Часть 1. Глава 5.

На объездном витке Малого Западного Кольца трансуровневки собралась приличная пробка. Магистрали сегодня проявляли досадную тягу к активному заболачиванию. Цветной узор развязок на карте напоминал пучок закупоренных вен, пульсирующих на все лады.

Вокруг Троукраста велись какие-то аварийные работы, поколебавшее шаткое равновесие лишь условно сбалансированного кольцами магистралей автомобильного потока. Красноречивая иллюстрация эфемерности декларируемого Советом порядка. Аристотелевский стоял наглухо. Ещё не транспортный коллапс, но уже серьёзные проблемы, объехать которые не получалось при всём желании.

Серёга вытащил свежий выпуск одного из курируемых НАМН журналов — внушительную подборку статей по проводимым на территории КС естественно-научным исследованиям. Но сосредоточиться на чтении не получилось.

По радио тихонько ворковал какой-то ненавязчивый местный аналог синти-попа, и Воронцов, откинувшись на сидении, бессмысленно уставился в перламутровые, мерцавшие осколками отражённого света индустриальные дали.

Вертикальная панорама нежно фосфоресцировала и выглядела волшебно. Эдаким хрустальным раем, синтетическим подобием Островов Блаженных, разраставшимся со стремительностью раковой опухоли. Analogia entis[1] с оттенком шизофрении.

Прислушавшись, Серёга с отстранённым изумлением сообразил, что синти-поп был вовсе не местным, а вполне аутентичным, «провальным». В динамиках ритмично и вкрадчиво мурлыкало знакомое:

...They gave you life

And in return you gave them hell

As cold as ice

I hope we live to tell the tale[2]...

Поморщившись, Сергей убавил звук.

Слушать новости тоже настроения не наблюдалось. А аллюзии по следам мрачного сна напрягали. Воронцов пожалел, что не купил сигарет в автомате на парковке. С другой стороны, подсаживаться на никотин не хотелось — хватало и проживания под одной крышей с непрерывно смолившим борцом.

Серёга размял переносицу под очками, разглядывая седые фасады, сплетавшие ячеистый фрактал мнимой упорядоченности. В условной тишине салона размышления стелились зыбкой позёмкой, навязчиво вихрясь вокруг ночных происшествий.

Говоря простым языком: всё стремительно летело к чертям. И страшно нервировало своей неподконтрольностью и фатальной однозначностью.

«Человек всегда делает то, что он хочет, но то, что он хочет, всегда находится вне его власти[3]», — мрачно припомнил Сергей, смерив отражение в зеркале заднего вида неприязненным взглядом.

Надо же было захотеть именно борца!

«Изменить что-нибудь». Да лучше бы на него капсула монорельса свалилась. Тоже изменения. И, судя по внутренним ощущениям, впечатления были бы приблизительно такими же.

Усиленно зажмурившись, Серёга сосредоточился на подготовленных для супервизии материалах. Гарантированный повод избавиться от любых побочных размышлений сегодня не сработал. Всё утро в голове вертелись совсем не выдержки из отчёта, а какая-то обрывочная, исступлённая ересь, к госпоже Вицслоу не имевшая никакого отношения.

Febris erotica, уже опознанная прежде.

Воронцов смутно надеялся, что навязчивая придурь к утру развеется... или, хотя бы, ослабнет, как уже бывало прежде. «Сколько, однако, греха ни скрывай, всего ты не скроешь[4]», — снова покосившись на бесстрастное, неумолимое отражение, вспомнил Сергей.

Единственное, что изменилось на утро — оттенок синяков под глазами.

На институтской парковке долговязый, плечистый эльф в элегантном костюме ожесточённо переругивался с косматым троллем, лениво подметавшим территорию.

Хозяйственный отдел с пеной у рта отстаивал сомнительный аттракцион живых уборщиков, игнорируя происки механизации, серебристыми призраками скользившие по этажам в обличии компактных псевдо-пылесосов со встроенными датчиками астрального фона.

Практичное и остроумное изобретение КСС, внедрённое года полтора назад.

Машинки отлично справлялись с любыми видами загрязнений, а, консолидируясь с системой стабилизации и институтскими рециркуляторами, идеально адаптировали условную среду, что хозяйственный отдел, не отрицая в целом, упрямо игнорировал, почитая личной эмблемой нелюдимого верзилу с условной метлой — тут ретроградность давала сбой, и тролля оснастили-таки адекватным времени и месту орудием труда.

И сейчас суперприродные, остановившись перед аккуратным седанчиком прилизанного эльфа, о чём-то экспрессивно спорили. Возмущался, традиционно, сварливый Фер Сидхе, а тролль только глухо огрызался, сверкая злыми глазами да порыкивая.

Воронцов, проходя мимо, уточнил, не нужна ли «господину эльфу» помощь, очень надеясь, что тот — один из ранних посетителей, а не внезапно обозлившийся коллега, вздумавший отвести душу на ком-то из персонала. Второе предполагало более основательное вмешательство и привлечение кого-то, вроде госпожи Соттэрмэль, а Сергею отчаянно не хотелось участвовать в подобной экзекуции. К тому же, на парковку как раз въехала миниатюрная машинка Ламаж.

Эльф, смерив невозмутимого смертного преисполненным надменности взглядом, фыркнул, захлопнул дверцу автомобиля и, вздёрнув точёный подбородок, поспешил прочь. Тролль невнятно пробормотал что-то вроде «спасибо, господин Воронцов», чем окончательно сбил с толку не припоминавшего знакомства парня.

Ламаж к тому моменту благополучно припарковалась и, цокая звонкими каблуками, поравнялась с Сергеем.

«Чем дальше, тем хуже», — подумал тот не без иронии, прикидывая варианты. С Агатой следовало... поговорить. Дальнейшие попытки мягко оттянуть объяснения уже отдавали чем-то нездоровым. И в этические рамки никак не укладывались.

— Ужасные пробки, — закатив изящно подведённые глаза, сообщила Ламаж, небрежно оправив уложенные вокруг лица локоны. — Чуть не умерла от скуки. Как думаешь, сегодня все опоздали?

— Очень на это надеюсь, — усмехнулся Серёга, отмирая.

Осенний сквозняк продувал насквозь, ехидным сверлом ввинчиваясь под пиджак. Агата в элегантном светлом кейпе и открытых ботильонах, едва прикрывавших щиколотки, тоже характерно ёжилась.

— У меня сейчас супервизия, — парень мельком глянул на часы. — Уже почти началась.

— Ну, идём, — согласилась Ламаж, усердно игнорируя тактично попятившегося тролля. — Ты чего остановился-то?

— Да так. — Сергей, натягивая на лицо привычную улыбку, предпочёл от подробностей воздержаться. — Давай поужинаем сегодня где-нибудь?

— У меня?

Судя по полупустой парковке, рабочий день в НИИ, и правда, начинался с опозданием. Воронцов отстранённо качнул головой, пропуская Агату вперёд:

— Лучше в ресторане. Выбери кухню.

— Интерес-с-сно, — протянула коллега, покосившись через плечо. Яркие глаза сощурились. — Пусть будет что-то классическое.

— Размытое понятие, — Серёга, забирая ключи от кабинета, заметил в дверях Соттэрмэль и почему-то решил поторопиться. — Ладно, я закажу столик. Увидимся вечером.

— А обедать ты перестал принципиально? — ехидно вздёрнула брови Ламаж, тоже покосившись на что-то обсуждавшую с охранником Горгону.

Пустой холл дремал в хрустальном забытьи, мерцая приглушёнными разливами отрегулированной подсветки. Парковочный Сидхе уже трепал нервы приветливой О'Лаэ, улыбавшейся по-над стойкой «гостеприимства» мраморным изваянием абсолютного покоя. Её выдержке можно было только позавидовать. Эльфийка, не переставая благожелательно улыбаться, степенно кивала, широко распахнув огромные глаза, и бранью ничуть не тяготилась.

Сергей вздохнул: будто у неё был иной выбор.

— У тебя анорексия? — прикинула диагноз Ламаж.

— Социофобия и прогрессирующий трудоголизм, — откликнулся Воронцов, вызывая лифт.

Все они, независимо от сферы деятельности, неизменно лепили на лицах «социально приемлемое, располагающее выражение» согласно инструкции. Что так же неизменно бесило отдельных граждан. Того же Шерхана, по-звериному чуявшего подвох. Сергей зажмурился, отгоняя непрошенные размышления, кивнул на прощание тоже отчего-то притихшей Агате и вышел на седьмом.

В коридорах витал неприятный институтский душок: синтетический оттиск системы кондиционирования воздуха несколько разбавлял аромат расставленных в вазах цветов. Каких-то полупрозрачных, трепетных соцветий, стрелами возвышавшихся среди резной зелени композиций.

Неопознаваемая флора, вероятнее всего, изначально произрастала в какой-то отдалённой параллели, а теперь выращивалась в одной из муниципальных оранжерей Третьей специально для нужд учреждений, вроде ЦБ и НИИ Взаимодействий. Воронцов помнил это голубое мерцание — в больнице, на этаже, где лежали Виктор и Валь, углы стерегли такие же охапки.

Пахло приятно.

Отыскав нужный кабинет, Серёга рассеянно поправил воротник бадлона и постучал.

Супервизор, крепкого телосложения колдун средних лет с обширными залысинами, аккуратно подстриженной бородой и прозрачно-ртутными глазами, стоял у подоконника с газетой и чашкой из кафетерия. Терпкий кофейный аромат протравил помещение насквозь.

Воронцов машинально вздёрнул брови, покосившись на круглые часы в простенке между окнами. Он не опоздал. Тем не менее, консультант не ждал посетителя в ближайшее время. Пиджак висел на спинке рабочего кресла. На столе, прямо на папках с материалами, валялись табачный кисет и трубка.

Парень невозмутимо улыбнулся:

— Добрый день, господин Брукс.

Супервизор равнодушно щёлкнул чашкой по блюдцу, стоявшему тут же на подоконнике, и сложил газету:

— Здравствуйте, — голос у колдуна оказался густым и мелодичным, что характерно для представителей вида.

Специфическая гармоничность модуляций, как читал в одной из недавних статей Сергей, фенотипически обуславливалась теургическими практиками, традиционными для Семёрки. Господин Брукс был колдуном прирождённым, перебравшимся в Третью из Сердца КСС. И, судя по прищуру, тоже стремительно делал некие выводы о личности подревизного. В оценивающем взгляде мерещилась отстранённая неприязнь.

Хотя, возможно, консультант просто досадовал за недопитый кофе.

— Господин Воронцов, если не ошибаюсь?

Парень кивнул, аккуратно прикрыв за собой дверь. Замок едва щёлкнул. Лоб колдуна разгладился, выражение лица послушно сложилось в гримасу профессионального дружелюбия. «Терпимости и гостеприимства, — подумал Серёга не без сарказма. — Неподвластных кофеиновой ломке».

— Давайте так, — деловито предложил господин Брукс, возвращаясь к рабочему месту. Колдун носил подтяжки и узкий галстук, без пиджака выглядевшие странно. Сергей тактично выждал, пока супервизор оденется и уберёт лишнее со стола. Но Брукс лишь отложил трубку на специальную подставку возле пресс-папье и отряхнул с папок коричневое табачное крошево. — Адриан.

«Так» не хотелось совершенно, но Воронцов кивнул:

— Сергей.

— Очень приятно, — откровенно соврал колдун. — Садитесь, Сергей. Полагаю, нам предстоит долгая беседа.

Серёга послушно опустился в указанное кресло, поставив портфель на пол. И мельком оценил качество ковра, пожалуй, не уступавшего тому, что постелил у себя в кабинете Тонни. Портрет вырисовывался специфический. «Но в мире нет людей бесслёзней, Надменнее и проще нас[5]». Хотя «проще» в данном контексте выглядело неуместным комплиментом.

Брукс, упруго соединив ладони домиком у самого лица, улыбался. Перстень на мизинце напоминал печатку и явно предназначался для другого пальца, но, очевидно, стал тесноват.

— Итак. Для начала, как добрались? Такие пробки...

— Вовремя свернул, — отозвался в тон Воронцов, проворно считавший часто им самим используемую позу интеллектуального превосходства.

Адриан нравился ему всё меньше. Вернее, всё меньше нравился ему настрой колдуна, явно что-то затевавшего. Манеры супервизора настораживали.

— Хорошо, — бесцветно похвалил Брукс. Ртутные глаза призрачно светились. — Как вам работается в последнее время? Выглядите уставшим, — формальное участие в затверженных формулировках насквозь просвечивало не то злорадством, не то подозрением.

Diagnosis ex observatione[6].В чём именно пытался уличить его супервизор, парень пока не понимал. Отчего напрягся ещё сильнее.

— Я скорректирую режим дня, — сбитый с толку, пожал плечами Воронцов.

Колдун улыбался, но общее выражение физиономии получалось скорее угрожающим.

— Прекрасная мысль, — мрачно похвалил Адриан, наблюдая.

Его взгляд нервировал, напоминая прицельный сканирующий луч, и ассоциации с КТ почему-то не казались метафорическими. Серёга пожалел, что не удосужился изучить информацию о назначенном супервизоре заблаговременно. Прежде, ещё во время работы с пациентами, Воронцова консультировал другой специалист, теперь перешедший в частную клинику КСС и разорвавший контакты с руководством НИИ Взаимодействий.

Про Брукса парень знал из отчётов. Объёмных и обстоятельных, неизменно радовавших глаз чёткими выводами и отсутствием обтекаемых формулировок. Теперь категоричность колдуна предстала в несколько ином свете. Загробном, где Адриан явно позиционировал себя местным Осирисом, определявшим массу служебных прегрешений посредством соотнесения с эфемерным идеалом. И Воронцов сильно сомневался, что в его случае перевесит аллегорическое пёрышко.

Рубленый портрет ещё посуровел. Серёга машинально подобрался, почти ожидая выпада.

— Скажите, Сергей, на вас напал один из пациентов?

— Не понимаю, о чём вы, — прекрасно понял Воронцов, чувствуя, как каменеет теперь уже его физиономия. И как сводит мышцы живота.

— Хотите посмотреть записи с камер? — предположил Брукс, чуть склонив голову к плечу. Залысины блестели в холодном свете бестеневых институтских ламп.

«Ну, разумеется, — подумал Воронцов, на секунду смежив веки, — разумеется, запись не остановилась. И, разумеется, заинтересовала проверяющего». Вот откуда этот цепкий, пристальный взгляд и подсознательные ассоциации с посмертными приключениями отдельных органов.

— Это не пациент, — отрицать факты смысла не было. Серёга расслабил лицо, не без удивления отметив, что выдержал прямой, обмораживающий прицел ртутных глаз почти без зримых проявлений беспокойства. — Просто посетитель, — Адриан лишь слегка шевельнул бровями, но этого хватило. Гадкое предчувствие окончательно сковало мышцы. Аж до тошноты. — И это было не нападение, — тем не менее, продолжил ровным тоном Воронцов.

Брукс хмыкнул. Выразительно, с явным намерением деморализовать собеседника. Тривиальные фокусы, старые приёмы. Сергей, уловивший интенцию изначально, приготовился к худшему.

И не напрасно:

— Он перепрыгнул стол и вытолкнул вас в слепую зону, — вкрадчиво напомнил Адриан, выразительно поджав губы.

Блондин очень надеялся, что не побледнеет. Во всяком случае, не настолько, чтобы колдун это заметил.

Слепая зона... «Возможно ли скрыться от Солнца[7]?».

Сцепленные замком на колене руки похолодели, и Серёга почти не сомневался: пальцы задрожат, стоит только ослабить контроль. Дурной знак. И явный к тому же. Atrophia nervorum[8].

Интересно, успела ли чешуйчатая Соттэрмэль поделиться с кем-нибудь опасениями по поводу «ценного сотрудника»? Сергей лишь кратко отчитался о визите в больницу и предпочёл воздержаться от дальнейшего общения, на которое «Горгона» деликатно намекала.

Воронцов выдохнул, отогнав неуместные и несвоевременные подозрения:

— Я приложу объяснительную к отчёту, — холодно сообщил он.

Адриан улыбнулся:

— А сейчас не хотите поговорить об этом?

Попросившееся с языка, угрюмое «нет» скорее убедило бы супервизора в необходимости более решительной интервенции. Потому Сергей сдержался и даже совладал с лицом настолько, чтобы улыбнуться. Хотелось бы верить, бесстрастно, а не мученически, как ощущалось изнутри.

— Я понимаю озабоченность НИИ, но инцидент исчерпан, — с показным равнодушием пожал плечами Воронцов. — Имело место недопонимание...

— Нападение, — тактично поправил Брукс, вдруг смягчаясь. — Это называется «нападение». Вы правы, Сергей, ситуация внушает тревогу. Пациент...

— Посетитель, — Серёга тоже решил сразу корректировать сомнительные, двоякие формулировки. И сдержанно улыбнулся в ответ на очередной хмык.

— Хорошо, — согласился колдун неохотно. — Проблемный посетитель из группы риска напал во время сеанса на одного из сотрудников. Тут напрашивается не «объяснительная», а заявление.

«Бл*дь», — внезапно очень отчётливо подумал Воронцов, чувствуя всё ускоряющуюся пульсацию в висках. Дробный ритм нараставшего беспокойства.

— Со стороны данное происшествие выглядит... настораживающе. И ваше нежелание его обсуждать, к слову, тоже, — указал Адриан многозначительно.

— Мы всё прояснили с посетителем. Господину Шириханову требовалась профессиональная консультация сотрудника НИИ в рамках расследования, — сухая, вымороженная шероховатость родных канцеляризмов приятно охлаждала и обесценивала эмоциональный компонент.

Сергей почти ощутил ростки уверенности, проклюнувшиеся в прелом валежнике внезапного смятения, сковавшего мозг. Как оказалось, преждевременно.

— Рад, что вы всё же назвали фамилию, — усмехнулся колдун. — Начало складываться впечатление, что вы сознательно избегаете её упоминания. — Отреагировать блондин не успел, лишь машинально вздёрнул брови, гадая, к чему же на самом деле клонит супервизор. — Как и термина «пациент», вполне, к слову, уместного в случае господина Шириханова.

— Он здоров, — напомнил Воронцов отстранённо.

Брукс покивал:

— Если верить вашему заключению.

— Мне казалось, — перебил Сергей, поспешно расслабляя мгновенно сжавшиеся челюсти, — предмет супервизии — терапия госпожи Вицслоу. Шириханов давно не является объектом интереса НИИ. Статут получил заключение и новых запросов, касающихся ментального благополучия господина Шириханова, насколько мне известно, не присылал.

Адриан кисло улыбался. Глаза окончательно побелели, даже чёрные провалы неправдоподобно расширившихся зрачков подёрнул палевый туман, как при катаракте.

— Господин Шириханов был и остаётся в группе риска, — напомнил Брукс.

Заподозрив худшее, Воронцов незаметно прикусил нижнюю губу изнутри. Боль отрезвила.

Запрос мог поступить и не из Статута.

Особенно, в свете последних событий: разработки Синедриона, повышенного интереса Короны, лечения в ЦБ, наконец. Доктору очень не понравились результаты анализов — передозировка кумулятивными стимуляторами и следы синтетических каннабиноидов, лишь условно легальных на территории Конфедерации.

Воронцов слышал обрывок разговора со Всеславом и совсем не удивился.

— Да, — как ни странно, голос прозвучал равнодушно и веско. Сергей упрямо пялился в прозрачные зенки колдуна, игнорируя колючий комок под кадыком, стеснявший дыхание. — Именно поэтому я продолжаю наблюдение. Господин Шириханов проходит курс реабилитации.

— Знаете, Сергей, — заметил Адриан негромко и печально. — После просмотра записей камер наблюдения в кабинете господина Ортмута может сложиться впечатление давления, оказываемого на вас... посетителем. — Гадкий вербальный реверанс вкупе с усмешкой раздражал страшно. Парень поморщился. Нарочито выпрямленная спина основательно затекла, но сменить позу естественно сейчас бы попросту не получилось. — Морального и физического, — продолжал Брукс, буквально ввинчивая фразы в нервное волокно. — Словом... Скажите, Сергей, вас запугивают?

«Только если вы», — подумал Воронцов, неторопливо выдыхая. Глухой воротник бадлона надёжно скрывал пластырь и лиловые следы вдоль шеи, но парень почему-то чувствовал себя почти разоблачённым.

— Нет, — преднамеренная небрежность и малозначительность интонации должны были звучать непререкаемо, но нужный тон пока ускользал.

Самое забавное — даже не из-за внутреннего противоречия. Иллюзорная антиномия. Никакого запугивания не было в действительности, как бы ни хотелось Воронцову представлять обратное.

Не слишком изящные, беззастенчиво прямолинейные и откровенные манипуляции борца действовали только из-за отсутствия реального сопротивления. И отчётливость фарса под ядовитым, как пары ртути, переливающимся взглядом колдуна казалась тем более унизительной.

— Как я уже говорил: имело место недопонимание, — отрезал Серёга с показным равнодушием.

Брукс снова вздёрнул брови, отчего лоб собрался многозначительными складками. Выражение насмешливого недоумения удавалось супервизору с особенным блеском. Сергей даже заподозрил многолетнюю тренировку.

— И как часто происходит такое... недопонимание? — вкрадчиво уточнил консультант.

— Это был единичный случай, — отрезал Воронцов, упрямо не разрывая зрительного контакта, вопреки реакции ошеломленного скачком глюкокортикостероидов организма.

Пульс зашкаливал, мышцы плечевого пояса и спины ныли, но Сергей соматические маркеры пока игнорировал, хотя интенсивность напряжения тянула на первый этап мышечной релаксации Джекобсона. Оставалось только дождаться естественного расслабления... или судороги.

Адриан вздохнул, расцепив руки. Всё это время колдун сохранял практически неподвижную позу, лишь изредка наклоняя упруго соединённые углом ладони, будто тыкал ими в собеседника.

— Хорошо, — решил он со вздохом. — Сейчас я остановлю запись... прервёмся на перекур.

Серёга вопросительно нахмурился, наблюдая, как Брукс осторожно, двумя пальцами, снимает трубку с подставки.

— А после возобновления сессии поговорим о терапии госпожи Вицслоу, что вас так волнует, — супервизор холодно улыбнулся. И демонстративно что-то нажал на вмонтированной в стол пластиковой панели.

В кабинете Ортмута Воронцов такой не заметил.

— Не понимаю, — признал парень, машинально прикусив уголок рта. Под нёбом уже явственно ощущался металлический привкус.

— Сейчас поймёте, — пообещал Брукс, возвращая трубку на место. Курить он, очевидно, не собирался. Вместо этого колдун развёл руками, намеренно продемонстрировав раскрытые ладони в якобы доверительном и располагающем жесте принятия. — Итак, Сергей, — интонации тоже смягчились. — Я кое-что предположу. Поправьте меня, если я не прав. — В сущности, Воронцов заранее ожидал чего-то подобного, а потому и глазом не моргнул. Хотя в груди который раз поганенько ёкнуло. — У вас сложились некие... взаимоотношения... с пациентом?

«Вулканова сеть[9]»... или нечто сродни тому.

Шириханов редко задумывался о последствиях принятых решений. Дебильных, импульсивных выходок на поводу у момента, сиюминутной прихоти. Нервное перевозбуждение и расторможенность, многократно усиленные перемешавшимися в крови стимуляторами, лишили борца остатков здравомыслия.

Судя по содержанию допроса, заявленную «беседу» напоминавшего лишь с очень большой натяжкой, «слепая зона» всё же спасла остатки профессиональной репутации Воронцова. Хотя Брукс, в силу опыта, и заподозрил скверное.

Подтвердить предположения супервизора сейчас значило бы скомпрометировать выводы прежнего заключения. А это — новая проверка, квалификационные тесты, которые борец, памятуя о вечерней выходке с ножом, вряд ли прошёл бы.

ПТСР такого уровня стопроцентно гарантировало отстранение от службы в Статуте.

Воронцов — вечно трезвая, рассудочная часть условной личности — понимал, что оказывает соседу медвежью услугу, что должен сообщить о происшествии, что выгораживать Шерхана, как представителя силовых структур, облечённого властью и дискреционными полномочиями, вооружённого, в конце концов, — попросту преступно.

Потому что борец опасен.

Несёт угрозу обществу. И даже ему самому — порез на шее ныл и зудел, будто присыпанный жгучим перцем. Пульс уже откровенно долбил в висках назойливой скарпелью. Сергей почти ожидал хруста собственных костей, а ещё он прекрасно знал, что не скажет ртутному Адриану ни слова. Потому что проверки и потенциальное отстранение Шириханова уничтожат.

Иллюзий парень не питал: служба — единственное, чем дорожил сосед по-настоящему. С чем полностью себя отождествлял. На основании чего конструировал свою идентичность.

Хрустальный мостик, перекинутый между скал над мрачной пропастью депрессивного безумия. Страховочный трос, неоднократно вытаскивавший неосторожного борца с покатых склонов абстиненции, зависимостей и того, что сам Сергей определил ёмким «commotio cerebri» — не поддающиеся контролю аффекты, а на деле, почти паранойяльный синдром.

Форма существования Виктора — непрерывный экзистенциальный бунт, изредка срывавшийся в штопор девиаций.

Но это все консеквенциалистская риторика. Благими намерениями вымощена дорога в ад.

Глядя в ртутные глаза супервизора, Воронцов отрицательно качнул головой, прекрасно сознавая совершаемую ошибку:

— Нет. Кроме, разумеется, соседских. Мы... оба из Провала.

Брукс поморщился:

— Сергей, запись остановлена, — напомнил колдун многозначительно. — Я просто должен понимать, с чем имею дело.

— Могу я узнать причину вашего интереса? — Встречные вопросы лишь тянули время.

Сергей и не надеялся с их помощью выиграть что-то, кроме минимальной отсрочки. Причина была более чем прозрачна.

Адриан насмешливо вздёрнул брови:

— Бывший пациент напал во время сеанса на сотрудника, — сообщил он не без иронии, позабавленный упорством коллеги. — Разве это — недостаточная причина?

— Во время консультации происходит всякое, — холодно пожал плечами Сергей.

— И часто вас домогаются «во время консультации»? — колдун, пресытившись невразумительными экивоками, решил идти напролом.

Сергей хмыкнул, принимая новые правила игры:

— Это не было домогательством.

— ...но чем-то, его подозрительно напоминающим, — перебил Брукс.

И снова сцепил ладони у лица. Решение он уже принял и вряд ли позволил бы себя переубедить.

Воронцов с досадой отметил, что на месте колдуна вёл бы себя аналогичным образом. Согласно инструкции и гласу разума, интроецированной служебной этике... здравому смыслу, наконец.

— Вы живёте с ним на одной территории, — напомнил супервизор. — Институт должен исключить возможность любого вида насилия, угрожающего сотрудникам прямо или косвенно. Теперь вы меня понимаете?

Всё складывалось даже хуже, чем Сергей предположил изначально. Адриан отчего-то записал его в потерпевшие. И предполагал психологическую защиту, закономерно искажавшую восприятие.

Парень поморщился:

— Нет никакой угрозы. Мы отлично ладим и почти не пересекаемся.

Забавно, но до недавнего времени это было почти правдой.

Шутки Виктора раздражали. Запутанный терновый куст заблуждений — все его проекции и переносы — неизбежно бросал прозрачную тень, окрашивал совместное проживание в характерные тона. Но не более. Серёга мысленно усмехнулся: «не более»? Он же по уши увяз в почти очевидном контрпереносе. Просто рухнул следом за борцом в чёрный колодец. Один в один, как в этом клятом сне.

— И нет ничего, что причиняло бы вам дискомфорт? — навязчивость уже не раздражала, превращаясь в фоновый гул.

Внимание рассеялось. Сергей как будто отрешился от происходящего, включив автопилот.

— Нет.

— И вас ни к чему не принуждают? — настаивал Брукс, не подозревая о внезапном безразличии.

Воронцов улыбнулся:

— Я уже сказал, мы прекрасно ладим.

— Вы же понимаете этическую недопустимость... — колдун осёкся, хрустнул пальцами. И вновь скорректировал тональность в пользу порицания. — Сергей, говоря простым языком, у меня сложилось впечатление, что вы покрываете противоправные действия. — Мысленно Воронцов поздравил коллегу с блестящим умозаключением, продолжая невозмутимо улыбаться. — Возможно, вы их как-то оправдываете для себя. Но давайте называть вещи своими именами. Мы, всё же, два профессионала, верно?

«Профессионал впал в кому, ещё когда согласился на взаимную мастурбацию», — подумал Серёга мрачно. Теперь всё это — просто фарс. Дорога с односторонним движением вдоль горящих терновников. Того и гляди, заговорят неопалимой купиной посреди иссушенных похотью, просоленных песков. И вряд ли то будет глас божий — скорее, подзуживания свихнувшегося подсознания. Происки шизотипического расстройства. Нежный бред.

В богов Воронцов не верил. А вот в шизофрению — очень даже.

— Спасибо, господин Брукс. Как профессионал, могу сказать, вы заблуждаетесь, подозревая во мне жертву изнасилования.

Адриан моргнул, неодобрительно сморщив переносицу:

— Я этого не говорил, — заметил он укоризненно.

— Не напрямую, — легко согласился Воронцов, холодно глядя в ртутные, мертвенно воссиявшие глаза. — Инцидент в кабинете Ортмута был единичным и на данный момент исчерпан. Пояснения я могу изложить письменно в приложении к отчёту. Господин Шириханов переборщил с дозировкой: запил профессиональные стимуляторы сильнодействующим энергетиком. Это, к слову, зафиксировано докторами ЦБ, если вы вдруг усомнитесь в правдивости моих слов.

— Какой вы упрямый человек, — вздохнул супервизор почти с уважением.

Сергей не отреагировал:

—Это оценочное суждение.

Вторая часть сессии пролетела практически незаметно: сухо, сдержанно, сугубо отстранённо.

Воронцов, как и планировал, предложил увеличить количество часов терапии для госпожи Вицслоу, подобрать врача и подходящий круг для пробного группового сеанса. А ещё составить запрос в КС на проверку соответствия для больничного эскулапа, пренебрегавшего, судя по словам девушки, служебной этикой и даже постулируемой Советом в качестве ключевой ценности «терпимостью».

Адриан, неожиданно подобрев, согласно кивал и выбранную Сергеем линию исключительно нахваливал. Если бы не внезапная обмороженность, Воронцов бы удивился. Но все эмоции будто растворились в стылой, колкой белизне.

Парень механически излагал стройные формулировки взвешенного отчёта, совершенно отрешившись от происходящего в кабинете. И даже пожимая на прощание протянутую, сухую и горячую, шершавую ладонь, улыбался механически, мало заботясь о производимом впечатлении.

Ртутные глаза его больше не волновали.

Ощущая странную лёгкость в конечностях, Сергей прошёл коридор насквозь, постоял у окна, невидяще уставившись на исполинский завиток съезда, хтонической рептилией изгибавшего пепельный хребет, и светящуюся стрелу монорельса на тонких, призрачных ногах, затянутых голографическими сетками опор.

Безумие.

В какой-то момент ты просто делаешь шаг, один единственный, возможно, крохотный и незаметный, но после него уже не в силах свернуть с пути. И просто продолжаешь идти.

Воронцов снял очки, потёр переносицу и, поразмыслив, направился в туалет.

Ещё одно белёсое, заштопанное стерильностью царство кафеля и глянца. Владения удушливого, питоньего «гостеприимства». Стильная барокамера со звуконепроницаемыми кабинками, матовыми зеркалами и светом, как в операционной.

Оставив портфель на кафельном выступе при входе, Серёга подержал ладонь у датчика, дожидаясь нужной температуры. Ледяная вода, остро пахнущая озоном, обожгла лицо. Из зеркала на парня мрачно глянул бледный и мокрый субъект с синюшным ободком вдоль век, осунувшийся и жуткий.

Сергей машинально сдвинул воротник бадлона, поморщился от вида украшавших шею синяков и подтянул ткань обратно, бессмысленно прижав пальцами, будто пытался склеить с кожей.

В этот момент входная дверь открылась.

Воронцов успел подумать, что стоило проявить чуть больше осмотрительности и затевать водные процедуры на каком-нибудь другом этаже. В конце концов, туалетов на территории НИИ было достаточно.

Брукс понимающе усмехнулся:

— Я вас не преследую.

Сергей равнодушно потянул плечами. Но колдун не собирался уходить в кабинку или к писсуарам, вместо этого остановившись в двух шагах с каким-то странным, не поддающимся интерпретации выражением стылой физиономии. И уставился на Воронцова через отражение.

— Всё же... может, вам есть, что рассказать?

— Что я могу вам рассказать в общественном туалете? — Серёга подумал отшутиться, но воздержался, чувствуя себя слишком усталым для острот.

— Возможно, то, что не решились в другом месте? — предположил Адриан, тяжело вздохнув. — Почему вы вообще заговорили об изнасиловании?

— Потому что вы на него усердно намекали, — отозвался Воронцов, смахнув со скул воду.

— Я упоминал только о домогательствах, — снисходительная улыбка отдавала сталью, седым металлом, мерцавшим во вновь побелевших глазах.

— И о принуждениях, — покивал Воронцов скептично, надевая очки. Пригладил волосы. — Господин Брукс, я, как мне показалось, выразился вполне однозначно.

— Более чем, — Адриан на мгновение смежил веки. А когда глаза открылись, ртуть из радужек практически испарилась, оставив лишь сизый отблеск. — Я дам вам визитку — это хороший специалист. Вне системы нашего НИИ, частная практика. Думаю, вам может пригодиться, — и, прежде чем Сергей успел возразить, положил карточку между раковинами на облицованную кафелем стойку.

Парень мысленно выругался. Тактичная экспансия — так он, кажется, определил манеру Соттэрмэль. Теперь о такте оставалось лишь мечтать.

Господин Брукс больше напоминал атлантический лайнер на полном ходу. А то и катящийся под откос валун.

«Или ты, или я, Уж такая игра[10]...», как навязчиво констатировала одна из горячо любимых Виктором песен. Блондин улыбнулся и молча вышел, визитку намеренно проигнорировав.

***

Ноэль вернулся домой затемно.

Мать отправилась по магазинам, Мелкая тоже куда-то ускакала — к подругам или на занятия, колдун не успел запомнить нового расписания. Увлечения сестры менялись слишком часто: от каллиграфии до спортивных танцев. Он не возражал, главное, чтобы ей нравилось.

На тщательно убранной кухне — первый признак материной истерики — стояли накрытая крышкой тарелка котлет и графин с морсом. Выпив воды из блестящего отполированными боками чайника, колдун удручённо потряс головой: погорячился днём он, разумеется, напрасно. Истифлянка такого не заслужила, а он мог и потерпеть. Хотя сравнения с отцом неизменно выбивали его из колеи.

Ноэль вздохнул. Положил на холодильник конверт с деньгами — Конфедерация давно перешла почти исключительно на безналичную форму расчёта, которую мать не признавала. Улаживать эту проблему Ноэль подрядил Мелкую, которая раз за разом объясняла родительнице процедуру. В отличие от него, сестре хватало убедительности и обаяния, дабы вытерпеть и сгладить недоумение.

Окинув кухню долгим, почти неприязненным взглядом, невольно цеплявшимся за нескончаемые половички и миски, Ноэль пожал плечами и отправился к себе в комнату.

Следовало связаться с клиентом, закончить схемы и приступить к физической компиляции. Но свидание с Мэльтой надёжно выбило его из колеи. Ноэль старательно, пусть и малопродуктивно, отсеивал сторонние размышления, вновь и вновь утопая в расчётах, к предстоящему делу не имевших никакого отношения. Известие о ребёнке оккупировало его разум безраздельно. Майерс как-то чересчур легкомысленно отнеслась к беременности и, кажется, даже не рассматривала варианта с женитьбой.

Ноэль сам рассказывал ей о несостоятельности института брака, эксплуатации и ещё какой-то ерунде, вдруг показавшейся смешной и вторичной.

Когда отец свалил из семьи, тихо и незаметно, без объяснений; когда мать из весёлой красавицы в одночасье превратилась в «истифлянку» — наверное, тогда что-то закрепилось в его подсознании.

Сев в кресло, Ноэль рассеянно улыбнулся. Хорошо бы, ребёнок был похожим на Мэльту... Минут пять парень теребил чёлку, отрешённо скользя взглядом по предметам пёстрой обстановки: корешкам книг, недоплетённым навензам, мертвенно серебрящимся пентаклям всех мастей.

Зарегистрироваться лучше побыстрее. Через Совет, чтобы потом не возникло этой нелепой бумажной волокиты в Ареопаге КСС. Мать обрадуется. Поохает, конечно, о деньгах, о скрытности отпрыска и прочих мнимых печалях — но обрадуется. Хотя бы перестанет подозревать его во всякой ерунде.

Колдун снял наушники, не выключая музыки. Смутный бит уютно клокотал у подбородка. Включая компьютер, Ноэль постарался сосредоточиться на работе. Ему предстояла тщательная зачистка и контрольный контакт с заказчиком, а мысли упрямо рассыпались искристым бисером, не желая складываться в нужный узор. Беспокойные лазурные волны нежных впечатлений, ласкавшие нутро пенными шапками.

Разглядывая трёхмерную астральную модель площади между подрагивающими ладонями, Ноэль поморщился. Проекция курилась перламутром, искрясь рождественской позёмкой кристаллизующегося матэриала — протовещества, питавшего жизнь миров. Мистического естества пространства-времени.

Сварливые магистры КСС терпеть не могли самоуправства и наотрез отказывались учить студиозусов конвекционной магии. Хотя, положа руку на сердце, любое истинное колдовство задействовало потоки. Совет нервировала мысль о потенциальном заигрывании чароплётов с самой структурой бытия.

И это при том, что вся параллель держалась на таком заигрывании.

Система стабилизации регулировала направление и интенсивность потоков. Средовая коррекция перераспределяла астральную нагрузку. Знаки, пронизавшие город пёстрыми нитями энергоинформационных связей. Взнуздавшие, вздыбившие целый мир в невероятную вертикаль. Что это, как не апофеоз конвекционной ворожбы? Отчаянный эксперимент, стоивший не одного десятка жизней.

Ноэль с улыбкой повертел проекцию, любуясь стройностью объёмного рисунка. Всё будет хорошо. Он разберётся с заказом, а потом заберёт Мэльту из конторы.

Закончив приготовления, колдун привычно ликвидировал следы: вытер с астрального плана пыльцу памяти и поджарил любопытных паразитов, регулярно нараставших по углам сочащимися империлом водорослями. Сходил в душ. Натянул свежую толстовку. Его не замечали на улицах. Ноэль умел становиться незаметным без применения колдовства, начисто блокируя интерес к себе. Ценный навык при его роде деятельности.

В квартире пахло кухней, жареным и духами, что в последний раз он подарил матери. Прошлый парфюм вызывал у колдуна стойкую аллергию своей пошлой вонью — наверняка подарок отца, хранимый и оберегаемый.

Ноэль поморщился. Уселся в кресло и инициировал защитный блок, отрезав комнату непроницаемо-глухой астральной рябью. Для связи с клиентами он использовал уникальное заклятье — предмет отдельной гордости, позволявший избежать нежелательного внимания дотошных падальщиков.

Заказчик поприветствовал колдуна сдержанным кивком из аналогичного, изолированного помехами, неопознаваемого пространства. Тёмный силуэт под слабой колдовской защитой. При большом желании и скверном настроении Ноэль мог бы рассмотреть его, но ограничился лишь ответным кивком.

— Добрый вечер, — голос тоже корректировался.

Стопроцентная анонимность. Оба они сейчас разыгрывали неосведомлённость. И оба прекрасно знали, с кем имеют дело. Ноэль, во всяком случае, уже догадался.

— Добрый, — отозвался колдун. — У меня всё готово.

— Завтра в половине девятого. На площади будут двое, — едва уловимый, фантомный акцент всё же искажал отретушированное заклятьем произношение. Парень усмехнулся. — Вампир и человек. Нужны фото?

— Это лишнее, — пожал плечами колдун. — Только «указка».

— «Указка» уже установлена, — Голос был неприятным даже под маской обезличенности. — Устраните обоих.

— Обоих? Хорошо, — Ноэль равнодушно пересчитал стоимость. — Это в три с половиной раза дороже. Следовало упомянуть об этом раньше.

— Я упоминаю сейчас, — не впечатлился мрачный господин.

— Вампир «указку» не почует? — уточнил колдун, прикидывая, нужны ли корректировки в заклинании.

— Вампир знает, что на нём маркер. Это часть плана. — Ноэль поморщился. Лишнюю информацию он не любил. — Почему цена выросла в три с половиной, а не в два раза? — Смущённым удорожанием заказчик не выглядел. Скорее заинтересованным.

— Второй умрёт на полторы секунды позже. Это большой срок, ситуация может поменяться, — привычно пояснил колдун. — Дополнительный риск. Напоминаю: речь идёт об опасном колдовстве. Вампира я уберу первым.

— Как посчитаете нужным, — лениво усмехнулся размытый искусственными помехами силуэт. — Вы очень спокойный человек, — в короткой реплике перемешались высокомерие и одобрение.

— Я колдун, — холодно поправил Ноэль, поймав себя на странном отвращении.

Прежде он не позволял себе настолько эмоциональных реакций. Намеренно не анализировал заинтересовавшихся его услугами дегенератов. Всех этих богатых ублюдков, отчаянно ненавидевших друг друга, давно потерявших из виду последний призрак испустившей дух морали.

— Деньги. Я надеюсь, не стоит напоминать условия нашего договора.

— Я помню, — благосклонно фыркнул клиент. — Полная предоплата, — судя по тону, заказчик мрачно улыбался. — Надеюсь, наше сотрудничество продолжится и впредь.

— Разумеется, — невозмутимо кивнул Ноэль. — Вы — мой лучший клиент.

Дежурная, формальная фраза мантрой скользнула с языка. Банальность исправно тешила непомерно раздутое самолюбие подобных отморозков. Колдун почти видел чернильный разлив отравленной ауры, насквозь прогнившего, истлевшего от жадности и злобы естества.

Однажды воспользовавшись его услугами, такие люди прибегали к ним вновь и вновь.

Счёт парень проверил сразу же. Ещё один отлаженный, выработанный годами алгоритм, исключавший происки незримых ревизоров — КС, Статута, банков.

Ноэль подумал, что, возможно, мало чем отличается от своих обезличенных, скрывавших гнусность в шелесте помех клиентов. Но быстро отмёл лишние впечатления: в сущности, он был орудием. Рукой, воплощавшей чужую волю.

Давид не зря просил не увлекаться рефлексией, особенно, накануне — это сбивало концентрацию. В купе с неотступными, навязчивыми размышлениями о ребёнке.

***

Холодно мерцавшие дали, хрустально-зыбкие среди сплетавших инистый узор огней подсветки, сегодня больше напоминали треснувший зеркальный лабиринт, поломанный аттракцион.

Растирая переносицу под неожиданно неудобными, раздражавшими очками, Серёга то и дело косился за окно, пытаясь уловить несоответствие. Но пейзаж никак не изменился. «Всё будет то ж — и вьюга так же выть И тот же мрак, и та же степь кругом[11]». Вместо степи, правда, был город.

Отстранённый, равнодушный и раздражавший ворохом неуловимых диссонансов. Воронцов со вздохом свернул графики показателей девиантности за прошлый квартал. Избыточно репрезентативная выборка. Данные предоставлял Статут — дракон, зависший зигзагом среди условных звёзд, красноречиво тлел водяным знаком поперёк бланков, что аж в глазах рябило.

Сосредоточиться после утренней супервизии удалось не сразу.

Парень благополучно пропустил мимо ушей сварливые назидания чем-то очень недовольного, привычно скалившего мелкие зубы и провонявшего сигарами Тонни. Господин Куратор досадовал на Совет, приславший очередной идиотский запрос, подразумевавший масштабное исследование «уже позавчера». Воронцов понимал, кому придётся этим заниматься, но лишь размеренно кивал. Тонни, в конце концов, не выдержав, велел заместителю «попить чайку» и возвращаться к работе. Серёга лишь вежливо улыбнулся в ответ, купил в автомате кофе и скрылся в кабинете под долгим, настороженным взглядом схоронившейся за фикусами Стюа.

В последнее время секретарша вела себя крайне осмотрительно, а позавчера деликатно уточнила, всё ли с ним в порядке, что было ей совсем не свойственно. Сергей припомнил, как они шептались с Соттэрмэль и даже успел что-то на этот счёт предположить, но мысль благополучно растворилась под натиском более насущных задач. Вроде изучения назначенных Шерхану дозировок. Imperare sibi maximum imperium est[12]. И власти этой Сергей, вроде как, добровольно лишился.

Собирая вечером бумаги, Воронцов уже жалел о назначенном ужине.

Объясняться сейчас с Агатой не хотелось. Голова болела, и поминутно вспоминались ртутные глаза навязчивого супервизора.

Серёга не удержался: просмотрел имевшуюся в базах НИИ сводку. Брукс, будучи колдуном, практиковал гипноз. И информация отчего-то не показалась такой уж неожиданной. Парень почти не сомневался, что супервизор утром пытался невзначай применять к нему соответствующие техники. И отстранённо возблагодарил штатную морализацию, укрепившую защитные механизмы психики и общую резилентность.

Нетрудно вообразить, чем бы обернулись манипуляции проницательного ртутного колдуна, проигнорируй Воронцов малоприятную процедуру. Ментальные коррекции, даже проводимые по отработанным институтским схемам, имели побочные эффекты. Не только соматические — вроде тошноты, бессонницы и тремора — но и психологические, например, краткий всплеск тревожности.

Ареопаг работал над усовершенствованием механизма, но пока не преуспел. И Сергей, позволяя на регулярной основе влезать себе в голову, не мог не размышлять о последствиях.

Сейчас эти сомнения лишь отстранённо позабавили.

Любые последствия меркли по сравнению с потенциальным бедствием, маячившим за перламутровым разливом ледяных глаз колдуна. Воронцов знал, что нарушает регламент, игнорирует этическую сторону вопроса и, потенциально, вредит не только себе, но и Виктору. ПТСР Шерхана пока поддавался немедикаментозной коррекции, во всяком случае, Сергею очень хотелось в это верить. Хотя вечерний опус красноречиво свидетельствовал об обратном.

Пренебрегая очевидным, Серёга совершал дебильную, банальную — и как показывала практика, — роковую ошибку. Более того, совершал осознанно, что не могло не раздражать. И тем не менее, «I'd never willingly Do you harm[13]».

Воронцов удручённо покосился на потемневшее, расцвеченное пёстрыми огнями окно. Визуальная метафора расколотого лабиринта лишь усугублялась нервическими всплесками подсветки и броуновским движением бесконечных фар, роящихся колониями светлячков по мерклым лентам эстакад и виадуков. Будто магма в расселинах неспешно пробуждавшегося вулкана.

Блондин в строгом пиджаке и чопорном бадлоне выглядел в этом беспорядочном скоплении текучих искр бледным и зловещим привидением. «Просто сумей притвориться, что пыл твой давно уже хладен, А притворившись таким, скоро и станешь таков[14]», — напомнил Сергей мысленно сосредоточенно-угрюмому визави. Притворство.

Не следовало ему спать с борцом.

Не столько даже фигурально — тут ещё можно было надеяться на некую условную практическую пользу вроде тривиальной разрядки сексуального напряжения, — сколько буквально: поддаваться импульсу Шерхана, внезапно перепутавшего соседа с ростовой подушкой. Воронцов поправил очки, забрал портфель со стола и погасил в кабинете свет.

Известие о «разработке» — слишком очевидная причина Викторова нежелания оставаться одному. Церковный Суд не ведал жалости и, почуяв жертву, уже не разжимал челюстей. В обратном случае организация очень быстро потеряла бы авторитет.

Страх абсолютной и конечной смерти дополняли три её классические категории: неотвратимость, неизвестность и внезапность. О «разработке» обвиняемый узнавал, уже будучи задержанным. И ассоциации с НКВД на этом не заканчивались.

Агата опоздала. Незначительно и, кажется, намеренно. Сергей, погружённый в размышления и оттого рассеянный, этого почти не заметил.

В «Сандэрине», приятном, ненавязчиво-тематическом заведении, открытом ифритами, но почему-то специализировавшемся на человеческой кухне, был вечер джаза. И заказанный столик оказался как будто в эпицентре вкрадчивых, свербящих остинато, многократно усугублявших головную боль. Не высидев и пяти минут, Воронцов попросил место потише. Но оформленный в стиле прованс, весь белёсо-лавандовый, зал отличался отменной акустикой, даже несмотря на обилие занавесок. Ситуация не сильно изменилась. Ламаж, смерив задумчиво уставившегося в стену Сергея проницательным взглядом, намеренно громко щёлкнула клатчем по столу.

— Интересный выбор, — похвалила она, кивком поблагодарив бледно-пепельного официанта, изящно отодвинувшего витой, больше похожий на кресло стул. — Почему здесь?

Воронцов пожал плечами:

— Расположение. И кухня вроде ничего.

— Ничего, — согласилась Агата, искоса поглядывая на него из-под приспущенных ресниц. — Мне нравится.

— Я в курсе.

Есть не хотелось совершенно.

Ламаж заказала просекко. А Сергей, задумавшись, чуть было не попросил водки. И фыркнув, покачал головой: ситуация, чем дальше, тем становилась нелепее.

— Ладно, — решила Агата, очевидно, успев сделать определённые выводы, — полагаю, вечер все равно будет испорчен, поэтому сразу возьму десерт, — сообщила она, тонко, без тени веселья, улыбаясь уголками изящно подведённых губ. — Воронцов, ты в последнее время выглядишь неважно. Ты собрался объяснить мне причину?

— Собрался, — устало улыбнулся тот, откинувшись на покатую, обитую цветочным текстилем спинку. Сплёл пальцы замком на колене — поза получалась дурацкая, мгновенно считываемая закрытой и отстранённой, но Серёга слишком поздно это заметил.

Ламаж, выразительно вздёрнув брови, покивала:

— Понятно. Это Соттэрмэль? — уточнила она с недобрым выражением на заострившемся лице.

— М? — удивлённо нахмурился Воронцов.

Агата сидела чуть боком, изящно закинув ногу на ногу, так что юбка-карандаш туго обтягивала гранёные колени — коллега якобы невзначай зеркалила положение туловища собеседника. Правда, выходило у неё куда непринуждённее, почти игриво. Приталенный пиджачок выгодно подчёркивал фигуру. Собранные в высокий хвост волосы блестящей волной через левое плечо, лакированные ботильоны и идеальные стрелки — персонификация офисной грации с надменно выгнутыми бровями.

— У тебя интрижка с Горгоной? — перевела Агата, цепко щурясь. Дождалась, пока официант-ифрит поставит бокал, и, подавшись вперёд, ядовито улыбнулась, состроив «страшные» глаза: — Ты её подвозил. И после этого начал странно себя вести. Не обедаешь, шарахаешься в коридорах. Ты, вообще, в курсе, что у неё есть ребёнок?

— Ты... — Сергей сморгнул, устало растёр переносицу. Разговор неконтролируемо свернул с намеченного и даже отрепетированного по дороге в ресторан пути. Смотреть на заказанный салат расхотелось вовсе. Как и на Агату, судя по выражению лица, только и мечтавшую, что плеснуть ему просекко в физиономию. — Нет, ты ошиблась. И при чём тут её ребёнок?

— Ни при чём. — Ламаж неприязненно поджала губы. — Просто предупредила.

Серёга вздохнул: ну, разумеется. Сплетни, пушистой стекловатой заползавший в уши вздор. Стоило единожды уехать вечером в компании Миэ, как понеслось. Агата подняла бокал, полюбовалась пузырьками, но пить не стала.

— Хм. «Аллергия», Воронцов, те следы на шее!.. Я знала, что этим кончится, — сообщила она не без мрачного удовлетворения. — Надо было сразу расставить всё по местам. Ты в кого-то втрескался?

Сергей прикрыл глаза. Приглушенные джазовые рифы нервировали, как и тонкий, сладковатый аромат, источаемый цветами в вазах, и оттенённый сандалом ароматических диффузоров, целеустремлённо вытеснявшим кислород.

— Завязывай кривиться и скажи нормально. Мы не в Институте, можешь не изображать тут... — фыркнула Ламаж.

— Хм. Агата, извини, — начал Воронцов, машинально прикусив изнутри самый уголок нижней губы. Отлично, теперь и это; мгновенная реакция на стресс. Невротический микрожест он заметил за собой ещё в кабинете супервизора. На миг Сергей даже задумался, припоминая, как давно начал терзать рот.

— Я повторю ещё раз, если ты вдруг не расслышал, — прервала увильнувшие от реальности размышления Ламаж, отставив бокал. — Говори нормально. Я должна понимать, что происходит, — её глаза снова сузились. Ресницы бросали густую тень, делая радужки практически чёрными. — Ты ведь с кем-то спал?

— Типа того... — нехотя согласился Серёга, стараясь игнорировать впечатления организма. Вроде вздрогнувшего мгновенной аритмией пульса.

— Типа того? Это что ещё значит? — фыркнула Агата недовольно.

— Не важно, — отмахнулся Воронцов, сосредотачиваясь на собственном дыхании. — Просто... вероятно, честнее будет, — он кивнул в ответ на собственные размышления — немногочисленные и, хуже того, спутанные. — Да, ты права... видимо, я влюбился.

Признать очевидное вслух, просто вторить диагнозу, не единожды провернувшемуся в голове, неумолимому и досадному, оказалось неожиданно трудно. «Каких только путей мы не выбираем, чтобы скрыть свои истинные чувства[15]».

Серёга мрачно усмехнулся.

— Та-а-ак. Судя по твоей кислой физиономии... — протянула Ламаж, всё это время зорко наблюдавшая через стол. Ни к заказанному парфе, ни к бокалу она больше не прикасалась.

— Агата, не надо, — попросил Сергей устало. — Я не буду это обсуждать.

— Великолепно, — саркастически фыркнула та. — А для чего мы тут сидим?

— Хотел внести ясность, — Воронцов пожал плечами. Он и сам уже сомневался.

— Не преуспел, — оповестила Ламаж, состроив очередную гримаску. — Пока я поняла только, что ты в кого-то втрескался и на этой почве спятил. Ты что, школьник?

Переливчатое джазовое бормотание вплеталось в зыбкую, так и норовившую расползтись волокнами, канву впечатлений, обрывков мыслей, даже близко не напоминавших связные рассуждения. Серёга удручённо тёр подбородок, скользя рассеянным взглядом вдоль покатых складок тканой скатерти, укрывавшей стол.

Опрометчивость поступков и решений последних дней, чем дальше, тем становилась очевиднее. И язвительное уточнение Агаты звучало справедливо. Воронцов и сам задавался этим вопросом. Утром, разглядывая сосредоточенно-хмурое, укоризненно-бледное лицо в отражении. Лицо предсказуемо не отвечало. Очередной experimentum inproprio corporavili[16], лишённый смысла и намёка на научную ценность. Особый сорт глупости.

Только и оставалось, что пожать плечами да признать логичное:

— Ну, видимо.

Агата фыркнула, закатив глаза:

— Это хоть взаимно?

— Нет, — почти рассмеялся Сергей, сразу вспомнив разговор в потёмках и сердитое сопение борца.

Шерхан его честно предупредил. Никаких претензий или притязаний.

— Да ты точно спятил! — возмутилась Ламаж, ухватив бокал. Сделала глоток и, неодобрительно качая головой, прикрыла веки. — И что теперь? Решил прекратить со мной общаться? Или просто рассказать некому?

Воронцов усмехнулся: сама того не понимая, Агата попала в яблочко. Хотя посвящать её в детали парень и не собирался. Он, вообще, пока слабо представлял, что сможет в ближайшее время об этом кому-то... сообщить. Как ни парадоксально, ситуация, изнутри переживаемая замедленно и томительно, одновременно представлялась намертво сцепленным комком, спонтанностью, лишённой пауз, необходимых для размышлений и оценок. Бушующая в груди Этна[17] или вроде того.

— Сергей?

Мимо проскользил пепельный официант в лиловом: брюки и жилет, рубашка. На ифрите костюм смотрелся анахронично. Возможно, из-за серьги в носу или длинных клыков, искажавших очертания рта. В молочном интерьере с вкраплениями лавандового и прозрачной белизны инфернальная наружность персонала выглядела гротескно и, вместе с тем, аутентично.

— Я подумал, так будет правильно, — отозвался спустя минуту Воронцов, вновь пожимая плечами.

— Ладно. Молодец, — сварливо хмыкнула Агата, допив вино одним глотком. — Правильнее всего было бы не спать с кем попало, да?

— Это тоже, — признал Серёга. — Мне жаль.

— Как ни странно, это очень заметно... — отозвалась Ламаж, проткнув десерт ложечкой. — И только потому я ещё не треснула тебя по голове. Ты похож на мумию панды, — она выразительно вскинула ладони под глаза, видимо, желая продемонстрировать наглядно размер синяков.

— Спасибо, — отчуждённо поблагодарил Сергей, усмехнувшись. Заученное выражение липло к лицу, дёргало мимические мышцы тонкой нервной судорогой.

— Пожалуйста, — Агата жест не оценила. — Воронцов, поверить не могу. У нас с тобой нормальные, здоровые отношения... ну, были. Но ты решил безответно втрескаться и пострадать! Ты мазохист или просто придурок?

Треск, треск. Серёга почти слышал этот треск. Считывал его в ритмике фасадов и подсветке. В мерцании рекламных голограмм и даже музыкальных рифах.

— Кажется, и то, и другое, — безрадостно рассмеялся он, растирая пальцами саднящий лоб. — Странно было бы...

— Это всё странно, — отрезала Ламаж сердито. — Просто в голове не укладывается.

— Прости, — устало вздохнул Сергей, взглянув в сощуренные угрожающе глаза, укрытые бархатными тенями изогнутых, густых ресниц.

— Знаешь, я очень зла, — сообщила Агата, поджав губы. Гримаска вышла настолько красноречивой, что эмоция считывалась и без вербализации. — Но мне крайне любопытно... это кто-то из НИИ?

— Нет, — покачал головой Воронцов.

— Ну, хоть какая-то радость, — поморщилась Ламаж. — Если бы ты влюбился в эту чешуйчатую, я бы точно тебя придушила, — язвительные интонации, как ни странно, выцвели. Вопреки сказанному, девушка успокоилась. — Ладно, и что дальше?

— Я не знаю, — честно признал Сергей, с глубоким вздохом разведя руками.

Ламаж закатила глаза:

— Понятно, будешь страдать дальше, — в прозорливости клиницистки мерещился оттенок мстительного удовлетворения. И, как ни странно, сочувствия. Удивительный букет. — Хоть патчи какие используй — на тебя же без слёз не взглянешь. Тошно! — продолжала Агата, отодвинув разворошённый ложкой десерт.

Слоистое, симметрично украшенное ягодами парфе под тычками ложечки Ламаж незаметно превратилось в неопрятное, бесформенное месиво.

— Согласен, — кивнул Воронцов, вспоминая бледную, мокрую физиономию с лилово-синими разводами вдоль век, взглянувшую из зеркала в институтском туалете. Не мудрено, что Брукс заподозрил криминал.

— Вообще-то, я уже запланировала с тобой совместный отпуск! — бросила Ламаж раздражённо, откинувшись на спинку тихо скрипнувшего стула.

Сергей поморщился:

— Агата, мне правда жаль. Ты замечательная...

— Ой, вот не надо! — взвилась та. — Я прекрасно знаю все эти фразочки!

— Это правда, — вздохнул Серёга удручённо. — Как бы банально ни звучало. Это с моей головой проблемы.

— С головой ли? — ехидно фыркнула Ламаж. Но в глазах промелькнул сочувственный интерес.

— С головой, — устало покивал Воронцов, почти сожалея, что тут обмануться не может. Хотя бы в силу образования.

Агата, предвидя неприятный разговор, оставила машину на парковке института, а сама взяла такси, рассудив, что без просекко, а то и чего покрепче, вечер точно не переживёт. Теперь Сергей предложил её отвезти. И девушка, как ни странно, согласилась. Правда, почти всю дорогу молча разглядывала огнистые панорамы за окном, коллегу игнорируя. Серёга, включив радио — первую попавшуюся музыкальную волну, — тоже призадумался. И даже пропустил нужный съезд трансуровневки.

Ламаж фыркнула, но комментировать не стала. А на прощанье, уже спустив ноги на тротуар, неожиданно обернулась и, неодобрительно поджав губы, постановила:

— Значит так, Воронцов. Мы с тобой возьмём паузу. Разбирайся со своей головой. Я пока каких-то далеко идущих выводов делать не стану... — и захлопнула дверь.

Сергей устало снял очки, растёр горящие веки, с усилием натягивая кожу, но от противной, едкой пульсации это не спасло. Omnis homo mendax. Приторные сказки и вкрадчивая ложь.

Проезжая какой-то относительно безлюдный, полутёмный сквер, парень неожиданно остановился и, бросив «шкоду» на аварийке возле бордюра, отправился бродить по выметенным, точечно подсвеченным седыми диодами, узким тропкам, пресловутые аллеи напоминавшим очень условно.

В автомате на входе остались лишь «Министериал» и «Золотой Дракон», которые курил борец. Стилизованная морда, оттиснутая чеканным профилем на чёрной пачке, злорадно скалилась, кося ехидно прищуренным глазом.

Прикуривая в промозглой, наводнённой фоновыми шумами ночи, Сергей задумчиво разглядывал слонявшихся среди деревьев, редких посетителей. Каштаны и дубы степенно облетали, и праздничный калейдоскоп подсветки чертил по веткам сбивчивый узор. Найти действительно безлюдный уголок в этом переполненном ковчеге оказывалось не так-то просто.

Перенаселённый мир, огромный и тесный, растянутый и утрамбованный, построенный на противоречиях и мистификации, умелой инженерной лжи и колдовских подлогах. Сергей поморщился: что он мог знать об этом? Структура Третьей, казалось, вводила в заблуждение даже видных теоретиков Ареопага КСС, потративших на её изучение ни один десяток... жизней.

Облюбованный сквер выгодно отличался на общем фоне. Воронцов прошёл его насквозь, заметил шумную компанию красноглазых гоблинов, облюбовавших одну из беседок, и свернул к небольшому фонтану, отмечавшему условный центр ландшафтной композиции. Изящно подсвеченную чашу держала на голове каменная ундина, почему-то крылатая. Полумрак смягчал и без того покатые черты и тонкие изгибы линий, превращая хрупкую скульптуру в мерцающий фантом. Журчание воды, бегущей по ложбинкам, и шелест разбивавшихся в полёте брызг, вытеснили внешние шумы, скрип веток на ветру и ропот соседней магистрали.

Затягиваясь пряным, горьким дымом, Серёга наблюдал искристый танец бликов, пытаясь проанализировать минувший день и отстранённо сознавая внезапную пустоту. Мысли будто испарились. Только плакала ундина с резной чашей на голове и мерцала бледной синевой подсветка.

«О чём невозможно говорить, о том следует молчать[18]». И молчания становилось всё больше. А объективная реальность утрачивала признаки себя.

В формате Третьей, в контексте бесконечности миров, астральных планов и искусственной стабилизации среды, вампиров, колдунов и инкарнаций — закономерное явление.

Апология шизофрении, пресловутого шизотипического расстройства: магическое мышление, анимизм и фосфорная зелень древних тайн. Колдовство, пропитывающее ткани бытия. Взаимодействия недоступных осознанию сил. И во всей этой дикой, потусторонней пляске воплощенного мракобесия осколками метафизического смысла блестит стеклярусная пыль первозданной сути. Или чего-то, её подменявшего. И багровеют кирпичи огромных труб — не знавших отдыха крематориев Церковного Суда. Тлеет ненависть, питавшая так называемые «вытяжки», кремационные капсулы, испепеляющие сами души.

Воронцов всю жизнь рассматривал понятие «души» и «сознания» скорее метафорически, принимая подобную терминологию неизбежным злом. В Третьей эти взгляды требовалось переосмыслить.

С другой стороны, лаборатории НИИ располагали к сдержанному оптимизму, нивелируя сказочные аллюзии, трактуя магию в привычных — и не столь болезненно-ажурных — дефинициях избыточного излучения, коррелирующих волн и кривизны пространства-времени. Что не умаляло роли кострищ Синедриона.

Сергей отстранённо понимал необходимость подобной организации, признавал пресловутую систему сдержек и противовесов. Не понимал он, зачем жечь борца.

Или слишком хорошо понимал, но не мог смириться.

От сигарет уже тошнило. Воронцов убрал пачку и, напряжённо обкусывая полынно-горькие губы, вернулся к машине. Сквозняк, блуждавший меж деревьев, растрепал волосы и проморозил до костей. Но изгнать поганого оцепенения так и не сумел.

«You know how hard it is for me To shake the disease That takes hold of my tongue In situations like these[19]». Усевшись за руль, Сергей отыскал записанный в память магнитолы плейлист. Парень слушал эти песни в Провале, ещё во время обучения, а теперь они сами собой всплывали в памяти, лишь усугубляя состояние, но принося странное, почти болезненное удовлетворение. Мазохист.

Агата была права. Иных объяснений его сумасбродству просто не находилось.

А квартира оказалась под сигнализацией.

Добравшись на Межконфессионалку ближе к одиннадцати, основательно нагулявшийся и даже совладавший с паникой Воронцов удивлённо обнаружил, что сосед куда-то усвистал, оставив в коридоре включённым неоновый контур и густой, тяжёлый аромат одеколона.

Сергей выругался сквозь зубы: следовало ожидать чего-то подобного. Шерхан стервенел в четырёх стенах, а после визита упырихи и вовсе должен был взбеситься.

Стоило ему позвонить. А то и поискать.

Как бы ни ярился Виктор, доктора единогласно настаивали чуть ли не на постельном режиме. Несмотря на старания бледной вампирши-врачевательницы, травмы, сотрясение мозга и систематические передозировки имели вполне закономерные последствия. Организм борца подвергся колоссальному стрессу. Но вчера Шерхан позицию сформулировал недвусмысленно и чётко: просто соседи. Никаких интервенций, никакого «лечения».

Разуваясь, Воронцов почти сумел уговорить раздражённый скверными ассоциациями разум, когда под дверью характерно заскреблись. Сергей молча открыл, не дожидаясь, пока борец — видимо, не совсем трезвый, — справится с замком. Шириханов удивлённо присвистнул, обнаружив на пороге ожидавшего пояснений соседа.

— О, даров, блонди... — широко ухмыляясь, проворчал Виктор. — Откуда такой красивый?

— Это скорее к тебе вопрос, — неодобрительно нахмурился Воронцов, разглядывая статутского сотрудничка.

Под небрежно расстёгнутой кожанкой просматривалась лишь светлая футболка. Пусть шорты уступили место адекватным всё более промозглому сезону джинсам, в таком виде Шерхан имел все шансы околеть на ветру. Но выглядел бодрым и почти счастливым. Даже вихры топорщились внезапно жизнерадостно.

Casus incurabilis.

Поправив чёрную повязку на глазу, Шириханов отмахнулся, подчёркнуто варварски стягивая не зашнурованные башмаки, просто наступив подошвой одного на задник другого.

— Да так... надо было перетереть... с одним старым знакомым... — Виктор рассеянно усмехнулся своим мыслям, ногой отпихнув ботинки к стене. Барный душок — перемешанный запах алкоголя, сигарет и синтетического дыма, — становился всё отчётливее. — А ты?

— С Агатой ужинал, — пожал плечами Воронцов, наблюдая.

Шерхан побрился, точнее, слегка подбрил щетину, оставив скобку вокруг рта и полосу вдоль ребра нижней челюсти. Всё вместе выглядело кровожадно и слегка неуместно для сотрудника правоохранительной организации. Шальное, беспутное очарование с оттенком мстительного вызова.

Шириханов, лениво выбиравшийся из куртки, недоверчиво оскалился, снизу вверх поглядев на соседа из-под сползшей к переносице брови:

— О как, — оценил борец ехидно. — Ну, молодец, времени зря не теряешь. — Физиономия разом заострилась. А взгляд лукаво сощуренного глаза потяжелел. Стряхнув куртку на стойбище с раздражённым звоном попадавших бутылок, Виктор прищёлкнул языком: — Пользуешься популярностью, да?

Оценив мрачные гримасы, Сергей машинально усмехнулся. «Просто соседи» или нет, а Виктор не зря упоминал о ревности. Воронцову и в голову не пришло, как может сейчас прозвучать простая констатация. Тем паче, как отреагирует неприязненно засопевший борец.

Шерхан проворно обозлился. И даже не попытался этого скрыть.

Интенсивность реакции удивляла. Серёга, невольно призадумавшись, рассеянно поднял ладонь и мягко коснулся Викторовой скулы, рассечённой голубоватыми от холода шрамами. Погладил смуглую кожу костяшками.

— Чё, не дала? — ощерился борец, искоса отследив жест, и снова уставился исподлобья, сверля едким взглядом. Губы кривились в угрюмом подобии фирменной ухмылки, брезгливо оттягивавшей книзу уголки.

Воронцов опустил руку:

— Ну, не хочешь — как хочешь, — бросил он намеренно небрежно, очень стараясь хотя бы показаться безразличным. Но в просторном коридоре стало неожиданно тесно.

Шириханов, фыркнув, цепко перехватил его за плечо, подступаясь вплотную:

— Нарочно бесишь меня, нлошник? — буркнул Виктор, мягко, но целеустремлённо оттирая соседа к шкафу.

Хватка на руке внушала смутную тревогу: пальцы впились намертво. Сергей упёрся спиной в скорбно всхлипнувшую дверцу, придержав напиравшего борца свободным предплечьем. Расстановку сил это не слишком изменило.

— Хочу, блин... Нах*р ты с ней встречался? — почти зарычал Шерхан сквозь стиснутые зубы, уткнувшись лицом в воротник бадлона.

Левая ладонь блокировала шею. Правая всё ещё сжимала плечо. В целом захват получился убедительным... но бессмысленным. Воронцов и не подумал бы куда-то убегать.

— Вить, остынь, — посоветовал Серёга, подавив неуместную весёлость.

Шириханов, нетрезвый и оттого излишне впечатлительный, зарычал:

— Ох*еть, нлошник, я ж...

— Сам сказал мне не влюбляться, — шепнул Сергей в растрёпанную шевелюру.

Пряный парфюм дурманил голову. Виктор едва не лёг на соседа, коленом подпихнув в бедро:

— Зараза, Серый! — глухо проворчало от воротника. — Ты ох*ел?

Сергей всё же рассмеялся, попробовав оттолкнуть сердитого борца. Не тут-то было — Шириханов, тяжёлый и неуступчивый, как БТР, только неодобрительно огрызнулся и прихватил зубами за ухо. Крепко.

— Ослабь напор, я хочу тебя обнять, — скривился, охнув, парень.

Оцепенение настораживало, слишком красноречиво свидетельствуя о степени владевшего Виктором чувства. Как минимум, кровожадного, что, вкупе с алкогольным опьянением, подразумевало определенное развитие событий. Серёга вспомнил представление, устроенное борцом накануне: нож у горла, хриплый скрежет сдавленного, искажённого злостью голоса — но почему-то совсем не испугался. Даже когда Шириханов в сердцах прихлопнул ладонью дверцу шкафа возле самого лица:

— Х*ра с два! — выдал Шерхан глухо и ухватил его за волосы, не больно, но отчётливо. — Стой смирно!

— Вить, ты сколько выпил? — мягко уточнил Воронцов, неловко потрепав соседа по бедру.

Виктору понравилось. Пальцы на плече разжались, ладонь переместилась на рёбра, комкая пиджак, полезла под бадлон. Серёга, выдохнув, и правда, обнял сердито сопящего придурка. Погладил по напряжённой, ссутуленной спине. «Чем страсть сильнее, тем печальней бывает у неё конец[20]», — не к месту вспомнил он, уткнувшись в жилистую, напряжённую шею. Мышцы натянули кожу. Древесный аромат одеколона вытеснил тяжёлый алкогольный дух и даже неистребимый запах сигаретного дыма.

— Да грамм триста... чё такого-то? — проворчал борец сварливо и явно не совсем честно. Так вело его обычно только после бутылки.

— Ты на препаратах, — напомнил Воронцов, запрокинув голову, сквозь воротник остро ощущая крепкие, требовательные поцелуи, всё больше напоминавшие укусы.

— Да пох*р; чё со мной сделается? — Виктор отстранился, дико глянул на соседа снизу вверх, из-под брови. Мрачная плотоядность, отчётливо прорисовавшаяся на скуластой физиономии, сомнений не оставляла. Сергей помнил выражение: неподвижный взгляд, раздувающиеся ноздри и характерную ухмылку. — Слышь, блонди... я тебя щас тут прям раскатаю...

— Лучше... поцелуй меня, — не впечатлился Воронцов с усмешкой.

— Да б*я, я ж это и пытаюсь сделать, — справедливо возмутился сбитый с толку Шерхан. — Ты уворачиваешься!

— Как тогда, в ванной, — пояснил Серёга, невольно продолжая улыбаться: внезапное недоумение на подвижном лице выглядело забавно.

Борец нахмурился и будто слегка протрезвел:

— В ванной? — замешательство продлилось недолго. Виктор понятливо осклабился. — А... первый раз-то?.. Так понравилось?

Серёга, высвободив и вторую руку, погладил соседа по щеке:

— Ага.

Шириханов чуть посторонился, скалясь в предвкушении. Сощурился почти насмешливо. «And in return you gave them hell[21],— подумал Воронцов, рассеянно ощупывая крепкую спину сквозь мягкие складки свободной футболки, неожиданно бархатистой на ощупь. Прищуренный глаз казался чёрным из-за лопнувших сосудов и отбрасываемой ресницами тени. Тонкие рубцы вокруг глазницы побледнели. — Ты — мой вечный ад[22]... Чем ярче чувство, тем вернее диагноз. Иллюзия, контрперенос, подлог, что угодно... придумка подсознания».

Виктор осторожно придержал соседский подбородок пальцами, неторопливо наклоняясь:

— Иди сюда... — Дыхание пахло крепким алкоголем. Но прикосновение вышло чувственным, очаровывающим и нежным. Сергей прикрыл глаза. — Что, крышу сносит? — улыбнулся вкрадчиво борец, не отстраняясь. Потёрся колючим подбородком, кончиками пальцев мягко массируя кожу под челюстью.

— Слегка, — признал Воронцов, испытующе покосившись на самодовольного соседа.

В мерклом кобальтовом сумраке подсветки всё это выглядело слишком эфемерно, фантасмагорично и нереально. Вполне в духе «придумок подсознания». Теней и бликов призрачного фонтана с каменной ундиной в середине.

— Ты действительно идентифицируешь себя как гетеро?

— А почему нет? — рассмеялся Шириханов. — Потому что целуюсь хорошо?

Серёга покачал головой, тактично придерживая рельефную, тугую поясницу обеими руками. Скорее всего, продолжать разговор в этом направлении не стоило. Во всяком случае, не сейчас, когда Виктор так улыбался, плавно соскользнув ладонью на выступ тазовой кости, а бедром уже откровенно подпирая пах. В конце концов, борец мог идентифицировать себя, как угодно, игнорируя любую очевидность, поведение и прочие аспекты. Но остановиться вовремя не получилось.

— Не целуешься, — тихо уточнил Сергей, разглядывая скуластое лицо — портрет воплощённой противоречивости.

Борец приподнял брови ироничным домиком:

— М?

— Ну, знаешь, — Воронцов усмехнулся, рассеянно мазнул губами по колючей щетине вдоль подбородка, наклонившись к прошитому серебряными ободками простых серёжек уху. — Слишком хороший минет для натурала.

— Хах, — Шерхан отодвинулся, выразительно скалясь. — Так изящно меня ещё не подъë*ывали, — сообщил он с весёлой укоризной.

Парень лишь пожал плечами:

— Это комплимент.

— Ну, — польщённым борец не выглядел, но и не разозлился. Только потёр нос, странновато, криво ухмыляясь и на соседа не глядя. Воронцов не без удивления заподозрил некое подобие смущения. Оттенок чувства, промелькнувшего по лицу прозрачной тенью и мгновенно сменившегося привычной сардонической гримасой. — Спасибо, что выбрали для дефлорации наших специалистов! — выдал борец с характерным апломбом.

— Шириханов, блин... Что ты несёшь? — невольно закатил глаза Серёга.

— Свет и истину, — с готовностью откликнулся Шерхан, удовлетворённо облизнув разъехавшийся в ехидном оскале рот. — Пошли в ванну, Серёж? Я те ещё один фокус покажу.

— Вить, у нас даже не душевая, — напомнил Воронцов, тем не менее, покладисто отлипнув от шкафа вслед за зримо вдохновившимся борцом. — Мы ночью чуть не разнесли там всё.

— Ага, в душевой с кем-то трахался, — пропустив мимо ушей назидание, прищурился через плечо Шириханов и небрежно стянул футболку.

Гематомы на спине выглядели жутко. Обширные и отчётливые даже в полумраке. Почти чёрные тигровые полосы и пятна. Узор страдания, ветвящийся вдоль позвоночника и рёбер, сползавший по бокам под пояс тёмных джинсов.

— Было дело, — отозвался парень, против воли хмурясь.

С такими синяками любое неосторожное движение неминуемо отзывалось чудовищной болью. Серёга машинально прикусил губу, подавив секундный импульс, острое желание погладить рельефный треугольник восходящей части трапециевидного и впадину хребта, ланцетом полоснувшее по нервам.

— Угу, — щёлкнув тумблером у косяка, продолжал веселиться Виктор, тревожный взгляд и общую рассеянность соседа игнорируя. — А ты не так прост, как кажешься, — и обернулся, поманив к себе. — Пиджак снимай.

— Я кажусь простым? — усмехнулся парень, послушно выбираясь из рукавов.

Бадлон Шириханов стянул сам. И бросил на стиралку, отступая.

— Ты кажешься ох*енным, — выразительно прикусив губу, осчастливил он.

— Не идеализируй, — посоветовал Серёга, размышляя, стоило ли, вообще, соглашаться. Хотя оба они откровенно одурели, обжимаясь в коридоре у шкафа, и всё происходящее выглядело естественным следствием, сопротивляться которому совсем не хотелось. «Here is a plea From my heart to you[23]...» Только причём тут сердце?

Очередная грубая адреналиновая стимуляция, гормональный аттракцион, кульбиты подсознания.

— Даже не собирался, — хохотнул борец, включая воду. — Просто секс зашёл.

— Угу, типичный натурал, — похвалил Воронцов отстранённо, снимая брюки.

— А сам-то!

— Я тоже.

[1] «Подобие бытия». Лат.

[2]«Они дали тебе жизнь,

А ты в свою очередь дал им ад,

Холодный как лед.

Надеюсь, мы живем, чтобы рассказать историю». «Shout», Tears For Fears.

[3] «Конечно же человек всегда делает то, что он хочет, но вот только то, что он хочет, всегда находится вне его власти». Артур Шопенгауэр.

[4] Овидий.

[5] Анна Ахматова.

[6] Диагностика посредством наблюдения. Лат.

[7] Овидий. «Наука любви. Лекарство от любви».

[8] Нервное истощение. Лат.

[9] «Всем на Олимпе знаком рассказ о том, как когда-то Марс и Венера вдвоём пали в Вулканову сеть...». Овидий. «Наука любви. Лекарство от любви».

[10] «Серебра», Пикник.

[11] «Брат, столько лет сопутствовавший мне...», Ф.И. Тютчев

[12] «Власть над собой — высшая власть». Лат.

[13]«Я никогда умышленно Не причиню тебе вреда». «A Question Of Lust» Depeche mode.

[14] «Наука любви. Лекарство от любви», Овидий.

[15] «Ночь в Лиссабоне». Эрих Мария Ремарк.

[16] «Эксперимент на собственном малоценном организме (на самом себе)». Лат.

[17] Парафраз Овидия.

[18] Людвиг Витгенштейн. Философские работы.

[19] «И ты знаешь как трудно мне Стряхнуть оцепенение, Которое сковывает речь В подобных ситуациях». Shake the Disease, Depeche Mode.

[20]У.Шекспир.

[21]«А ты в свою очередь дал им ад», «Shout», Tears For Fears.

[22]Полностью: «В своём несчастье одному я рад, — Что ты — мой грех, и ты — мой вечный ад...». У. Шекспир.

[23] «Это мольба Моего сердца к тебе». ShaketheDisease. DepecheMode.