Часть 1. Глава 6.

Павсаний проснулся поздно. Но проснулся, что, с одной стороны, обнадёживало... а с другой, откровенно удивляло.

Последним, что помнил журналист, были пинки по почкам. И воспоминания излишнему оптимизму не способствовали. Осторожно ощупав физиономию, Сава с удивлением осознал зубы и нос на отведённых им природой позициях. Почти в целости. Подбитый глаз слезился, а губа распухла, но в остальном...

А потом Павсаний увидел левую руку. Плечо вправили, а над пальцами, очевидно, поколдовали, но ладонь всё равно выглядела омерзительно. Пусть боли журналист и не чувствовал. Злосчастный средний палец на правой тоже исцелили с относительным успехом.

Сава придушенно застонал сквозь зубы.

Определить час по освещению не представлялось возможным. В просторной, полупустой комнате горела одиноко свисающая с потолка в разбитом стеклянном горшке лампочка. В окно, лишённое не только занавесок, но и некогда сорванного карниза, стыдливо прислонённого к стене рядом, проникал ровный, серовато-пепельный осенний свет.

Сев на надрывно скрипнувшей конструкции, заменявшей тут кровать, Павсаний попробовал тряхнуть головой, заодно проверяя наличие оной, но моментально в этом раскаялся. Перед глазами потемнело. По небрежно оштукатуренным стенам поползли подозрительно яркие круги и дымные разводы. Журналист снова застонал и, собрав волю в кулак, стоически огляделся: голые стены украшали сомнительной эстетической ценности портреты разукрашенных, подчёркнуто озверелых «знаменитостей», драные афиши, голографические картинки слабого перманентного заряда и неоновая надпись:

«гори в аду, здравомыслие».

Здравомыслие призыву последовать и не смогло бы: сюда оно явно не заглядывало.

Из всей меблировки, кроме скрипучей «койки» и подозрительного матраса в углу, имелся распахнутый настежь шкаф. На неожиданно цивильных вешалках висели несколько искристо белых, внезапно чистеньких рубах, один-единственный, тщательно запакованный в полиэтилен костюм и куча тряпья, сваленного внизу.

Ещё Павсаний обнаружил тумбу, притулившуюся за разорённым шифоньером. Оторванная дверца стояла рядом. Зато на полках наблюдалась жизнь: с десяток книг в потёртых, но добротных переплётах, ароматическая лампа, пустой аквариум с корягой, миниатюрный бонг да стопка игровых журналов.

Сава осторожно почесался, опосредованно констатировав шок.

Реальность воспринималась неохотно и обрывочно. К примеру, лишь спустя минут десять рассеянного созерцания окрестностей журналист заметил черневший в углу колченогий стул со следами борьбы за существование. Почтенный инвалид кренился под стопкой грязных, но аккуратно сложенных шмоток, в которых Павсаний не без удивления опознал свои. Внешняя опрятность заскорузлых от дворовой грязи, измаранных пожитков забавляла. Оторванный рукав и воротник клетчатой рубашки валялись рядом с кедами. Бурая футболка Саву тоже не прельстила и, осторожно натянув более-менее целые штаны, корреспондент решил ограничиться майкой. Тоже пятнистой, но хоть не вонючей.

Осторожно, с протяжным скрипом отворив массивную дверь, заклеенную гигантским плакатом панковатых гоблинов с гитарами наперевес и подписью «ДРЯГВА», Сава выбрался в просторный, тёмный коридор.

По квартире стелился запах яичницы, свежего кофе и сладковатого дыма. Из кухни доносилась музыка, точнее, неожиданно мелодичное насвистывание, изредка перераставшее в неразборчивый напев.

Ещё одна потрёпанная, испятнанная засечками от метательных ножей дверь, венчавшая тупик, негостеприимно приоткрылась. В щели возникло заспанное рыло... то есть, лицо... помятое, синюшное лицо, взглянувшее на пробудившегося гостя с выражением полнейшего пренебрежения. Сава, моргнув, пожал плечами: закономерная реакция, чего уж там. Обладатель рыла что-то пробурчал и, втянувшись обратно в комнату, захлопнул дверь.

Журналист, невольно ёжась, побрёл на кухню, пунктуально придерживаясь кирпичных, умышленно облупленных, подсвеченных диодной лентой стен. Паркетный пол давно не мели, и в голые ступни впивался едкий сор. Ходили тут в ботинках.

Если бы не запустение, присущее скорее притону, чем адекватному жилищу, квартира производила впечатление клубных апартаментов.

Просторный лофт некогда спланировали и обставили почти со вкусом, однако позже так же «вкусно» разгромили. Возле санузла, например, валялась разломанная надвое гитара, порванный бумажный фонарь, вроде тех, какими украшали фестивали эльфы, и ящик с инструментами, а со стены свисали лоскуты ещё одного плаката. В кроваво-красном туалете кроме непосредственно сантехники имелся чёрный пуфик, бронзовая фигурка какого-то божка и кальян.

Стараясь не глядеть в сторону большого зеркала, привинченного над раковиной на блестящих уголках, Павсаний помочился, по характерному оттенку мрачно констатировав отбитые почки и, наскоро умывшись, побрёл на кухню.

У плиты, торчащей малиновым апологетом роскоши, в жёлтом, подбитом красным кружевом фартуке с утятками задумчиво почёсывал деревянной лопаткой бритый висок упырий генерал. Выглядело это настолько абсурдно, что Сава матюгнулся в голос.

Люцифер, бронзовый в рассеянном полумраке, обернувшись на звук, приветливо оскалил зубы. Кроме дурацкого фартука на гемоглобинозависимом были светлые, исправно подранные джинсы, широкие, проклёпанные полосами браслеты и низки деревянных бус. Ирокез поник и растрепался инистым чертополохом.

Орхарт жарил омлет.

Впечатление, как осознал внезапно журналист, неизгладимое и, кажется, чреватое неврозом.

— Э-э-э, — сипло пробормотал, пробуя связки, Павсаний. — Привет...

И опустился на один из высоких барных табуретов, шеренгой выстроенных вдоль лиловой стойки. За большим окном просматривался завиток трансуровневки, канал и пышный парк с колоннами. Арка Освободителей патетично белела над драным кружевом редевших крон. Журналист тоскливо оглядел стильно состаренные рамы широких окон, ветвисто треснувшее стекло крайнего правого, облупленную штукатурку и подозрительно-пёстрый сор.

— Здорово, — усмехнулся упырь, запихнув лопатку за пояс на манер кинжала или латной рукавицы. — Ты ж не веган? Омлет будешь?

Сава, через силу улыбнувшись, тряхнул мелированной чёлкой, чувствуя непреодолимое желание назваться плоть усмиряющим аскетом — есть не хотелось совершенно.

— Я б... наверное, попил чего... желудок крутит...

— Это потому что тебе потроха отбили, — со знанием дела кивнул Люцифер, ожесточенно почесавшись.

К воспоминаниям пинков теперь примешивался звон разбитого стекла и рык неизвестно откуда выскочившего упыря. Гемоглобинозависимый сиганул прямо из окна, видимо, навесив портал. Как это получилось, Сава решил пока не размышлять.

— Лют... — тяжко навалившись на, хотелось бы верить, надёжно привинченную стойку, хрипло пробормотал журналист. — Спасибо... Спас же.

— Само собой! — Орхарт ухмыльнулся. — Своих не бросаем!

— А чё это за... место? — оглянувшись на пустынный, избирательно припорошенный подушками зал, громоздкий холодильник и бронированный сейф в углу, уточнил Павсаний.

Голографические часы, проецируемые на стену рябым узором, призрачно мигали. Доходило три.

— Хата моя, — пожал плечами вампир. — Типа, частная. Тут ребята живут, а я в Замке кантуюсь.

— Круто, — похвалил отрешённо журналист, почему-то подумав про бонг. — Похоже на притон.

— Так это он и есть, — совершенно равнодушно откликнулся генерал, спихнув омлет на чёрную тарелку. Кажется, единственную целую. И разлил какую-то зелёную, вязкую дрянь по высоким стаканам из блендера. — Пацанам жить негде было... вот и получилось.

— Круто, — снова кивнул Павсаний, удивлённо разглядывая острую, погнутую вилку. Прибор поражал чистотой. Сразу видно — пользовались им здесь не часто.

— Да ты не бойся, — оценив косой взгляд, фыркнул Орхарт. — Я всё помыл с содой. И насекомых здесь недавно травили — так что всё стерильно...

Саву слегка затошнило. Отстранённо.

— Да я не в претензии, — пробормотал журналист вполне искренне. — Просто мутит. И спину ломит...

— А-а-а, — понимающе протянул, глотнув зелёной жижи, генерал. — Ты пей, пей. Я обезболивающее туда покрошил...

— Э... в смысле?

— Да наше, то, что в «колодцах» синтезируют, — понятливо развеселился Люцифер. — Тебе, брат, щас другое не поможет. Так что пей. Ты ж к сельдерею нормально?..

— Сельдерею? — подозрительно обнюхав стакан, переспросил ошалевший Сава, последний раз видавший нечто подобное в рекламе. Абсурдность происходящего травмировала, пожалуй, больше судейских дуболомов.

— Ну, сельдерей. Зелёный такой, — терпеливо пояснил Орхарт, беззлобно ухмыляясь и ничего странного в упор не замечая. — Такая овощная культура.

— А... — вяло проблеял обескураженный корреспондент. — Это, типа, смузи?

— Да называй, как хочешь, — великодушно разрешил вампир, свою порцию почти допивший. — Главное, полечись. Я ж не целитель, а у парней из анестетиков только... внутривенное.

— М, — Павсаний благоразумно решил информацию поскорее забыть.

— Я сюда не часто заглядываю в последнее время. Королева запрещает, — улыбнулся Люцифер, присаживаясь на один из высоких табуретов напротив.

Омлет пах соблазнительно, но рисковать журналист пока не решался.

— Прямо запрещает? — удивился Сава, глотая на удивление приятную, терпковатую смесь, явно не из одного сельдерея набодяженную.

Челюсть болела, но двигалась. А в пищеводе неожиданно разлилась умиротворяющая прохлада.

Орхарт фыркнул и смущённо почесал в белёсых волосах:

— Не так, чтобы конкретно... Говорит, не ровен час, туберкулёз какой в Замок приволоку... или вшей, — и рассмеялся, показав крупные, почти антропоморфные зубы. Видимо, очень довольный. Не то собой, не то монаршей иронией, не то ещё чем.

В нелепом фартуке и приглушённом, рассеянном полумраке Орхарт выглядел вполне аутентично. Жилистый, поджарый парень в татуировках и мерцающем слабым зарядом пирсинге. На миг Сава задумался, не мешают ли кольца в нижней губе и штанги в бровях при трансформации, пугающе изменявшей структуру лица и даже, как казалось со стороны, перестраивавшей челюсти. Интерес был праздным и сомнительным, потому журналист отогнал сумасбродную мысль, сосредоточившись на насущном: обезболивающем сельдерее, омлете и шатающемся верхнем левом резце.

— Сильно, — похвалил он с осторожной улыбкой, на второй раз удавшейся значительно лучше.

— А то! — умилился Орхарт, — считай, высочайший указ... А кто тебя так плющил? Разглядел хоть? Опознаешь?

— Не, — со вздохом признал Павсаний, неприязненно кривясь. И машинально пощупал бок. — Судейская отморозь... но кто именно — фиг разберёшь. Да и доказательств нет... — Люцифер понятливо кивнул, рассеянно вертя пустой стакан на стойке. Сава оценил и когти, внезапно потерявшие антропоморфность, и заблестевшие шальной искрой кольца. Заговорил корреспондент, видимо, под впечатлением: — Статью в последнем номере читал же?

— «Алекса»-то, про «преподобного потрошителя»? — вампир ощерился. — Конечно! Поржали с Орликом.

— Вот за неё и плющили, чтоб больше не ржали, — вздохнул Павсаний. — Надеюсь, Фред успел свалить...

— Успел, — рассеянно подтвердил генерал. — Я... зашиб там четверых, что тебя месили. Бойцы из спецподразделения Синедриона... бывшие.

— Так бывает? — поперхнулся Сава.

Вампир лишь мрачно хмыкнул, посквернев лицом. Массивный подбородок как будто ещё потяжелел.

— Бывает по-разному. — Люцифер отодвинул стакан. — Я надеялся, ты разглядел кого... посущественнее.

— Конфиденциальность, — беспомощно развёл руками журналист. — Без шансов. Ребята подготовились...

— Ладно. Давай тогда Графу звонить.

Павсанию показалось, что табуретка накренилась, и он вот-вот сползёт на ухнувший в Тартар пол. «Звонить Графу» не хотелось совершенно. Какую бы дружбу тот ни водил с Алексом.

— А надо?..

— Надо, — угрюмо сдвинул брови кровосос. — Редакция... Ну, сам понимаешь. Корона, всё такое.

Несмотря на смутность формулировки, Сава понимал прекрасно. Лют мог ничего не говорить. И всё же перспектива угнетала.

Выудив из кармана телефон, вампир почесался и, устало покосившись на окно, по памяти набрал какой-то длинный, петляющий кругами по дисплею номер. Личный, внезапно догадался Сава. И невольно навострил уши, тактично отвернувшись. Ждать пришлось недолго.

— Здравствуй, Граф, — УОП нежданно закартавил. Павсаний не узнал акцента, но почти не удивился, хотя и понятия не имел, где в этом воплощении родился панкующий вампир. Настораживал тревожный рык, проклюнувшийся в интонациях. Но, как ни странно, Орхарт повеселел. — Занят? — В трубке что-то кратко проскрежетало, Люцифер оскалился с намёком на улыбку. — Просыпайся... Тут дело есть, тебе понравится. Судьи журналиста Алексов избили. А, уже в курсе?.. Ну, журналист тот у меня... Ага, на квартире... Нет, не выгнал... Да что они там поймут?.. Ну, память скорректируем...

— Он...он сюда... — Павсаний поразмыслил над глаголом. На ум отчего-то приходило архаичное «приидет». Но вслух такого, разумеется, лучше было не произносить. — Придёт?

— Ну, да, — пожал плечами генерал, отложив телефон на стойку возле испятнанного зелёными разводами стакана. — Незадача... есть подозрение, что он был с Королевой.

— О, — Сава прямо ощутил, как потеют ладони. — Правда, незадача...

— Обычно «сплю» обозначает «я занят, отвалите», — почёсывая ирокез, задумчиво сознался Орхарт. — Вроде как, фишка... Чтоб тупыми вопросами не доставали.

— Типа «занят»? — невольно уточнил Павсаний, всё откровеннее мечтая провалиться сквозь пол куда-нибудь за воды Ахерона. Но для жуткого Советника Короны убедительной преградой не считался, если верить сплетням и городскому фольклору, даже Коцит.

— Ага, — кивнул Люцифер рассеянно. — Ну, у нас тут дело серьёзное.

— Слушай... чего-то у меня голова болит. Я бы прилёг... — Врать почти не пришлось. Голова разболелась, как по мановению волшебной палочки, а прилечь захотелось как можно дальше от, скорее всего, раздосадованного гемоглобинозависимого. И сразу притвориться мёртвым. Для пущей конспирации.

— Ну, иди, — пожал плечами генерал. — Только Граф-то портал навесит, так что будет с минуты на минуту. Всё равно тебя будить станем.

— Понятно, — покривился журналист. — Тогда подожду. Курево есть?

— Конечно, — добродушно выскалился вампир. — На холодильнике пошарь. Там вечно пачки забытые валяются... и хабарики, чтоб их...

— Спасибо, до хабариков я, пожалуй, не дорос, — сознался Сава, неловко поднимаясь. От «покрошенного» анестетика странно вело голову. — А вот сиги — это плюс.

— Ну, ты хабарики-то и не трогай, — посоветовал Орхарт рассеянно. — А то гепатит, холера, повсюду — будь здоров...

Павсаний озадаченно покосился на упыря, но промолчал. Люцифер о чём-то крепко призадумался. Отвлекать его не хотелось. Корреспондент, со вздохом нашарив пачку «Танца Фей», отошёл к дальнему окну с надтреснутым стеклом, разглядывая по-осеннему пёстрый, флажками и вымпелами украшенный к Мабону парк.

Верхушку Арки Освободителей занавесили тематическими гирляндами, хорошо заметными из капсул проходившего на этом уровне монорельса. Сава угадывал узор по памяти без тени удивления или оформленного чувства.

Предстоящая встреча с Советником пугала больше подсобки с мордоворотами. Так, что под языком копилась кислая слюна и ныли, закручиваясь узлами, потроха. Иррациональный ужас летел впереди кровососа.

Люцифер, небрежно подровняв причёску, утопал куда-то в комнаты. Хотелось бы верить, не ради принудительной «корректировки памяти» бездомным квартирантам.

А в дверь, тем временем, позвонили.

Напряжённый, требовательный, но короткий звук полоснул по нервам кнутом. Павсаний затянулся, таращась сквозь немытое, высеребренное разводами оконное стекло.

Корона. Поддерживаемый «Alex&Alex» контакт с упырьим королевством особой тайны не представлял. Точно не внутри редакции. Корреспондентов никто специально с упырьей верхушкой не знакомил, но те же интервью располагали.

Павсаний не мог не отдавать себе отчёта, что обязан жизнью заведённому порядку. Если бы не Люцифер, в той парадной его бы просто запинали насмерть и сбросили в канализацию.

Журналист помнил аналогичные «находки», неизменно Статутом интерпретируемые, как «самоубийства» или «неосторожное поведение».

В Третьей «неосторожным» могло считаться, по зрелом размышлении, почти любое поведение. И обыватель никогда б не угадал, где именно ошибся и чем разверз перед собою еврипидов Скотос. Додумать мысль Павсаний не успел.

Вампиры вошли бесшумно, незаметно, как и престало смерти. И пригашенное, всепроникающее излучение страшных аур опустилось медленно, туманом напитав подозрительно сжавшийся в размерах лофт, припечатало невыносимой тяжестью к полу. Сава задержал дыхание и машинально ссутулил плечи, группируясь, как перед ударом.

Высокий, широкоплечий мужчина с бледным до синевы, жестоким лицом, пристальными, неподвижными глазами, запавшими щеками и орлиным носом остановился в десяти шагах, веретеном стянув астральные протуберанцы, устремившиеся к жертве, в прозрачную, послушно побледневшую спираль. На ум упрямо лезло слово «монада», но Сава предпочёл ассоциацию проигнорировать. Страшнее всего в госте была даже не прожорливая аура, а именно глаза: холодные, беспощадные и слишком умные, как будто вовсе не знакомые с концептом милосердия. Журналист предположил, каково смотреть на мир подобными глазами. И поёжился.

Люцифер остановился у левого плеча молчаливого гостя, деловито уткнув кулаки в бёдра. Дурацкий фартук генерал снял, вместо него натянув странноватый фиолетовый пиджак, застёгнутый на одну пуговицу. Тряпка принадлежала кому-то другому — куда менее мускулистому, — и совершенно не вязалась с обычным небрежным имиджем кровососа.

— Вот... это Сава, Павсаний.

Граф кивнул. И, подойдя к окну, присел на пыльный подоконник. Жест смелый и отчетливо безрассудный, в белых-то штанах.

— Рассказывайте, Павсаний, — распорядился гемоглобинозависимый.

Несмотря на промозглую погоду, въедливую морось и сквозняки, кровосос был в майке. Простой чёрной майке без рисунков или иных опознавательных знаков. По плечам змеились вперемешку шрамы и татуировки, образуя вместе странноватый, пугающий узор сакральных закорючек. В целом — весьма скромный гардероб для одного из богатейших членов Совета.

Сава откашлялся:

— Ну...

— Его вчера ночью Судьи отколошматили, — пришёл на помощь прозорливый Орхарт, усмехнувшись. — За ту самую статью. Собирались пришить...

— Хм, интересно, — Граф испытующе покосился на корреспондента. Павсаний на силу подавил предательскую дрожь, шершавой чешуёй скользнувшую за шиворот. — С ничего?

— В смысле? — нахмурился корреспондент.

Лют тоже недоумённо сдвинул брови.

— Мизансцена, — сухо пояснил вампир. — Они просто подошли и оттащили в... хм... подсобку? — От бледного лица и жутких глаз очень хотелось скрыться. Возможно, выпрыгнув в ближайшее окно.

Павсаний дёрнул углом разбитого рта на манер ухмылки:

— Вроде того. Предложили подумать об опровержении, пригрозили...

— Чем?

Вопрос был дьявольски хорош. И дьявольски неприятен последствиями. Сава кратко поглядел на Люцифера. Генерал смотрел вопросительно. Журналист пожал плечами:

— Компроматом...

— Он есть? — понятливо присвистнул Орхарт.

Граф фыркнул:

— У Судей он есть и на святых апостолов. Что за бестактный вопрос?

Люцифер смущённо крякнул, растирая загривок под встопорщенным воротником:

— Ну, я хотел сказать... Он... ну, убедителен?

— Полагаю, да, — и снова пристальный, липучий, пронизывающий взгляд вморозил в пол.

Павсаний сморщил нос:

— Не думаю, что там что-то особенное. Я, конечно, не апостол, но и шлюх на съёмных хатах вожжами не стегал... — журналист развёл руками. — У меня была жена. Погибла восемь лет назад. Самоубийство. Повесила сына и повесилась сама. — Бледное лицо сановного кровососа ничуть не изменилось. А вот Орхарт потупился. Неожиданно деликатно, как для парня с белым ирокезом и карманным бонгом. — Узнала, что я ей изменял. — Граф кивнул, по-прежнему невозмутимый и абсолютно равнодушный. — Потом... я лечился. Год стационара. Психоз и две попытки суицида. Текущий диагноз: рекуррентная скоротечная депрессия. Вот и всё.

Глаза Советника слегка светились. Сава вдруг подумал, что в них отсутствует какое бы то ни было осуждение. Ни тени чувства, в принципе. Но и ни скрупулы чего-то, хоть косвенно подразумевавшего оценку. Вампир принял информацию безучастно и лишь тихо уточнил:

— Вы готовы к тому, что это обнародуют?

— Да мне уже плевать, — дернул плечами Сава. — Лишь бы Алексам не прилетело...

— Не прилетит, — улыбнулся Граф отстранённо, скрестив зататуированные руки на груди. — Кузнецов... хм, Смит в курсе, кого принял на работу. — Журналист совсем не удивился. — У каждого святого есть прошлое, у каждого грешника — будущее. А отождествлять человека и недуг — не лучшая идея, в любом случае. — Люцифер согласно покивал. Павсаний призадумался. — Хорошо. Алгоритм такой: они сочиняли сей шедевр на пару, так что второго лучше теперь страховать. И пусть напишет новую статью. О «беспределе и криминализации кадров Церковного Суда», мстительности и так далее. Травмы засвидетельствовать и обратиться в Статут. Отдел Шириханова возьмётся. Сейчас там за старшего будет и.о., Волохов Всеслав.

Люцифер понятливо кивнул:

— А Шириханов — тот перец, которого в Синедрионе отлупили?

Граф мрачно улыбнулся:

— Да. И его напарник очень зол... — от призрачной ухмылки кровососа сводило скулы. Так улыбаться могли бы безжалостные северные бури и астральные шторма междумирья.

***

Борец побрился. Но не из какой-то изощрённой щепетильности, а вдруг заметив подозрительно светлые, лишённые пигмента вкрапления в лихой щетине. Что, после встречи со зримо постаревшим Ривэррэ, раздражало.

Шириханов осклабился, привычно растягивая ухмылку на пластичном, податливом лице. Узкие бледные шрамы, обнажившиеся на щеках, бесили ничуть не меньше.

«Oh no, not me

We never lost control

You're face to face

With the man who sold the world»,

— причитала из комнаты акустика.

Усмехнувшись чуть естественнее, Виктор поправил чёрную повязку на глазу и подкурил самокрутку.

Этот мир покупали и продавали ежесекундно сотни, а то и тысячи разнообразных ублюдков, более или менее примечательных. Что предмету купли-продажи было совершенно безразлично.

Шерхан, ожесточённо затянувшись, сердито обдал отражение едким сизым дымом. И, отвернувшись, отправился одеваться, без намёка на вдохновение: механически натянув первые попавшиеся джинсы и такую же непритязательную футболку. А заодно отметив, что в комнате, и впрямь, пора было прибраться.

Уличный воздух бодрил порывистыми, злыми сквозняками, внезапно залетавшими среди отвесных монолитов микрорайона невидимыми змеями, шуршавшими в листве.

«Отрываюсь от земли. Без разбега сразу взлёт», — подумал борец, застёгивая куртку возле остеклённого, массивного крыльца. В барбарисе вяло чирикало нечто условно мелодичное и, вроде даже, пернатое, а не чешуйчатое, как можно было предположить. Рядом, подняв воротник пальто, сосредоточенно смолил папироску смутно знакомый оборотень из соседнего крыла, кажется, кого-то выгуливая. Конец поводка терялся в клумбе, и Виктору почему-то совсем не хотелось узнать, кто там деловито похрустывает среди кустов.

Домашние питомцы отдельных кадров внушали опасения даже большие, чем сами заводчики.

Шириханов пожал плечами и, мимоходом поприветствовав околевавшего на ветру соседа, побрёл в сторону проспекта.

«Порезвимся, так и быть,

Понимает ли пилот, что ведёт?».

Мотив намертво въедался ехидным и многозначительным напоминанием. Очередным напоминанием. Позиция Кратосов Человечества в таком контексте выглядела закономерным следствием. Любой сапиенс гарантированно ощущал оттеночный дискомфорт, непрерывно осознавая в контрастном противопоставлении свою видовую ущербность.

«Не соперник я другим

С фюзеляжем и хвостом...»

По сравнению с теми же упырями или погаными чароплётами, искусно подминавшими под себя действительность, трансформировавшими реальность ради своих корыстных нужд и простых прихотей. Думать об этом не хотелось, но борец продолжал.

Угроза персонального фаер-шоу, определённого дежурным развлечением в компании преподобных изуверов, задавала вектор размышлений.

Metus, dolor, mors ac formidines всея изученных миров.

Синедрион маячил на периферии сознания тревожным предзнаменованием, посулом, исключавшим разночтения. Шириханов ухмыльнулся сам себе: «И что? Теперь не пое*ать ли?» — подумал он сердито.

Пресвятые экзекуторы паскудной «разработкой» лишь развязали ему руки, засадив под рёбра шипастые колёса раскалённых шпор. Был ли смысл теперь скромничать и прибедняться? И не лучше ли, уходя, забрать с собой побольше постных, стылых морд?

Виктор рассеянно оскалился, закусив углом рта новую, пока не раскуренную самокрутку. Culpa in eligendo. И выбор он сделал задолго до визита кучерявой упырихи. Иных вариантов просто не было. Не могло быть.

«Лучше гибель, но со славой, Чем бесславных дней позор». Какая-то гордость у него все же осталась.

Ведь... лучше умереть стоя, чем жить на коленях.

Проспект Читтаматра и соседний Мадхьямика иронично конкурировали во всём, состязаясь вычурностью витрин и световым оформлением. Возможно, отпечаток непримиримости накладывали этимология и семантика наименований «терпимой». В буддизме Шерхан не особо понимал. Но по старой памяти не возражал. В Провале, помнится, как раз случился некий бум увлечения восточными доктринами аккурат на миллениум. И чем оный кончился, Виктор понятия не имел. Но разницу примерно вспомнил. Читтаматра топила за иллюзорность бытия, Мадхьямика — за здравое уподобление. Что на деле, как подозревал скептичный Шириханов, обозначало «непримиримые противоречия» вокруг тюбика зубной пасты промеж сварливыми супругами.

Или нет. В тонкостях философии копаться не хотелось.

Нарядно декорированный фонарями и гирляндами проспект настраивал совсем не на медитативный лад. Виктор, впервые вышедший за пределы микрорайона после ЦБ, наслаждался впечатлениями: разряжённым, стылым ароматом улиц, сплетаемым из тысяч отголосков; вызывающим убранством; подсвеченными композициями витрин и общим настроением праздника.

Ворчать по поводу лжи и лицемерия действительности внезапно перехотелось. А «иллюзия» даже умиротворяла.

Оценив настрой, борец завернул в одну из палевых, прилизанных кафешек с помпезным названием «Сны Августы».

И грезила сия Августа, судя по зашибленности интерьера, не без участия транквилизаторов.

Такая кукольная благодать с непривычки могла и озадачить. Подобные заведения пользовались оголтелой популярностью у прогрессивной эльфийской молодёжи и всяких не в меру артистичных ученичков творческих вузов вроде «Трёх Колонн».

Даже сейчас у стойки напряжённо изучали причудливо оформленный ассортимент пара характерных, пёстрых фейри, правая, внезапно, — в феске. За угловым столом читал газету улыбчивый дастур в офисном прикиде, но при регалиях и характерных знаках. В переноске рядом дремала сытая, раскормленная, лениво искрящая саламандра.

Виктор взял двойную порцию ристретто навынос и отправился гулять по Мадхьямике, придерживаясь единого направления, но игнорируя пока саму площадь. Место ощущалось уж чересчур пёстрым, многоголосым и подчёркнуто расслабленным, что автоматически возбуждало подозрения искусственно обострённого Статутом восприятия.

Шириханов надвинул на нос новые тёмные очки, приобретённые в автомате по дороге. Не чета прежним, но заказанную копию предстояло ждать неделю, а повязка могла привлечь ненужное внимание. Да и резало отреставрированный, обновлённый левый модификат световое пиар-зло невыносимо. Чувствительность должна была слегка угомониться в течение пары месяцев, а пока зрение приходилось беречь.

Возле памятника выступали уличные музыканты.

Очередная бодрая вариация на тему популярных в Третьей, не слишком глубокомысленных песенок из разряда ванильной попсы. Закурив, Шириханов какое-то время стоял неподалёку, почти не вслушиваясь.

«Слабоумие и отвага». Распевать посреди площади на ветру какую-то дичь про вечную любовь, победившую здравый смысл, могли, не вызывая дополнительных вопросов, скажем, изящные, априори романтичные и потому безнаказанные Сиды. Или ещё какая соответствующая сентиментальная мерзопакость, но никак не три рогатых тау-демона в боевой раскраске и жёлтых бивнях, распиравших рот.

Чёрных ракшасов борец недолюбливал и, наблюдая шальной уличный оксюморон с винами наперевес, почти ожидал от тех какого-нибудь поганого коленца, вроде художественного разгрызания потерявших бдительность прохожих.

Но ничуть не бывало. Демоны чинно кланялись и весело качали косматыми башками, публика любезно аплодировала. Виктор мрачно сплюнул в одну из бесконечных, спиралью свивавшихся вокруг памятника клумб, и отвернулся, следя глазами потайные узлы системы визуального контроля.

Местный территориальный пост Статута, насколько помнил борец, располагался прямо на площади, возле Дворца Лорелеи, серебрившегося в пучке колонн.

Прикинув на глаз несколько потенциально пригодных, привлекательных для условного «стрелка» позиций, Шириханов фыркнул. Выбирать Площадь Чародейских Искусств для подобных встреч было просто верхом наглости.

Как бы ни относился он сам к Хозяину, а оборзел за прошедшие годы условной безнаказанности не один Тиховцев.

Если дурни удумали затеять перестрелку посреди города, крыша основательно протекала у обоих. Впрочем, Эрих преступление желал предотвратить. А от такой отморози, как Димас, никто ничего иного и не ожидал.

Беспредел как принципиальная позиция.

Странно, отчего Ривэррэ, щепетильный в определённых вопросах, вздумал сотрудничать с этим крысёнышем. Тихий среди криминалитета «терпимой», если можно так выразиться, слыл персоной нерукопожатной, несмотря на вес, силу и, чего греха таить, денежное состояние.

Объективный факт, очищенный от происков личной неприязни.

Если на то пошло, поводы ненавидеть Тиховцева имелись не у одного Шерхана. Виктор почти пожалел, что не уточнил предмет... диалога, «сделки». Прежде Ривэррэ такими контактами брезговал. Ценил репутацию. Да и Тихий интереса не демонстрировал. Так что же изменилось?

На посту дежурил один-единственный, лениво ковырявшийся в зубах борец, явно пренебрегавший зарядкой и происками здорового образа жизни, закономерно популярного наравне с алкоголизмом.

Вот и сейчас перед сотрудничком прямо на контрольном пульте стоял пакет с узорчатыми вензелями соседней кондитерской. Шириханов оскалил рот в предвкушении и представился по форме. Пакет тотчас исполнительно смахнули на пол и задвинули пинком подальше. Борец поднялся, неубедительно крякнув. «Ох*реть», — рассеянно отметил Шириханов, и не подумав снять очки.

Площадь Чародейских Искусств, филармония, несколько торговых центров... Распущенность полевых кадров настораживала. Виктор сварливо поинтересовался, почему активны не все мониторы. И, не слушая сбивчивых пояснений, придвинул себе стул.

— Записи за два дня. Стремительно! — распорядился он, гадая, что огорчило коллегу больше: сорванный ланч или перспектива выволочки. По всему выходило, что первое.

Безропотная покорность заметно взгрустнувшего колдуна умиляла. Сотрудничек даже не уточнил, с какого рожна растрёпанному чуваку в штатском, значок продемонстрировавшему лишь мимоходом, и без постановлений, потребовались данные с камер.

Сбивал с толку поставленный голос и характерный тон. Командный и раскатистый. Шерхан усмехнулся. Интонации он некогда позаимствовал от злющего ротного, криком перекрывавшего автоматную очередь. А тот, казалось, учился у самого Громовержца. А то и Сатаны. Эффект получался соответствующий.

Здесь, в Третьей, насколько успел за десять лет заметить Шириханов, так орали, разве что, двухфазные. Ну, и он. К вящему неудовольствию Всеслава, упрямо делавшего замечания при каждом удобном — и неудобном — случае. Чопорные упыри и обмороженные чароплёты предпочитали говорить тихо... а потом сразу бить.

Даже на перемотке отсматривать пришлось долго. Оставшийся без сладкого, одутловатый и мягкий, точно плюшевый медведь, борец сопел и ёрзал на соседнем стуле, дважды предложив «кофе» и «не курить так много». На что Виктор только фыркнул, посоветовав сменить пепельницу. А заодно и настрой.

Колдун уныло подчинился. И, заметно поскучнев на зависть розовощёкой моськой, поинтересовался тихо:

— Что мы ищем, командир?

— Клад, — машинально брякнул Шириханов. Потом, покосившись на скисшего коллегу, ехидно «снизошёл». — Маньяка. Сексуального. По мужикам специализируется... типа тебя, мягоньким. — Последнее уточнение было излишним, но Виктора понесло. — Угу?

— А? — ошалел колдун, округлив зенки.

— Ага, — почесав в щетине, осклабился Шерхан. — Ориентировку пока не даём, чтоб народ не пугать. Отобьёшься же, если что? — для полного эффекта следовало ещё подмигнуть, но снимать очки Шерхан по-прежнему не хотел. Потому лишь характерно прищёлкнул языком.

Колдуну и этого хватило:

— А...ага, — проблеял он, как-то неоднозначно лиловея.

— Е*арь-террорист, — пробормотал Шерхан, разглядывая компанию очередной буйной поросли, облепившей постамент сакральной кучкой.

«Если будет день — значит тени не в счет,

Если харакири — то кривым мечом»...

— Что? — голос борца слегка подвёл. Прочистив горло, колдун сдавленно извинился. А Виктор сообразил, что соскочил по задумчивости на родной язык.

— Ничего. Расслабься, — нагнетать дальше смысла не было. Виктор ободряюще усмехнулся. — Просто информацию проверяю. Никаких маньяков в твоём околотке, брат.

Спустя полтора часа посиделок, Шириханов уже намертво запомнил площадь во всех подробностях, определил частоту курсировавшего в отдалении монорельса и успел подумать, что напрасно потревожил изнывавшего от голода борца.

На камерах засветились пара снулых типчиков, фланировавших вдоль клумб, и студиозус, возбудивший подозрение подчёркнутой безобидностью.

Парень невзначай оглядывался, почти как сам Виктор перед тем, а потом долго стоял на пандусе, о чём-то размышляя. Нерадивые ученички Школы КСС частенько наведывались к памятнику, согласно городской легенде только и мечтавшему, что подарить очередному чароплёту-халявщику удачу в обмен на правильно потёртый угол.

«Не то место вы трёте», — подумал борец злорадно, наблюдая за сгущавшейся толпой.

Площадь редко пустовала. Народ валил если не в филармонию — неожиданно популярную, вопреки скепсису Шерхана, — то по торговым центрам. На ограждении постоянно кто-то пил кофе, сплетничал и целовался. Обычная картинка, рваные этюды будней мегаполиса, осколки жизней, тесно пригнанных боками в узор мозаики. Опаловая смальта, брошенная в грязь.

Домой Шерхан решил пока не возвращаться, вместо этого прогулявшись до аллеи Гвардейской Доблести вдоль бесконечного фасада галереи изящных искусств Конфедерации. Аллею проектировали естественным экстерьерным продолжением коллекции, и скульптурные композиции, проглядывавшие в кустах под перламутровыми защитными колпаками, внушали смутную тревогу — кто-то из творцов слишком любил ожесточенный натурализм, кто-то, напротив, откровенно увлекался грибами и их синтетическими аналогами, что равноценно усугубляло результат.

Шерхан притаившуюся в зелени скульптуру предпочитал игнорировать, сберегая нервы. И, устроившись на одной из крытых скамеек, смотрел исключительно прямо, в могучие стволы неопознаваемых деревьев, пятнисто-рыжих, с почти лиловыми кронами и хитро переплетёнными ветвями.

Возможно, «стрелок» на площади и не появлялся. Возможно, несколько часов просмотра ускоренной киношки ничего не дали. Возможно, Виктор просто хотел погулять и потому счёл идею блестящей.

Он раскурил пожёванную сигарету, отстранённо ухмыляясь: притворявшиеся дохлыми рефлексы восстали из пепла, стоило бывшему работодателю промелькнуть на горизонте сигнальным огоньком полузабытого аэродрома. Шириханов машинально реконструировал возможные поступки неизвестного «стрелка», подсознательно прикинув, как действовал бы сам. И понимание угнетало.

Но «в этом бедном мире Распяты все святые», что уж вспоминать о грешниках...

Телефон зазвонил вновь около шести.

Борец как раз допивал энергетик напротив островерхого, ажурного собора Пречистой Девы, фосфорно светящегося и оттого жутковатого, несмотря на роскошь фасада. Собор был кафедральным и, соответствуя высокому статусу, исправно поражал воображение, подпирая шпилями границу Уровня. Как и полагается трансмировой резиденции Святого Престола.

Виктор, в целом к проискам религиозного тщеславия равнодушный, вывернул на площадь с набережной канала ненамеренно. И призадумался под впечатлением.

Святой Престол, вообще-то, мог бы и поактивнее выразить неодобрение культурной апроприации. Как, скажем, сделала Трансмировая Синодальная Патриархия, жёстко сепарировавшаяся от Церковного Суда. Шириханов как раз размышлял, уж не с этим ли связано позабавившее его «православие» упырьей королевы, упомянутое Ханной, и на звонок ответил почти весело.

Голос Ривэррэ фонил помехами усиленно шифруемой частоты.

Хозяин печально уточнил, не хочет ли Шерхан составить ему компанию в «Формуле Единорога». Завуалированность распоряжения умиляла. Виктор глянул на часы, витиевато вписанные в фасад огромной кампанилы, рядом с исполинским зданием собора выглядевшей даже стройно. И попросил пару часов на дорогу.

«Единорог» располагался на промежуточном Уровне, чуть в стороне от основных транспортных артерий, и принадлежал Эриху много лет, некогда «выкупленный» — называя вещи своими именами, попросту отжатый — у одного из тогдашних конкурентов. Проезжая мимо зеркального купола заведения, Шириханов нет-нет, да вспоминал подробности той... сделки.

Jugend kennt keine Tugend. Тогда его всё устраивало. А что теперь?

С тех пор заведение не слишком изменилось. Разве что возникли световые фонтаны на входе да разросся парк, прикрывавший ресторан от посторонних глаз.

Хозяин ждал борца в «закрытом на спец.обслуживание», левом крыле. Сдержанно задрапированная в пурпур зала изящно освещалась алыми и золотыми фонарями с гарцующим единорогом. По палево затенённым углам дежурили уже привычные каменнолицые архаровцы в костюмах.

Из нововведений Шириханов мельком оценил высокие фарфоровые вазы с какими-то корягами и двух мраморных коняг с ветвистым выростом на лбу, чересчур громоздких для любого другого помещения, а здесь неожиданно уместных.

Ветхозаветный патриарх в дорогом костюме, Эрих сидел за сервированным столом в центре и подчёркнутом уединении — Нейл вместе с ещё пятью смурными лбами притаился чуть поодаль, изображая сосредоточенную трапезу. Шерхан пантомиму оценил, но не проникся. И, кивнув вежливо улыбнувшемуся Хозяину, послушно сел напротив Ривэррэ.

Приглашающий жест отдавал равнодушной властью, так что памятное ощущение щекоткой проскальзывало вдоль хребта. Эрих неизменно умел производить должное впечатление.

Борец на миг прикинул, так ли разумно было приезжать сюда. С другой стороны, терять, вроде как, почти нечего.

— Здравствуй, Виктор. Спасибо, что пришёл.

Шерхан не стал упоминать об отсутствии выбора, лишь усмехнувшись:

— Разумеется. Как иначе? Вы хотели обсудить какие-то ещё детали?

— Нет, — улыбнулся Ривэррэ меланхолично, созерцая, как официанты расставляют дымящиеся тарелки. — Только поужинать. Не откажешься?

— Я уже приехал, — пожал плечами Виктор, невольно вздёрнув брови. Очки он снял на входе и теперь возблагодарил приглушённость освещения. Глаз лишь слегка пульсировал. — Это что, пельмени?

— Возможно, их называют и так, — допустил Хозяин, разглаживая толстыми пальцами и без того отменно гладкую скатерть на покатом краю столешницы. — Дамплинги с тофу и грибами. У тебя — с мясом.

Шерхан осклабился шире:

— Спасибо. К тофу я был бы морально не готов, — признал он.

Стол наводнили подозрительные плошки, и венчал композицию белый фарфоровый сосуд с двумя мензурками. Шириханов задумчиво поскрёб щетину и пристально всмотрелся в прямоугольное, бесстрастное лицо напротив.

«Beyond the horizon of the place we lived when we were young In a world of magnet sand miracles...», — мурлыкнуло борцу по следам воспоминаний, щипавших мозг по дороге сюда. Условная юность мстительно отбрыкивалась подчёркнуто антигуманными картинками.

— Господин Ривэррэ, должен сразу прояснить...

Хозяин чуть усмехнулся, качая головой:

— Не нужно ничего прояснять, Виктор. Я уже сказал, что заманивать тебя обратно не собираюсь. Ты — сотрудник Статута; и просто отрабатываешь информацию. Так это обычно фиксируется в ваших отчётах?

— Рапортах, — машинально подтвердил неожиданно смущённый Шириханов.

— Рапортах, — повторил Ривэррэ с печальной улыбкой. — Мне нравились наши беседы. А с возрастом становишься сентиментальнее.

В спонтанно прорезавшуюся сентиментальность признанной акулы бизнеса борец не верил, но посыл оценил. И вновь отрешённо подумал про часы, всепожирающее время и условность протяжённой жизни колдунов. «В мирах незыблема лишь смерть», а время — самое драгоценное из всех средств. Будь ты хоть самым состоятельным колдуном-бандитом на районе — воплощение неумолимо заканчивалось.

— Считай моё приглашение простой причудой. Ни к чему тебя не обязывающей, — тем временем, закончил Ривэррэ, потянувшись за сосудом.

— Хорошо, — Шерхан невольно сморщил лоб. — Спасибо.

— Не за что, Виктор, — печальная улыбка собрала по вееру морщин в уголках усталых, потемневших глаз. Эрих наполнил фарфоровые мензурки опалово-вязкой ртутью. — Сегодня годовщина смерти Никлоса и Полы. Подумал, выпить с тобой — хороший способ почтить их память.

А Шириханов почти забыл.

Очень старался забыть.

Никлоса Ривэррэ взорвали прямо на парковке молла вместе с женой и малолетним сыном, имя которого Эрих, видимо, по сей день не мог произнести без недопустимой при его положении дрожи в голосе.

Виктор тогда взбесился: чуть не пристрелил на месте нерадивую охрану единственного хозяйского отпрыска. Но Ривэррэ не позволил. Исполнителей, разумеется, нашли и наказали, а вот Тиховцев отделался локальной взбучкой, лишившись одного из доходных предприятий.

Неравноценность обмена угнетала.

Шерхан, как-то так вышло, закорешился с неожиданно благодушным и обстоятельным Нико, отчаянно старавшимся держаться подальше от «бизнеса» отца. «Прыгая с крыши мог он не знать, Как нелегко научиться летать». Возможно, именно это нежелание, распущенность навязанной и упрямо игнорируемой охраны, плюс, вероятно наивный склад личности и погубили их семью.

Тиховцев ничего не выигрывал убийством: Никлос не собирался «продолжить папенькино дело», выбрав тихую, по возможности, законопослушную жизнь, чьи прелести активно проповедовал при каждом удобном случае будущему борцу. Шерхан почти поверил. В общем, Тихий не получал ничего, кроме удовольствия пнуть условного врага побольнее. Бешеная крыса. Как Ривэррэ сумел всё это переварить, Шириханов предпочитал не думать. Виктора очередная бессмысленная смерть тогда внезапно отрезвила.

Борец сморщил переносицу, отогнав сожаления, отдающие катакомбной пылью. «Вижу, как идёт навстречу кто-то в белом и с косой; Все мы гости в этом мире...», в этом поганом мире, «терпимом и гостеприимном», как обложенный дёрном медвежий капкан. И кому-то, действительно, пора домой.

— Помянем, — вышло глуше, чем планировалось.

Шириханов откашлялся, чувствуя наждак в глотке. И брякнул внезапно для себя самого, поддавшись шальному импульсу впечатлений, прокравшихся тайком из закоулков обыкновенно тщательно фильтруемой памяти:

— Почему вообще возникла эта сделка с Тихим? Я полагал, вы должны его ненавидеть...

— «Если ты ненавидишь — значит, тебя победили», — вкрадчиво напомнил Ривэррэ, слегка дрогнув набрякшим правым веком. Жест Шерхану не понравился: напоминал тик или нечто вроде. — Дима, разумеется, ублюдок. И, рано или поздно, он ответит за всё, — продолжал степенно Хозяин. Из уст Эриха даже ругательство прозвучало интеллигентно, скорее диагнозом, чем оскорблением, рассеянной констатацией прискорбного факта. — Но ненависть — совсем не то чувство, с которым мне хотелось бы прожить остаток лет.

Шерхан пожал плечами. И молча проглотил опаловую жуть, жидким огнём ухнувшую в пищевод, оплавившую по пути нёбо и гортань. Колдун со вздохом тоже опустошил мензурку.

— Чувство как чувство, — пробормотал Шириханов, невольно смаргивая. По ощущениям, он только что лишился лёгких, воспламенившихся за компанию. И без того хриплый, его бас совсем уж неприлично заскрипел. — Мне нравится.

— Ты путаешь ненависть и ярость, — грустно улыбнулся в ответ Хозяин, элегантно закусив грибными пельменями. — Ярость — это реакция, в твоём случае, на несправедливость. А ненависть — хроническая болезнь...

— Ну, я хронически их всех и ненавижу, — упрямо ощерился борец. — Всю эту шоблу. Политиканов, сатанистов, упырей... Димасика.

Эрих тихо засмеялся. Лучи морщинок углубились:

— Мне всегда нравилось, как ты выдумывал эти странные слова, — заметил он, неторопливо переключившись на пёстрый и чудно оформленный салат с крендельками, обсыпанными специями. — Что это значит?

— Форма его имени. Уменьшительно-ласкательная, — Шерхан растрепал чёлку, тоже решив с трапезой не затягивать. Сознание опасно пошатнулось. Борец шмыгнул носом, гадая, свалится ли под стол к концу вечера и как на это отреагирует Хозяин. — Я не выдумывал. Реальное слово.

— Звучит, как будто, не по-русски, — задумался Эрих, блеснув завидной памятливостью.

Шириханов, почти польщённый, ухмыльнулся в ответ:

— Такой уж язык, — на вкус пельмени отдавали мхом, но, возможно, из-за того керосина, которым Шерхан только что прополоскал нутро.

Потроха горели. Голова стремительно пустела.

— Да, — отстранённо согласился Ривэррэ, наблюдая печальными глазами под гнётом нависших век. — Ты же помнишь, Виктор? «Дьявол начинается с пены на губах ангела, вступившего в бой за святое правое дело».

Когда-то давно, миллион лет назад, цитатой щегольнул сам Шириханов. А Ривэррэ, внезапно умилившись, как выяснилось, накрепко запомнил. И теперь выбрал момент и вернул борцу припылившуюся мудрость.

— Я больше не работаю Ангелом, — напомнил Виктор, без тени аппетита прожевав лишённый вкуса, терпко-мускусный салат: из всех ингредиентов распознавалось пока только брокколи. Открытие воодушевляло, подразумевая общую съедобность блюда.

— Очень жаль, — меланхолично вздохнул Эрих. — Ты стал мне почти сыном, каким не желал быть Никлос.

Виктор невольно поднял взгляд от тарелки, вздёрнув брови с очевидным недоумением. Подобных откровений он не ожидал, а потому и о реакции заранее не думал. Отчего теперь, ex abrupto, вышло чересчур красноречиво — Шерхан поперхнулся.

— Господин Ривэррэ, — только и выдал борец, отодвигаясь от стола.

Хозяин снова засмеялся, но как-то очень безрадостно. Тяжёлое, мрачное лицо, жестокое по сути, сложилось в до странности человечную гримасу.

Портрет сожаления и старости.

— Не пугайся, Виктор, — велел он тихо. — Я уважаю твой выбор, как уважал выбор Никлоса.

Почему-то бесстрастные сентенции колдуна обжигали сердце. Как мутный дистиллят — желудок до того. Шириханов неприязненно растёр одеревеневшее лицо, упруго стиснул шершавый подбородок. Эрих затеял опасную и пока не до конца понятную игру. И наверняка лелеял некий расчёт. Прежде Хозяин не имел обыкновения бросаться подобными заявлениями, а теперь прохладно усмехался, наблюдая оторопь.

— Ладно, — решил Ривэррэ, поднимая вновь наполненную мензурку. — Хочешь Крестовый поход — почему нет?

— «Те, кто против тех, кто против нас, Не справляются с ними без нас», — пробормотал Шириханов мрачно. Весь этот бред следовало поскорее запить. Хоть даже и распрощавшись с остатками печени.

— А вместе с тобой... справятся? — лукаво уточнил Ривэррэ, непринужденно проглотив свою порцию отравы.

Виктор ухмыльнулся:

— Да Бог его знает, — честно признал борец. На второй раз опаловая дрянь уже только согревала, а не прожигала кислотой. Шерхан слегка повеселел. — В углу отсиживаться неохота. Да и выбора нет.

Эрих удовлетворённо покивал, будто ничего иного и не ожидавший. На смуглое лицо возвращалась краска. Шириханов подозревал, что и его морда скоро характерно покраснеет. Вкупе с белёсыми шрамами хмельной багрянец вряд ли добавлял его физиономии обаяния. Шерхан вновь рассеянно растрепал шевелюру. И отрешённо осознал, что пропустил перемену блюд. Официанты ночными призраками проскользили по периферии зрения, не оставив следа, но стол убрав на новый лад.

— Выбор — странная вещь, — заметил Ривэррэ неторопливо. — Иллюзорная. И переоценённая.

— М? — учтиво отозвался Виктор, размышляя, всегда ли скатерть была нежно-лилового оттенка, или его уже глючит и с адским пойлом пора завязывать. Стремительная реакция организма удивляла, пожалуй, не меньше словесных экзерсисов бывшего патрона.

— Сама возможность иллюзорна, — пояснил Эрих равнодушно, пожимая мощными плечами. — А ответственность и последствия — вполне реальны. Подумай об этом...

— Хорошо, — ухмыльнулся борец. — Когда протрезвею. А что это за... хах... с позволения сказать, напиток?

— Мирмандейлская вода, традиционное угощение в Параллелях Семёрки, — благодушно фыркнул Хозяин.

Голова работала с перебоями, но кое-что Виктор вспомнил. Мирмандейл, государство-монополист в одном из центральных миров КСС, бывшая столица... или около того. Шерхан усиленно потёр лоб основанием ладони. Оттуда, вроде как, перебрался в Третью отец или дед Хозяина.

—Торговая марка «Огонь Грааля». Такой... «напиток», согласно легенде, пили воины во времена Колдовской Империи, — продолжал вещать колдун.

— Ага, — фыркнул Шириханов ядовито. — Сразу как-то понятнее чумные повадки. Я б от такой «воды» тоже соседей начал притеснять...

— А ты по-прежнему не выбираешь выражений, — рассмеялся колдун. — Не слишком этично звучит.

— Да пох*р, — весело пожал плечами Виктор. — Вы ж и сами прекрасно знаете, что творили ваши предки.

— Почти то же самое, что и мы, — отозвался, щурясь, Ривэррэ. — Повадки-то не сильно изменились.

— Вот именно.

Хозяин смотрел пристально, странно улыбаясь. Так что Шириханов приготовился к очередному коленцу: метафорическому пинку в лицо, новой непрошенной откровенности или автоматной очереди. Ассоциации настораживали — чутьё борца подводило редко. Но сейчас его, видимо, потеснила подмеченная Воронцовым паранойя. Потому что расстреливать его Эрих явно не собирался.

Чопорно промокнув рот салфеткой, колдун откинулся на спинку помпезного кресла и сплёл на животе мясистые пальцы:

— «Величайшая слава — уметь подняться каждый раз, когда падаешь», — процитировал он проникновенно. — Ты это умеешь. Умел раньше. Так в чём дело теперь?

— А теперь как-то иначе? — нахмурился Виктор, рассеянно соображая.

Интерьер, окружавший осанистую фигуру Ривэррэ, причудливо мерцал, ставя реальность под сомнение.

— Пиво по утрам и хроническая ненависть? — Эрих с усталым вздохом покачал прямоугольной головой. — У тебя в ауре больше мрака, чем вьётся вдоль куполов Каррэтвиля во время астральных бурь.

— Мне идёт чёрный, — осклабился борец.

«Running before time took our dreams away». Не Хозяину бы петь про империл и бури.

— Ты же знаешь, чем опасен конкретно этот «чёрный»? — не отреагировал патриарх, вздёрнув косматые брови. — Анализы твоих врачей весьма... удивили. Ты обманывал комиссию на штатных медосмотрах?

Прямого вопроса Шириханов не ожидал, но лишь привычно ухмыльнулся, понимающе тряхнув волосами:

— А вы и об этом в курсе?

— Я сразу тебе сказал, что отправил парней в ЦБ, — пожал одутловатыми плечами Ривэррэ. Но вместо назидания или отповеди лишь очень грустно улыбнулся: — Сделай мне подарок, Виктор. В знак уважения хотя бы, — попросил колдун, задумчиво сплетая и расплетая пальцы. — Умри после меня.

Шерхан хрипло рассмеялся, зло щуря мгновенно зачесавшийся глаз:

— Это уж не от меня зависит.

— Вопрос позиции, — отрезал Эрих, на сей раз пренебрегая привычной величавой размеренностью интонаций. — Раньше тебе нравилось самому распоряжаться своей судьбой, нет?

— Возможно...

— Вот и распорядись с умом, — бросил колдун, прикрыв светящиеся в полумраке глаза. Шириханов был почти обескуражен. — Я хочу, наконец, для разнообразия побывать на свадьбе, а не на похоронах.

— Чего? — хохотнул борец. — А я-то тут при чём? Вон, Нейла с кем-нибудь сведите...

Эрих тоже засмеялся, глянув на притихших за столом парней. И мягко перевёл тему, так что взаимно неприятных моментов разговор больше не касался.

А Шириханов даже повеселел, хоть и сам уже не ожидал, после такого-то начала.

***

Заведения Авеню Кетер, пёстрая кинолента последовательно ярких, вызывающих витрин, складывались в горящий коридор, заполненный обрывками цитат и смутных образов. Виктор предложил смурному шоферюге, пойманному у «Единорога», высадить его на перекрёстке, и пошёл пешком.

Вечер отдавал металлом. Как будто в воздухе висела кровь, подкрашенная рыжим. Что, в контексте Третьей, вполне могло оказаться правдой.

Шерхан ухмыльнулся, машинально считывая метафоры рекламной визуализации. Образы сознание почти не фиксировало, но привкус благоденствия царапал раздражённый мозг.

«In a world of magnets and miracles» ночь звенела цветными бубенцами пьяных скоморохов и скрежетала петлями захлопывавшихся темниц. Оценив художественный размах слога, Виктор отрешённо осознал себя бухим и, купив в автомате бутылку воды — как он надеялся, не газированной и не сладкой, — вылил себе на голову в одной из подворотен, уставившись на сколотые кирпичи изжёванных астральным грибком стен. Облегчения процедура почти не принесла.

Шерхан пальцами растрепал сырую шевелюру, сердито ухмыльнувшись изумлённому бродяге, сортировавшему хлам возле большой помойки. Бездомный машинально попятился в тень, шурша кислотными кроссовками по асфальту. Вызывающая обувь, очевидно, была неким новым трендом в их... сообществе. Шириханов смутно припоминал, что уже видел раньше подобные черевички на ком-то из местных бомжей, но подробности ускользали от петлявшего в дебрях мирмандейлских лабиринтов разума.

Виктор приглушённо фыркнул: «Сыном, как же. Акела... обознался». Да и пенились отнюдь не ангельские губы. На ум приходили иные ассоциации. Музыкальные. Из ассортимента почитаемых княжичем композиций.

«Кровь по белому снегу пятнами Из пасти каждого смерть пеною... — Виктор, рассеянно бредя в направлении Межконфессиональной по вычерченной подсветкой паутине ночных улиц, негромко напевал под нос. — Если хозяин тебя заставляет Ты должен быть ему верным... Он победил, такое случается, Стал первым в кровавом месиве А другая собака наверно скончается Зато хозяин провёл время весело». Незыблемый порядок вещей. И какая разница, кто играет роль пресловутого хозяина в этот конкретный, трижды проклятый раз. Любимая отчизна, авторитет, упырья шобла, втихую вгрызавшаяся в метафорическую плоть Совета...

Principes mortales,respublica aeterna.

Шириханов потянулся, ощущая поганую, ноющую боль в хребтине и костях. И заранее готовясь утром познать все прелести мирмандейлского похмелья, беспощадного, под стать их клятым ассасинам.

Историей миров борец не слишком увлекался, но некоторые вехи следовало знать, будь то резервации двухфазных, война за независимость, колдовская империя или Большой Договор.

В «терпимой» прошлое прогуливалось среди живых осколком сокровенной злости, готовым в любой момент сдетонировать и лишь поджидавшим удобного момента. Перерождавшиеся умертвия, проходя «мнемонический этап пробуждения», вспоминали былые подвиги и, порой, дурели. А кто-то жил слишком долго и потому лично присутствовал в «преданьях старины глубокой», что, ясное дело, не способствовало общемировой гармонии. Сапиенсам, вон, хватало и меньшего, чтоб возомнить себя тотально угнетённой группой.

Поднимаясь в лифте, Шириханов обнаружил, что волосы высохли торчком, и почти умилился открывшимся хмельным талантам. Стоило пойти в парикмахеры. Проблем, скорее всего, было бы на порядок меньше. Виктор усмехнулся, почесав заострившийся от холода нос: забавно.

А замок, как водится, не поддавался.

Комбинация ключ-код борца исправно нервировала, но иных в «терпимой» отчего-то не водилось. Дверь открылась изнутри, явив Шерхану бледный лик соседа, уже характерно изогнувшего брови в надменном недоумении. Эдакая персонификация прохладного осуждения с оттенком превосходства в серых, будто бы подсвеченных глазах. Едва откуда-то приблудившаяся персонификация.

— О, здорово, блонди... — поприветствовал мрачное белёсое изваяние Шириханов с косой ухмылкой. — Откуда такой красивый?

— Это скорее к тебе вопрос, — парировал мозгоправ, посторонившись.

Ледяная физиономия в аквамариновом мерцании диодного контура напоминала маску. Мраморный портрет с чёрными бровями. Красивый мраморный портрет очередного императорского фаворита. Волосы растрепались, но в водолазке и костюме Серёга всё ещё смотрелся строго и отстранённо. А вместе с этим выражением лица, и вовсе, здорово напоминал сердитого учителя матеши.

Шириханов фыркнул: того и гляди, домашку требовать начнёт.

Машинально проверив повязку, борец решил сперва разуться. Желательно, не наклоняясь, потому как спину уже вовсю ломило, да и рёбра ныли. А с темы следовало съехать побыстрее:

— Да так... надо было перетереть... с одним старым знакомым... — невольно скалясь яркости ассоциаций, отозвался Виктор, деликатно отодвинув потоптавшие пару клумб ботинки подальше. — А ты?

Мозгоправ потянул плечами, продолжая неодобрительно пялиться в упор. Пристально смотреть сосед умел так, что аж между лопатками свербело, будто прицел по лбу ползал.

— С Агатой ужинал, — выдал Воронцов спокойно.

Виктор аж оторопел: блондиночка-то времени напрасно не теряла. Ну да, ну да, rara est adeo concordia formae atque pudicitiae. В своём репертуаре. Кто б ждал чего иного... от лазоревой мечты.

Хоть накануне и выглядело иначе.

Со всеми этими нарядными коленопреклонениями и влажными глазами. Убедительно и романтично до одурения.

Подтверждение догадок раздражало внезапно остро. Шириханов услышал скрип зубов, рассеянно сообразив, что это его собственные. Вечер... переставал быть томным. Покосившись на невозмутимого соседа, борец не удержался и мысль озвучил, сам подивившись безудержной откровенности, не иначе как спровоцированной опаловым «Граалем».

Куртка шлёпнулась в островок стеклотары под мерзкий звон, окончательно испортив впечатление:

— Пользуешься популярностью, да?

Сергей прохладно улыбнулся. Безмятежный, как Сикстинская мадонна с рассеянной печалью на челе. Шерхан почти готов был рассмеяться: интеллигентный мальчик в выглаженной водолазке плохо вязался с образом Ювеналовой Мессалины, и всё же. «Lassata necdum satiata recessit». Узкая соседская ладонь потянулась к лицу. От гранёного запястья ненавязчиво веяло парфюмом.

— Чё, не дала? — фыркнул Шириханов, намеренно проигнорировав изящество жеста. И ощущение щекотки, проскользнувшее вдоль затылка.

— Ну, не хочешь — как хочешь, — усмехнулся мозгоправ, отвернувшись.

— Нарочно бесишь меня, нлошник?

Борец осознал, что прижимает соседа к шкафу, когда тот упёрся ему локтем в грудь всё с тем же выдержанно-невозмутимым выражением белёсого лица. Серые глаза смотрели прямо и спокойно, брови едва изогнулись. Виктор замер, испуганный стремительностью реакции и самоуправством выученного тела. Автономность порывов внушала опасения.

Соседское тело вдруг показалось хрустально хрупким под его руками.

— Хочу, блин... Нах*р ты с ней встречался? — попробовал смирить внезапное бешенство борец, всё сильнее стискивая зубы. И, чтобы не видеть бледного лица, прижался лбом к холодному воротнику, невольно обминая складки рукава вдоль тонкого плеча. Картинки промелькнули чумным калейдоскопом: серия ударов, толчков и блоков. Неминуемая кровь.

Воронцов не шевелился.

— Вить, остынь, — улыбнулся парень, слегка мазнув подбородком по склонённой к плечу голове, явно не до конца осознавая произошедшее. Ведь не перед его мысленным взором разворачивалась фотохроника с места преступления.

— Ох*еть, нлошник, я ж... — проскрежетал борец, дивясь соседскому самообладанию.

Юнкерок беспечно касался его щекой. И явно не собирался выворачиваться. Закончить фразу Шерхан не смог. Противное «опасен» только провернулось в сознании, отзываясь скрипом зубов.

— Сам сказал мне не влюбляться, — заметил мозгоправ насмешливо, прижимая растрёпанные вихры.

Довод прозвучал резонно, но облегчения не принёс. Серёга отрешённо поцеловал его в волосы, будто издеваясь.

— Зараза, Серый! — прорычал борец, почти чувствуя, как закипает кровь. «Можно влюбиться из одной только ревности»... По уму, блондиночку следовало поучить манерам. Но вместо этого Шерхан озверел. — Ты ох*ел?

От мозгоправа приятно пахло, какой-то отдушкой с нотками сандала. Томная композиция с привкусом восточных сказок — непривычный, терпкий аромат, не вязавшийся с уравновешенным, степенным имиджем. Воронцов бархатно засмеялся, предплечьем отстраняя напиравшего борца, но Виктор лишь нажал сильнее, заблокировал соседа корпусом и всё же прихватил бледную мочку зубами. В качестве предупреждения.

Серёга вздрогнул, но голос удержал:

— Ослабь напор, я хочу тебя обнять, — вкрадчиво прошептал нлошник, и впрямь, подаваясь навстречу.

— Х*ра с два, — глухо брякнул Шириханов, для острастки ударив дверь.

Раздражение грозило соседу парочкой переломов, на Воронцов отчего-то легкомысленно игнорировал очевидную перспективу. А перламутровое пойло снова разгорелось в желудке, раскаляя нервы и неторопливо поджаривая потроха.

Виктор запустил пальцы в блондинистую шевелюру, сминая пряди. Калейдоскоп образов, проносившихся перед глазами безумной чехардой, невзначай сменил окраску в пользу откровенной порнографии. И совладать с впечатлениями теперь оказалось куда сложнее.

— Стой смирно.

— Вить, ты сколько выпил? — уточнил Серёга, легонько потрепав его по бедру с намёком на продолжение.

То был мимолётный, безобидный жест, но тело отреагировало. Не смогло не отреагировать. Опаловую бражку гнали, видимо, из мандрагоры.

Шерхан нащупал рёбра под тканью пиджака, сердито обгрызая губы: адская смесь полыхала белым фосфором, разъедая нутро, и мозг послушно плыл, а впечатления усугублялись. Воронцов наклонил голову, лицом, прохладной скулой, ткнувшись в раскалённую шею. Погладил кожу губами. Шерхан глухо зарычал.

— Да грамм триста... чё такого-то? — Объёмы мензурок с бронебойным эффектом жуткого пойла никак не соотносились. Виктор усмехнулся, сообразив, что уже обгладывает воротник водолазки.

— Ты на препаратах.

Сергей, масштаб трагедии пока не распознавший, послушно подставлял горло, невесомо обнимая одной рукой.

— Да пох*р; чё со мной сделается? — дико покосился на соседа Шириханов, понимая, что остановиться уже не выйдет. Слишком характерно они напирали друг на друга, даже невзирая на шкаф. — Слышь, блонди... я тебя щас прям тут раскатаю, — глухо пробормотал борец, заглядывая в серебристые глаза.

— Лучше поцелуй меня, — фыркнул мозгоправ. Тонкая улыбка уж чересчур завлекательно изгибала скульптурный рот.

— Да б*я, я ж это и пытаюсь сделать, — прорычал борец, теснее прижимая смеющегося соседа к дверце. — Ты уворачиваешься!

Странная усмешка раздражала и притягивала взгляд. Воронцов прикусил уголок нижней губы:

— Как тогда, в ванной... — оглаживая невесомым пёрышком прямиком по нервам, бархатный шёпот ласкал слух.

Шерхан сморгнул: бледное соседское лицо, воплощение хладнокровия и отстранённости, экранировало в прозрачном полумраке. И новое выражение смотрелось на нём крайне непривычно, одуряюще. Это лицо хотелось целовать, но, скорее всего, совсем иначе, чем попросил Серёга.

— В ванной? А... — Виктор усмехнулся, вспоминая, как взбесившийся вдруг мозгоправ приложил его затылком. — Первый раз-то?.. Так понравилось?

Соседская ладонь, задавая тон, вновь деликатно коснулась щеки. Сергей снисходительно кивнул.

— Ага...

«Зараза, — подумал борец, щурясь. — Чё ж ты какой красивый?».

Даже с этим смазанным, приправленным опасной, нездоровой страстью выражением — красивый.

Воронцов вдумчиво гладил его по пояснице. Серые глаза из-за подсветки причудливо мерцали, отливая перламутром. Сумрачные тени смягчали рельеф точёного лица. Шерхан, намеренно неторопливо наклоняясь, бережно приподнял соседский подбородок кончиками пальцев.

— Иди сюда, — позвал он.

И снова проклял терпкий мирмандейлский яд: отлипнуть от соседа удалось не сразу, пускай омерзительное зелье послужило лишь катализатором. Воронцов чутко отзывался на прикосновения, не пытаясь прервать поцелуй, даже когда нежность сменил болезненный азарт. Оба тяжело дышали. Серёга прикрыл глаза.

— Что, крышу сносит? — озвучил Шерхан тихо, всё ещё касаясь бледного лица, зачарованно поглаживая бархатную кожу.

— Слегка, — в тон отозвался Воронцов, почти не размыкая век. Тёмные ресницы чуть дрожали. — Ты, действительно, себя идентифицируешь, как гетеро?

Вопрос Шириханов осознал не сразу, слишком увлечённый ощущениями, и невольно рассмеялся: блондинчика внезапно заинтересовали странные вещи. Ну, как ни крути, натуралист, учёный, чё с них взять? Того и гляди, крыс в койке препарировать начнёт... или дрессировать.

— А почему нет? Потому что целуюсь хорошо? — весело предположил Шерхан, размышляя, стоит ли раздевать парня прямо тут — возбудился мозгоправ заметно. Но накануне идея с коридором его, вроде как, не слишком вдохновила.

— Не целуешься, — тем временем откликнулся Серёга.

Шириханов машинально наморщил лоб:

— М? — близкое дыхание щекотало кожу.

Последнее, о чём сейчас хотелось размышлять, так это перипетии самоидентификации и все ужасы её в запутанном сознании мозгоправа.

— Ну, знаешь... слишком хороший минет для натурала... — Блондинчик так выразительно проехался губами по его щеке, склоняясь к уху, что борец сперва проигнорировал смысл сказанного.

И лишь спустя секунд пятнадцать до него дошло, что именно выдал Воронцов.

— Хах, — Виктор удивлённо посторонился, размышляя, к чему отнести заявление. — Так изящно меня ещё не подъë*ывали, — признал он, разглядывая невозмутимое соседское лицо.

Сергей слегка потянул плечами:

— Это комплимент.

— Ну... — борец машинально потёр нос, прикидывая варианты. Судя по всему, блондиночка, и правда, так считала. — Спасибо, что выбрали для дефлорации наших специалистов, — фыркнул Шерхан, ехидно скалясь.

Манера нлошника язвить по поводу и без придавала общению пикантной остроты и, в целом, забавляла. Но «отблагодарить» занозу всё же следовало. И если не шлепком по заднице, то уж вербально — точно.

— Шириханов, блин... Что ты несёшь? — судя по характерно постной мине, пассаж Серёжа оценил: закатил глаза и покривился. Гримаса была Шерхану хорошо знакома. Мозгоправ неизменно реагировал на соседские приколы со скупым, усталым недоумением санитара.

— Свет и истину, — отрезал с готовностью борец. И улыбнулся, ощущая новый приступ вдохновения. Теперь уже вполне конкретный. — Пошли в ванну, Серёж? Я те ещё один фокус покажу...

Объяснять не пришлось, мозгоправ лишь слегка поморщился:

— Вить, у нас даже не душевая, — заметил парень без особого энтузиазма. — Мы ночью чуть не разнесли там всё...

Припомнив сорванный карниз, Шириханов усмехнулся, но не передумал: на разгром века занавеска не тянула. К тому же, из слов соседа напрашивался любопытный вывод:

— Ага, в душевой с кем-то трахался, — стягивая влажную футболку, Виктор вопросительно глянул на притихшего внезапно парня.

Воронцов смотрел отстранённо, тревожно хмуря брови:

— Было дело... — пробормотал он, снова прикусив губу.

— Угу, — Виктор заключил, что внимание на заинтересовавшей детали биографии заострять не стоило, несмотря на происки взбесившегося воображения.

Сергей о чём-то крепко призадумался.

Комфортный сумрак борцу нравился, свет зажигать не хотелось, а диодный контур обжигал сетчатку. И всё же пришлось смазать по выключателю ладонью. Шириханов проморгался: чувствительность зрительных модификатов «Грааль» тоже не щадил. Правая глазница подозрительно зудела под повязкой, левую жгло.

— А ты не так прост, как кажешься, — Серёга замер на пороге, легко касаясь плечом косяка и безмятежно разглядывая соседа. Едва различимый в потёмках, прозрачный румянец на скулах проступил отчётливее. — Пиджак снимай, — распорядился Виктор, улыбаясь.

Воронцов, безусловно, сорвал банк в генетической лотерее. И, что особенно умиляло, как будто совершенно об этом не подозревал.

— Я кажусь простым? — фыркнул мозгоправ.

Раздевался он подчёркнуто неторопливо, так что борец решил поторопить процесс, иначе история с водолазкой грозила затянуться до утра.

— Ты кажешься ох*енным, — рассеянно бросил Шерхан, отступая.

Вид избирательно попятнанной багрово-чёрным кожи настораживал. Как и широкий пластырь поперёк горла. «Если хочешь сохранить глянец на крыльях бабочки, не касайся их». Виктор мысленно выругался: «...я вижу свежие шрамы на гладкой, как бархат, спине».

— Не идеализируй... — посоветовал Сергей с невесомой улыбкой.

Шириханов только коротко усмехнулся: эффект колдовского пойла тому виной или поведение самого соседа, но соображения в мутном сознании выплетались удивительные. Не сулившие ничего хорошего. Витиевато изукрашенный сожалением букет сладострастия, раздражения и маячившей на горизонте эйфории.

— Даже не собирался, — связки откликнулись без участия заплутавшего в метафорах разума. Шелест пущенной воды приятно заглушал шальные размышления. — Просто секс зашёл.

— Угу, типичный натурал, — традиционно съязвил Серёга за спиной.

— А сам-то, — хмыкнул борец, обернувшись. И приглашающе протянул ладонь. Огонь мирмандейлского ртутного зелья взметнулся вверх по пищеводу и, кажется, испепелил остатки мозга. Шерхан почти ожидал увидеть серебристые язычки пламени, прорастающие сквозь кожу из вен.

— Я тоже, — кивнул Воронцов равнодушно, бросив брюки с боксерами на корзину для белья, смахнул туда же водолазку и носки. Неспешно расстегнул браслет часов.

— Неужели обвинений в изнасиловании больше не будет? — рассмеялся Шириханов, терпеливо наблюдая.

Чем размереннее двигался парень, тем сильнее хотелось уже прижать его к чёртовой стене.

Или чему ещё. Чему угодно.

— Их и не было, — неприязненно передёрнул плечами Серёга.

Разлёт его ключиц приковывал взгляд. Интересно, размышлял ли Хозяин о последствиях, угощая смертного колдовской отравой. Шириханов не выдержал, подтянув будто нарочно замиравшего на каждом шагу соседа к себе, стиснул рёбра.

— Всё по обоюдному согласию, — фыркнул Воронцов, понятливо обняв всклокоченную голову. — Ты собираешься в джинсах...?

— Ну нет...

***

Как ни странно, уболтать мозгоправа остаться с соседом в ванне оказалось даже сложнее, чем развести на полубезумный секс до того.

Серёга упрямо отбрыкивался.

И, вроде уже угомонившись, попробовал убедить борца, что самому Шерхану так будет неудобно. Виктор только фыркнул, устало откинувшись на бортик в ожидании похмельных вертолётов. Не зря песня с самого утра в башке... хм, крутилась.

«Между небом и землёй нет проблем и нет хлопот,

Нет законов и судьи.

Понимает ли пилот, что ведёт?»...

Пилот, кажется, впал в кому, надышавшись ртутными парами колдовской бражки.

— Серый, ты весишь килограмм пять от силы...

Воронцов выдохнул и, скорее всего, закатил глаза.

— Не дёргайся, а?.. — попросил борец тихо, поглаживая пальцами горячую ладонь.

Плеск успокаивал. Закономерно хотелось спать, но оставался один момент, вроде как, обязательный к обсуждению. Даже несмотря на очевидную возможность тем самым спугнуть дремотную истому. Виктор знал, что утром об этом не заговорит.

Серёга стиснул соседские пальцы, прижал ладонь к груди. И вроде бы расслабился. Шерхан решил не открывать глаз.

— Знаешь... ты... когда будешь с кем-то трахаться — не игнорируй г*ндоны, ладно?

— Чего? — неодобрительно шевельнулся Воронцов.

— Предохраняйся, блин, — огрызнулся Виктор. — Ты ж лучше меня статистику знать должен. Заразы ходит больше, чем в Провале.

Мозгоправ дёрнулся, видимо, собираясь вывернуться из машинально напрягшихся рук. Вода тревожно плеснула о бортик.

— Ты что думаешь обо мне? — неприязненно уточнил Серёга заметно севшим голосом. — Что я завтра в загул по гей-барам уйду?

— Ну, может, и не по гей-барам, — пожал плечами Шерхан.

Воронцов неразборчиво выругался сквозь зубы и вновь попытался освободиться. Борец рук не отпустил.

— Кого ты на меня переносишь? — внезапно угомонившись, спросил Сергей абсолютно ровным, ледяным голосом.

— Чё?.. — нахмурился Шириханов, невольно открыв глаз.

Сосед подозрительно побелел, несмотря на температуру воды и бешено колотящееся сердце.

— Ничё, — интонации, как таковые, в его голосе отсутствовали. На шее и даже впалых щеках проступили тонкие мышцы. — Термин. Перенос отношений и пережитого опыта с одного человека на другого.

Сказанное пришлось осмыслить, но что борцу потребовалось время. В прозрачной, расчерченной кафельным узором и бликами подсветки ванне ощутимо похолодало.

— Да какой перенос, Серый? — возмутился Шириханов, осознав суть претензии. — Ты ж сам к Агате сваливаешь. И не первый раз.

— Я с ней расстался, — скрипнув челюстями, выдал оцепеневший Воронцов и прикусил губу.

Тело под пальцами окаменело.

Шерхан от неожиданности брякнул первое, пришедшее на ум:

— Зачем?

— За шкафом, бл*дь! — Вот теперь блондинчик отбрыкнулся по-настоящему. Вода плеснула на пол. Виктор получил тычок под рёбра, но лишь крепче стиснул руки. — Пусти меня, Шириханов, ты конченый м*дак, — шипел Серёга, выворачиваясь.

Разумеется, в таком положении абсолютно бесплодно, но зато с энтузиазмом.

— Да Серый, угомонись, блин, — борец перехватил локти, фиксируя корпус, прижал плечо подбородком, заблокировал ногами бёдра. Мозгоправ сердито вздрогнул, но затих.

С бортика размеренно капало. Колыхалась с вкрадчивым шелестом чудом оставшаяся в ванне вода. С минуту оба только неприязненно сопели, выравнивая дыхание.

Первым заговорил Воронцов. Всё ещё очень зло и оттого чрезвычайно тихо:

— Ты сам вчера чётко обозначил формат. Зачем сейчас вот это всё?

— Не знаю... — честно отозвался Виктор, закрывая глаз. Голова болела всё сильнее. И даже будто не из-за выпитой вечером ртутной дряни. — Вероятно, другого захотел...

— Вить, ты бухой, — отрезал мрачно нлошник. — Просто заткнись.

— Да чё ты?.. — Размеренный плеск воды баюкал и в то же время бесил. Совсем как придурь взбеленившегося мозгоправа. «Только жжёт прикосновенье Бледных пальцев нервных рук».

Воронцов разжал кулаки.

— Ничего. Влюбился в долбо*ба, — процедил он угрюмо.

— Угу. Видимо, я тоже, — отозвался Шерхан с раздражением, ткнувшись переносицей в соседскую шею.

— Протрезвей, — велел Сергей, неприязненно отодвигаясь, — прежде чем болтать...

— А разница? — Шириханов грустно усмехнулся, выводя узоры по мокрому плечу среди хрустальных капель. — Ты думаешь, утром отпустит?

— Уверен, — безапелляционно покивал мозгоправ, тревожно хмурясь.

— И нафиг ты со мной спишь тогда? — рассеянно удивился борец, спровоцировав очередной сварливый хмык.

— Как ты только что предположил, из общего распутства, — Сергей передёрнул плечами.

Отрешённые поглаживания его гипнотизировали ничуть не меньше, чем стремительно выпадавшего из реальности Шерхана. Но парень настойчиво сопротивлялся впечатлениям организма, мрачно фыркал и пытался отвернуться.

— Ладно. Это ж не мешает мне тебя любить, — пробормотал Шириханов в порозовевшее, наконец, ухо. Возвращение цвета борец воспринял со сдержанным оптимизмом: сосед успокаивался.

— У тебя что, реально крыша поехала? Белка? — огрызнулся мозгоправ.

И Виктор сообразил, что машинально прихватил мочку зубами.

— Не знаю, Серый, — усмехнулся он в сырую россыпь потемневших от воды волос. — Мне сегодня странную вещь сказали. Напомнили кое о чём... — Воронцов промычал нечто смутно вежливое. Ненавязчивое тисканье возымело эффект: нлошник расслабился. — Ты будешь смеяться...

— Да как-то не до смеха, — вздохнул тот удручённо. И тихо охнул. — Прекрати кусаться!

Шириханов решил послушаться. С улыбкой откинулся на бортик, покаянно прикрыв раскалённый, отчаянно чесавшийся глаз.

— «Не дай себе умереть, не испытав этого чуда — спать с тем, кого любишь», — сообщил он в потолок, понимая, что, кажется, забыл, о чём, вообще, шла речь.

— Тебе это сказали? — соседский баритон причудливо вплетался в мерный, едва различимый плеск.

— «Мне сказали слово, я расплёл его в строку...», — рассмеялся борец глухо, ущипнув парня за плечо. Серёга перехватил ладонь.

— Ты сейчас цитатами разговариваешь? — то ли спросил, то ли охарактеризовал спонтанные выкладки мозгоправ, обернувшись.

Пристальный взгляд Шерхан почуял кожей. Даже век размыкать не пришлось.

— «Бешеные волки в оголённых проводах, Загляни в глаза свои, и ты увидишь страх»...

Сергей неожиданно сменил гнев на милость: осторожно поправил повязку на глазу, смахнул со скулы случайные капли. Погладил по щеке. Получалось очень мило: заботливо и уютно.

— Вить... Это из-за Синедриона?

Упоминание Церковного Суда входило в число наиболее экстремальных — и циничных — способов протрезветь. Шириханов мгновенно проснулся, заодно подумав взять на заметку действенный метод дежурной пыткой для особо заскорузлых, похмельных негодяев.

— Нет, Серый, — вздохнул он, с усилием проморгавшись.

Сосед, и впрямь, смотрел на него очень внимательно, наклонив голову к плечу и вывернув шею. Не самая удобная поза, но выглядело изящно. Как и легко касавшаяся лица, расслабленная кисть.

— Просто хлебнул какого-то местного аналога... Мёда Поэзии, походу... — Шириханов рассмеялся внезапной ассоциации. Из них двоих, одноглазым и мстительным был совсем не Ривэррэ. Серёга нахмурился, сосредоточенно закусив губу в ожидании продолжения. Но пояснять не хотелось. — А ты такой хорошенький — сил нет, — Виктор погладил вздрогнувшие пальцы на щеке. — Приспичило срочно влюбиться. Адский стимулятор...

— Эмпатоген и эйфоретик, — неодобрительно поморщился Воронцов, руки не отнимая. — Странно, зрачок нормальный... Завязывал бы ты с дурью, Вить.

— Это, вроде, и не дурь была, — неуверенно растрепал волосы борец, прикидывая варианты. — Так, самогон. А секс получился клёвый...

— Да звездец, — мозгоправ привычно скривил губы с оттенком недовольства, но серые глаза потеплели.

Одна из пяти рек подземного царства Аида.

Река плача, приток Стикса. В «Божественной комедии» — девятый круг Ада, ледяное озеро.

Древнегреческое божество — Σκότος, «Мрак, Тьма». У Еврипида — "σκότος πύλαι" в значении "врата подземного царства".

Оскар Уайльд

«О нет, не я! Мы никогда не теряли самообладание Ты — лицом к лицу С человеком, продавшим мир...».«The Man Who Sold the World», Nirvana.

«Вертолёт», Пикник.

«Вертолёт», Пикник.

Страх, боль, смерть и ужас. Лат.

прав. Вина в выборе. Лат.

«Витязь в тигровой шкуре». Ш.Руставели.

¡Más vale morir de pie que vivir de rodillas! Долорес Ибаррури.

Возглавляющий религиозное сообщество провинции священнослужитель в зороастризме.

«Настоящие дни», Пикник.

«Капитан». Пикник.

«Молодость не знакома с добродетелью». Нем.

«За горизонтом мест нашей юности, В мире притягательных чудес». HighHopes. PinkFloyd.

Теофраст.

«Много дивного на свете». Пикник.

«Много дивного на свете». Пикник.

Конфуций.

Григорий Померанц.

«Внезапно, без подготовки». Лат.

«Муравейник», Кино.

Конфуций.

«Время, бегущее вперёд, забирало наши мечты». «High Hopes», Pink Floyd.

«В мире притягательных чудес». HighHopes. PinkFloyd.

«Собачийбой». Дельфин.

«Правители смертны, государство вечно». Лат.

Красота и целомудрие редко встречаются вместе. Лат.

Точнее: Lassata viris necdum satiate recessit. «Ушла, утомлённая мужчинами, но всё ещё не удовлетворённая», лат.

Станислав Ежи Лец.

Пабло Пикассо.

«Крылья». Наутилус Помпилиус.

«Вертолёт», Пикник.

«Мы как трепетные птицы», Пикник.

Габриэль Гарсиа Маркес.

«Мне сказали слово». Сплин.

«Мне сказали слово». Сплин.