеймур, до сих пор не обзаведшийся личным транспортом из одной лишь прихоти и любви к бухлу.

Поправив притихшую авоську на плече, Павсаний фыркнул:

— Слушай, Фредди, а есть у тебя, вообще, какой-нибудь независимый от валютного курса принцип?

— Это ты щас с кем говорил? — рассмеялся парень, озираясь с напускным недоумением. Павсаний закатил глаза. — Ладно-ладно, — отмахнулся, причмокнув леденцами, Сеймур, — есть у меня «принцип». И ты его хорошо знаешь!

— Ну-ка, ну-ка, — подбодрил Сава, отбросив лезущую в глаза чёлку.

— Принцип большого пальца, — публицист победно выскалился. — Как у древних императоров. Палец вверх — отлично, вниз — фигово. Понял ты, чурка аппенинская?

— Да уж, с географией Провала ты не дружишь, — улыбнулся сдержанно Павсаний. — Любитель римского права.

— Я любитель римского лева! — с достоинством откликнулся Фред, ёрзая на сидении. — Провал меня не касается, так нафига мне его география?

— Сам вспомнил, — Сава устало потянул шеей, пытаясь избавиться от въедливой, противной ломоты. — Чёрт... Может, подержишь Чувака? Спина болит.

— Он меня не покусает? — заинтересовался Сеймур, покорно принимая сумку. Собакен испуганно крутил башкой. И выглядел куда уязвимее скалившего зубы журналиста. А потом и вовсе спрятал нос в авоське, тихонько заскулив. — Какой хороший, — поделился впечатлениями соавтор, потрепав дворнягу по спине. — К чему ты про принципы заладил, писатель-пофигист?

— Я не писатель и не пофигист, — покачал головой тот, напряжённо растирая задеревеневшее плечо. — Я меланхолик.

— А я баб люблю, — дурковато щёлкнул языком рыжий.

— Вот и поговорили, — вздохнул Сава, бухнувшись на освободившееся место рядом, и забрал пса.

Чувак, почуяв под лапами знакомые колени, тут же попытался выбраться из сумки и лизнуть пока не привыкшего к подобным нежностям хозяина в физиономию. Сава увернулся.

— Нет, правда. При чём тут принципы? — Сеймур, небрежно закинув ногу на ногу, устроился вполоборота. — Принципиальность — дело хорошее, но голодное. И обрекающее на безрадостную старость... — Павсаний, разглядывая скачущую по мониторам рекламу, снисходительно моргнул. — Клепать зубастые статьи — наша работа. Не мне тебе объяснять про конъюнктуру и попутный ветер.

— Журналистика — организованное злословие[13], — подтвердил Сава тихо. — Раз уж ты вспомнил Провал.

— Слушай, динозавр рекламного бизнеса, культурный классик, у тебя что, мораль зачесалась где в неприличном месте? — разозлился Сеймур. — Тебе твой послужной список напомнить, чтоб сиделось на жопе ровно? — Павсаний мрачно рассмеялся, Чувак рассеянно заворчал. — Ты мне эфир не засоряй! Живо в свою «табулу расу» получишь.

— Речь, достойная борца за права человечества в неравной схватке с судейским засильем! Да здравствует отрезвляющий слог Великого Гуру Большого Пальца! — выдал Сава. И смолк, уставившись в конец вагона. Там, между спинами обывателей, мелькнуло нечто невозможное.

Фред, мгновенно считав напряжение, завертел головой. У самой кабины среди добропорядочных налогоплательщиков КС стояли двое Судей. То, что тёмные фигуры в долгополых, узких плащах принадлежат к церковной братии, не вызывало сомнений: кресты прилагались к форменным подрясникам. Да и без них Синедрион оставлял на лицах и в аурах неизгладимый отпечаток. Что патеры забыли в предназначенном для «плебса» трамвайчике, моментально растерявшем камерное очарование, журналист не рисковал и предполагать. Фред покосился на заметно побледневшего соавтора с отчётливым злорадством:

— Ты глянь. Никак, за тобой пришли, — хмыкнул он ядовито.

— Если за мной — давно б присоединились к увлекательной беседе, — покачал головой Сава, сглотнув застрявшую под кадыком колючку. — Может, тоже в «Сиясар»?

— Чего ж не пешком да во власянице? Под литавры, — ощерился Сеймур, вытаскивая из кармана мобильник. — Ну-ка, подсвети мне кадр... фотогеничный наш, — и, сделав пару снимков, рассеянно почесал наморщенную, пробитую шипастой штангой бровь. — Сдаётся мне, мы знатно влипли, мой меланхоличный острослов, — заметил он, постукивая телефоном по худющему колену. — Все действующие лица этой поганой оперетки уж очень непростые!

— Третья параллель, — кивнул Павсаний, бережно придерживая любопытно озиравшегося, чуть осмелевшего Чувака. — Все тут... непростые. Тем и живём.

— Тем и живём, — повторил Фред, резво поднимаясь. — Наша станция.

[1] Псалом 90. Псалтирь.

[2] «Иди прочь, сатана», «отыди от меня, сатана». Лат.

[3] Мк. 9:40

[4] Притч 18:25.

[5] «Маскарад», М.Ю.Лермонтов.

[6] Служа другим, расточаю себя. Лат. Надпись под свечой.

[7] «Один на один». Дельфин.

[8] «Собачий бой». Дельфин.

[9] Из. Дан. 5.

[10] «Так проходит мирская слава». Лат.

[11] 1Кор.6:9——11

[12] Лакапати, накорми этого твоего слугу, пусть он не будет голодным. Тагал.

[13] О.Уайльд.