Часть 1. Глава 8.

На часах доходила половина четвёртого, когда под дверью заскреблось и мрачно выругалось. Потом что-то мягко стукнулось в косяк. Борец справился с замком не с первого раза.

Воронцов, сидевший в кресле перед кухонным столом среди лилово-синих ночных теней и беспощадных коготков бессонницы, навеянной очередным кошмаром, сердито смял трубочкой свёрнутый номер свежего «Статиста».

По идее, он не мог этого услышать, но почему-то слышал.

Не без усилия Воронцов оторвал оцепеневший взгляд от чашки с давно остывшим кофе. И поднялся на ноги, невольно прикусив губу. Он честно пробовал уснуть — не раздеваясь и в гостиной. Но лишь спровоцировал очередной кошмар. Во сне Шерхан сидел в маленькой зеркальной клетке метр на метр, помеченной глумливой этикеткой «Panthera tigris». По сторонам узорными проекциями роились пепельные тени. Круг черноты сжимался, полз по мраморному полу, шипя и растворяя слабый свет. А высоко над клеткой вдруг закричала птица и, сложив рябые крылья, спикировала из темноты, по мере приближения теряя очертания и превращаясь в ещё один чудовищный морок.

Проснувшись, Сергей долго умывался ледяной водой, пытаясь смыть ощущение налипшей на ресницы грязи.

Когда замок, наконец, поддался соседу, Серёга уже стоял в коридоре, тиская несчастный журнал помертвевшими пальцами и хмурясь в ожидании. Шириханов с трудом вписался мимо косяка, захлопнул дверь. И, привалившись спиной, медленно осел на пол, безжизненно свесив голову на грудь. Физиономия болезненно кривилась в темноте.

Вместо отповеди Сергей только сердито хлопнул «Статистом» по ладони:

— Вить, ты обалдел?

Борец не ответил, тихонько заваливаясь на бок. Воронцов, не утерпев, отбросил журнал и опустился на корточки, придержав соседа за плечо. Виктор бессмысленно что-то пробормотал и тихо рассмеялся.

Влажный, хрипящий звук из его глотки Серёге не понравился.

Ухватив растрёпанную голову обеими руками, парень попытался заглянуть в прикрытый глаз. Шерхан горел. В ответ на прикосновение он лишь выскалился и ожесточённо дёрнул волосами. Следы на шее и лице отчего-то взволновали куда меньше испарины и общего одурения.

— Шириханов, очнись. Эй!

Мягкий шлепок по щеке Шерхана взбодрил. Тёмный глаз приоткрылся:

— Серый, — усмехнулся Виктор мутно. — Серёжка!

— Так, бл*дь, — тяжело вздохнул Воронцов, собираясь поднять соседа.

Борец предсказуемо упёрся, безумно скалясь:

— Не лезь... Сам встану... Серый... Серёжка... Целочка ты моя инопланетная... Жёнушка...

— Лучше заткнись, — мрачно посоветовал парень, невольно закатив глаза и стиснув зубы. — Подъём. Вставай, давай. Почки застудишь.

— Да пох*й ваще, — фыркнул тускло Шириханов. — Чё мне там осталось?..

Сергей сердито выдохнул, смиряя раздражение. Бить придурка сейчас было бы не только не этично, но и не рационально. К тому же, внезапно расхотелось. Выглядел борец и без того отвратительно.

— Прости, Серёжка... Я бухой в хлам... Извини!..

Парень заметил и без подсказок. При всём желании, сложно было обмануться.

— Шириханов, ты придурок конченый, — сообщил Воронцов, обкусывая губы. — Нафиг ты так ужрался?

— Серёжка... — пробормотал борец, скалясь. — А меня от работы отстранили, ха-ха... — Шерхан застонал. — Говорят, у сатанистов права есть. Прикинь! Надо было и этих перестрелять... Отморозь... Ненавижу! — Виктор снова опасно накренился.

Воронцов, скрипнув челюстями, перехватил борца, закинул вялую руку на плечо, аккуратно перераспределяя вес.

— Ладно, — стараясь до времени не вникать, откликнулся Серёга и осторожно потащил соседа с пола. — Идём-ка.

Тяжёлый и отрешённый, борец не сопротивлялся. Но и не помогал особо.

— Серёжка, нлошник ты мой... Я щас сдохну... Я... горю... Ты видишь?

— Нет, — поморщился Воронцов, предчувствуя делирий.

— А может, ты меня убьёшь?.. — вдруг выдал Виктор, странно засмеявшись. — Серёга... убей, а? Типа, самооборона... У меня ствол есть... Я ж православный, я сам не могу...

«Православный он, бл*дь».

Парень не ответил, только тихо выругался сквозь зубы.

Концентрация негативных убеждений достигла-таки апогея. Не ровен час, борец всё же застрелится, несмотря на православие, никак не мешавшее ему нажираться до синих соплей, буянить и спать с мужиками.

Сергей отогнал непрошенные мысли, понимая причины раздражения, но пока не в силах преодолеть ментальный зуд. Вопреки плачевному состоянию объекта. От Виктора разило синтетикой и сладкими духами, дымом и почему-то озоном. Мрачная смесь ароматов отзывалась головной болью.

Что чувствовал при этом сам Шерхан, Серёга предпочитал не думать.

Оглушение сознания. Нарушение схемы тела. Отравление нейротропными веществами? Чем именно добил себя борец, парень пока не понял. Но к алкоголю явно примешивалась новая беда.

Воронцов пинком распахнул дверь в ванну и, не зажигая света, подтащил борца к унитазу. Выглядела звезда Статута на редкость омерзительно. Не по звездному.

Серёга, хмурясь, аккуратно придержал соседа за плечи:

— Давай. Тебе надо проблеваться, — велел он, очень стараясь звучать заботливо, без неуместного теперь укора.

Вряд ли Шерхан мог оценить попытки по достоинству, но и травмировать борца сверх меры не хотелось. Возможно, позже.

Виктора и без указки характерно затрясло. Кожа покрылась липкой, ледяной испариной. А потом его всё же вывернуло. В перерывах между спазмами Шириханов, отплевываясь, бессвязно матерился, болезненно хватаясь за ободок унитаза. Серёга сходил на кухню за водой, включил подсветку и уже собирался вытащить аптечку, когда заметил первую странность.

В фильтруемом стабилизаторами воздухе висел характерный, металлический душок.

— Вить, — позвал парень осторожно, присев возле соседа на корточки. — Витя... голову приподними...

Шириханов едва дёрнул волосами. Пришлось осторожно придержать за лоб...

Унитаз стал красным.

Воронцов выругался, чувствуя, как задрожали пальцы. Потом понял, что трясёт борца. Шерхан утёрся рукавом куртки. Мотнул башкой и напряжённо уставился на бурые кляксы, отжавшись на расстояние вытянутых рук.

— Е*ать... — протянул Виктор, слегка трезвея.

А потом борец повернул башку.

Серёга помертвел.

Кровь шла как будто отовсюду. Из-под повязки, из глаза, из ноздрей. Текла по шее и подбородку. Капала с опасно посиневших губ. Воронцов ухватил соседа за голову, пальцами оттягивая влажные, слезящиеся веки. Сорвал повязку. Отторгаемый зрительный имплант сходил слоями, обдирая роговицу.

— Виктор, что ты пил?

Шерхан не ответил.

Вывернулся и вновь нырнул в толчок в очередном спазме. Серёга прикусил угол рта. Поднялся и достал-таки аптечку, разложив ампулы прямо на полу у унитаза.

— Так... сейчас. У меня есть... есть сорбент...

Который не поможет, он уже знал это, и избавиться от мерзкой, жуткой мысли никак не получалось. Неожиданно навязчивое подозрение мешало соображать. Парень понятия не имел, откуда взялась эта догадка, но почему-то почти не сомневался...

Борца рвало минут пятнадцать.

Кровь то останавливалась, то снова начинала течь. Губы и язык почернели. Когда желудок — или то, что от него осталось — опустел, а спазмы прекратились, Воронцов рискнул стянуть с соседа грязную одежду. Крайне осторожно, убрав подальше кобуру и выпавший из кармана куртки, глухо звякнувший о пол кастет.

Шерхан не сопротивлялся и, кажется, пару раз терял сознание.

Серёга молчал, целеустремлённо стаскивая окровавленные тряпки.

Усадить соседа под душ тоже удалось не сразу. Виктора трясло и мотыляло, но он хотя бы не протестовал. А, оказавшись на дне ванны, подтянул лиловые колени к груди, судорожно обхватив их руками, и завалился набок. Прижался к кафелю виском, пачкая бортик рассеянным багрянцем. Челюсти почти звенели. Розовая вода заворачивалась вокруг ступней и решётки слива резными акварельными пионами.

Воронцов сглотнул, ровняя вздохи.

Следовало успокоиться. Взять себя в руки. Не пытаться выяснить, что пил борец, а действовать по очевидной симптоматике. И симптоматика красноречиво говорила совсем не в пользу алкогольного отравления.

Думать в этом направлении, допускать хотя бы отблеск той мысли не хотелось.

Даже мнимое расслабление в согревавшейся воде сейчас было не более, чем иллюзией, хрупким миражом. Рельефные мышцы напрягались бессвязными, рассогласованными пучками, хребет гребнем проступал под кожей. Парень опустился на край ванны, отодвинув занавеску, осторожно положил ладонь на влажное, подрагивавшее плечо.

Кожа полыхала.

Виктор глянул из-под спутанных волос кровавым, рассечённым вертикальной прорезью узкого зрачка глазом. И Воронцов всё же выругался в голос, вспоминая недавний разговор с упырихой, устроившей-таки свидание в НИИ под видом срочной сессии.

Пьяный Витя, оббивая стены, громя мебель и сбивая косяки, смотрел в вечность со смесью разочарования и опасной, скорбной ясности камикадзе, беспутно отмахиваясь от соседских увещеваний о морализации. Смотрел обычными, пусть и болезненно пульсировавшими, а иногда и разновеликими зрачками вполне антропоморфных, диких глаз.

Но сейчас Шерхан не был пьян.

Вернее, был не только и не столько пьян.

Сергей мечтал бы ошибиться, но, кажется, без шансов... И лишь с тоской вспоминал минувший день.

Проснувшись утром, Воронцов несколько минут бессмысленно лежал, уставившись в подкрашенную разбелённой сапфировой синевой стену. Отстранённо поглаживая тугое, шероховатое предплечье, прижимавшее его поперёк живота.

Шириханов начал вырубаться ещё в ванне. И вытащить борца из остывающей воды оказалось неожиданно непросто. Виктор ворчал и огрызался, но послушно проглотил местный аналог регидрона и химическую смесь, разработанную лабораториями НИИ для экстренной абсорбции токсинов.

А в комнате, рухнув-таки на матрасы, потащил соседа за собой. Добив ехидным: «Те в п*длу, что ли? Трахаться проще, чем рядом полежать?». Сергей вновь испытал отчуждённый, смутный укол подавленного недовольства.

Разумеется, так было бы проще. Свести пресловутую Этну к банальной постели, к физике, к чему-то менее непоправимому. Управляемому, в конце концов.

Шириханов оставался верен себе: непредсказуем, неподконтролен и иррационален. Дьявольский пожар во плоти, внезапно удумавший бредить про любовь. Меньше всего Серёге хотелось слушать хриплые признания, получив подтверждение проективного характера соседского влечения.

Воронцов и не претендовал на что-то большее... К тому же, как ни странно, «секс зашёл» не только борцу. Но парень не сомневался: глядя на него, Шерхан видел перед собой кого-то другого. Не на уровне галлюцинации, конечно, но всё же.

Amantes sunt amentes[1].

Даже осознавая очевидный перенос, Сергей не сопротивлялся. Более того, намертво завяз в пьянящем, пряном мареве фальшивых впечатлений. Одуряющего подлога. «Ночь прогоняет стыдливость[2]» и здравый смысл заодно.

Не следовало ему оставаться.

Ни в ванне, ни, тем более, на этих чёртовых матрасах. Шириханов слишком хорошо, слишком убедительно притворялся. И сам верил затеянному фарсу.

А лучше бы и дальше оставался пустоголовым разгильдяем, беспорядочно сношавшим всё, что движется, чем эта внезапная, болезненная нежность, помноженная на происки шального романтизма.

Мягкие, задумчивые прикосновения и тонкие узоры, выводимые по коже кончиками пальцев. Завораживающая провокация, гарантированный результат. Даже сейчас, уткнувшись лицом в угол шеи и плеча сзади, обжигая хриплым дыханием нервные синапсы, борец как будто отсекал ему пути к отступлению, лишал выбора.

Очередная иллюзия.

Воронцов осторожно выпутался из капкана чересчур тесных объятий. Обернулся, разглядывая непривычно заострившееся в полумраке лицо. Наркотическое пойло, с лёгкой руки борца окрещённое «мёдом поэзии», причудливо влияло на поведение и без того, выражаясь профессиональным языком, расторможенного соседа.

Сергей поморщился, отогнав неуместные воспоминания, нагнулся и поцеловал сломанную переносицу. Как ни странно, ожидаемым перегаром от Виктора почти не пахло. Запах был тяжёлым, металлическим, но упорно не опознаваемым. Воронцов решил оставить таблетки возле матраса, прикинув последствия по пробуждении.

В ванне, неприязненно щурясь от ослепительной белизны полной подсветки, Сергей долго вглядывался в серебристое, мутное спросонья отражение, взбивая слежавшиеся волосы. Судя по показаниям неумолимой амальгамы, выходило, что бухал вчера совсем не Шириханов.

Осунувшийся белобрысый парень с мрачно-лиловыми полумесяцами синяков под покрасневшими глазами пялился из сияющих предоперационной чистотой зеркальных недр полным скепсиса и укоризны взглядом третейского судьи, давно вынесшего приговор. Растирая щёки, Воронцов с тоской подумал о необходимости побриться и, вообще, привести уже себя в вид, если не божеский, то хоть человеческий.

Бриться не хотелось.

Туалет, холодный душ, кофе, какая-нибудь статья, отутюженные брюки — обычно, чёткий алгоритм умиротворял и настраивал на рабочий лад. Сегодня — только раздражал.

И тем не менее, Воронцов выполнил программу, смутно уповая на чудо.

Чуда не произошло.

Выверенный рационализм интерьера спальни казался чужеродным. Серёга решил поспешить, и, когда вместо костюма влез в синие джинсы, лишь неприязненно хмыкнул: один день НИИ может и потерпеть лёгкое нарушение негласного дресс-кода. Тому же Тонни, к примеру, не помешало бы изредка отходить от милого остроухому естеству образа неонуарного газетчика.

Воронцов поправил воротник бадлона — следы на шее и свежий пластырь несколько стесняли в выборе верха, — застегнул часы и, прихватив один из непарных пиджаков, вернулся на кухню, машинально просматривая сообщения. Последнее оказалось от Агаты. Ламаж, накануне оставившая машину на институтской парковке, закономерно просила подбросить. И просьбу безапелляционная формулировка напоминала в последнюю очередь.

Серёга залпом допил кофе, оставил на столе контейнер с завтраком для соседа и рассудил, что лучше ему свалить побыстрее. В комнате борца неприязненно зашевелилось татаро-монгольское эго. Вряд ли Виктор собирался просыпаться, а тем более выползать из своей берлоги, но всё же Воронцов поторопился. Проверил документы, отключил приборы... и вновь столкнулся возле лифтов с насупленным, по пубертатности своей тотально раздражительным Леоном.

Мальчишка хмуро зыркнул из-под сдвинутых, косматых бровей и странно ухмыльнулся в знак приветствия. Сергей не отреагировал, ощупывая подбородок и рассеянно осознавая, что таки забыл побриться. «I don't see who I'm trying to be instead of me[3]», — подумал Серёга угрюмо. И, встретившись взглядом с двухфазным подростком в зеркальной панели облицовки, вопросительно вздёрнул бровь над очками. Леон продолжал ухмыляться, но теперь гримаса больше напоминала оскал, а волосы под небрежно сдвинутой набок, нелепой бейсболкой характерно топорщились. Воронцов почти ожидал услышать сдавленный, гортанный рык. Но вместо этого зазвонил мобильник.

Серёга машинально смахнул «ответить»:

— Агата, я только на парковке... — отчитался он, невольно наблюдая, как в отражении сердито щерится малолетний оборотень.

Происходящее парня почему-то не особенно тревожило. Хотя спонтанно ставший агрессивным двухфазный в замкнутой кабине — не самое приятное соседство, но за три года совместного проживания с Шерханом у Сергея выработался иммунитет.

Ламаж что-то фыркнула и велела поторопиться.

Двери как раз открылись на первом этаже. И Леон, уже собираясь выходить, неожиданно обернулся:

— От тебя пахнет упырями и твоим соседом, — сообщил пацан глухо и, не дожидаясь ответа, вышел.

Воронцов пожал плечами, иронично поблагодарив съезжавшиеся створки за информацию. Абсурд входил в привычку, превращаясь в... вариант нормы.

Обоняние оборотней многократно обострялось в период полового созревания, усиливая общую раздражительность и лавинообразно нараставшую агрессивность. Показатели стабилизировались в более зрелом возрасте, и всё же, двухфазность тяжёлым бременем ложилась на нервную систему индивида. Как приобретённая, так и врождённая. Сама по себе, помимо сезонных вспышек и лунных циклов.

Удивительно, но с оборотнями, статистически признаваемыми чуть ли не самым опасным видом трансмирового сообщества, в идеале, следовало бы обращаться крайне деликатно, оберегая хрупкую психику от потрясений.

Сергей поправил очки, рассеянно улыбаясь невольным ассоциациям.

Лёгкий никотиново-дымный душок, висевший в салоне, напомнил о вечерней прогулке, продуваемом ветрами сквере и каменной ундине под индиговой вуалью слёз, как и грянувшее сиреной АСЦО из динамиков, ритмичное:

All this running around, well it's getting me down

Just give me a pain that I'm used to

I don't need to believe all the dreams you conceive[4].

— Блин, — вслух подумал Воронцов, скрутив громкость до приемлемых показателей, и отрешённо потёр колючий подбородок.

Понятно, почему строчки с самого утра в голове крутились. Легче от запоздалого озарения не становилось. Плейлист следовало сменить, дабы не усугублять и без того избыточно яркие, чреватые очередной агонией впечатления. Но вместо этого парень просто завёл мотор и вырулил с парковки.

Изощрённые издевательства над собой входили в сумрачный сонм новообретённых манер и дурацких привычек.

Про поворот на Маршала Вампирской Обороны Сергей вспомнил, уже проехав оный. Утренние пробки и дополнительная петля по Объездному сожрали слишком много времени.

Ламаж в узком чёрном пальто и лакированных ботфортах на опасно высокой шпильке уже ждала у остановки монорельса, прижимая блестящую сумку-бантик согнутым правым локтем. Ладони девушка картинно грела дыханием.

Когда белая квазишкода притормозила рядом, Агата сердито притопнула звонким каблучком по мостовой:

— И что это было? Ты на той парковке и уснул?

— Садись уже, — вздохнул Серёга, включая подогрев сидений. — Мы опаздываем.

— Я заметила! — фыркнула Агата, нарочно хлопнув дверцей. Смерила Воронцова пристальным взглядом и выразительно округлила красиво подведённые глаза. — Что за прикид? Ты что... в кедах?

— Это ботинки, — машинально поправил Воронцов, перестраивая маршрут к ближайшему порталу «Короткой Версты».

— Да нет, это высокие кеды, — Ламаж тряхнула хвостом и, заметив выставляемую точку, затрепетала ресницами. — Совсем спятил? «Верста»?

— Так быстрее.

— Воронцов, я тебя боюсь. Ты, кажется, рехнулся, — сообщила она скорее раздражённо, чем напуганно. — И что это за странная музыка?

— В универе слушал, — отозвался, не задумываясь, Серёга. И перескочил в соседний ряд, набирая скорость.

— Вот сразу чем-то таким повеяло... ювенальным, — охарактеризовала Ламаж, морщась. Брезгливо помахала наманикюренными пальчиками в воздухе, но больше эпитетов не последовало. — Кошмар! Тебя будто подменили!

Именно в этот момент из динамиков, подрагивая, раздалось сакраментально-нежное и меланхоличное:

It's only when I lose myself in someone else

Then I find myself I find myself.

Воронцов невольно рассмеялся. Чем, вероятно, лишь подтвердил, а то и усугубил неутешительный диагноз.

— Больше я с тобой не поеду, — сообщила Ламаж и, помолчав, прибавила ядовито, поджав яркие губы: — Аж завидно. — Серёга вежливо вздёрнул брови. — Ты реально втрескался! Я прямо чувствую. И это бесит!

— Извини...

Something beautiful is happening inside for me

Something sensual, it's full of fire and mystery

I feel hypnotized, I feel paralyzed[5]

Агата отвернулась, уставившись на лощёные панорамы Второго Уровня, воскресавшие в серебристой дымке витыми спицами по сторонам курчавых эстакад.

Сергей Воронцов, спокойный, уравновешенный, перспективный молодой специалист с умными глазами и аккуратной причёской, производил неизменно благоприятное впечатление, милое сердцу Ламаж благонадёжностью, взвешенной корректностью и непререкаемым воспитанием. Прохладной галантностью, под покровом которой могло, разумеется, прятаться что угодно: от социально-приемлемого хладнокровия до какого-нибудь скрытно прогрессирующего обсессивно-компульсивного расстройства.

Но почему-то мерещилась именно стабильность.

Сейчас стабильным Сергей никак не выглядел.

За рулём сидел будто другой человек: едва причёсанный, небритый, ещё и нацепивший джинсы с кедами на работу. Как бы он ни называл этот вид обуви.

Сергей по-прежнему выглядел целеустремлённым и невозмутимым. Но теперь в сдержанности читалась скорее жёсткость, чем спокойствие. И избранные Воронцовым скоростной режим, сомнительный маршрут, даже сам стиль вождения, лишь усиливали впечатление.

До НИИ они добрались под мелодично-гнусавые трели в абсолютном молчании, а Агата ещё и в лёгком ступоре.

Заехав на первое свободное место, Воронцов вышел из машины, достал портфель и галантно распахнул дверцу перед пассажиркой, кажется, чуть не оторвав.

Ламаж, не дожидаясь руки, выскочила из салона:

— Ты в себе?! — взвилась она, глядя на свихнувшегося коллегу. — Кто выучил тебя так водить?

— Родной город, — рассеянно бросил тот через плечо, уже направляясь к зданию прямиком по неглубоким, блестящим лужам со вкраплениями резного конфетти опавших листьев. Только выразительно постучал по запястью. — Мы оба опаздываем.

— Воронцов! Ты сумасшедший?

— Недообследованный, — фыркнул парень, не останавливаясь.

Агата, надменно цокая каблуками, двинулась следом, полностью с ним согласная.

— Очень похоже на сезонное обострение, — сообщила девушка, нагнав коллегу у служебных турникетов. Сергей долго искал пропуск.

— Авитаминоз, — покивал он, не обращая внимания на охранников, давно привыкших к иному алгоритму. — Чёрт! Поднимайся одна, я, кажется... А, нет, вот он...

— Сергей, — Ламаж нахмурилась, потом решительно тряхнула волосами, машинально оправила высокий хвост. — Ладно. Меня это, в общем-то, не касается... Пойдёшь сегодня обедать?

— Не уверен.

В кабинете оттеночно пахло дезинфектором и, куда крепче, пластмассой. Запах протравил строгие стеллажи и наглухо выбеленные, глянцевые стены. Контрапунктом ввинтился в ритмику оконных рам соседних небоскрёбов, расколотых косыми бликами дневной подсветки и прочерками фар на миллион занозистых осколков-игл.

Синтетика отравляла кислород, который призвана была оберегать.

Разложив на столе материалы по ключевым исследованиям НИИ скорбным подобием пасьянса, Воронцов достал недокуренную пачку, вытащил сигарету и, подключая компьютер, машинально чиркнул зажигалкой перед носом, с первой же затяжкой испытав злорадное удовлетворение пополам с фантомной болью.

Терпкий дым вытеснял удушливую вонь выхолощенных кабинетов, но и сам мало чем отличался, безотчётно раздражая. День предстоял долгий. Следовало закончить с систематизацией до прихода упырихи.

Сквозь высокие окна в кабинет проникал поляризованный, комфортно-тусклый, звеневший хрусталём осенний свет. Серёга сидел в кресле, бездумно втягивая терпкий дым с нотками гвоздики. Курить Воронцов бросил года три как, но... вредные привычки умеют ждать. Эта конкретная воскресла с поразительным, достойным лучшего применения проворством.

Он караулил Шириханова с самого возвращения из больницы.

Как караулил бы сам Шерхан какую-нибудь легкомысленную лань или косулю, будь тот, и вправду, тигром. Терпеливо и хладнокровно, намеренно игнорируя случайные намёки неуёмного борца, пока тот не вскипел.

Выходка с ножом, конечно, в планы Сергея не входила. Да и не было у него продуманного плана. Воронцов просто знал, как следует себя вести. Хотел ли он, в конце концов, услышать от Виктора нечто вроде выдохнутого хриплым шёпотом в кобальтовой тьме на смятых простынях: «Разреши мне тебя любить», от которого так дико застучало сердце? Возможно. Предчувствовал ли проекцию и перенос? И снова — да.

Почти любые отношения отчасти проективны. Человек существует в рамках собственного опыта, сценариев и пережитых чувств. Воронцов тускло усмехнулся.

Так почему же ванна его так взбесила, что он чуть не засадил локтем под дых болтливому придурку?

Сергей сжал фильтр зубами, кривясь: привкус скорого конца, предчувствие дьявольской коптильни под крылатыми крестами, уже простиравшей разлапистую тень над всклокоченной башкой непутёвого борца. Шириханов будто бы учуял смерть и выбрал вдруг чертовски странную манеру: непривычную, выбивавшуюся из принятого амплуа.

А впрочем... Из всего спектра психологических защит борец явно отдавал предпочтение сексуализации, беспорядочными связями небрежно драпируя внутреннюю пустоту, негатив и стресс. Разумеется, безрезультатно. Дезадаптивная, болезненная привычка лишь обостряла едкую депрессию.

В таком контексте продемонстрированная Шерханом потребность в любви и близости, пусть даже иллюзорных, симулятивных, как «тень тени», — закономерное следствие.

Но не всё ли теперь равно?

«Did I need to place my heart In the palm of your hand[6]».

Синедрион, Церковный Суд, символ власти и ужаса, двуличия «терпимейшего из исследованных миров». Censor morum[7] с привкусом безумия в подсвеченных костровой ржавчиной глазах.

Ещё восемь лет назад экзекуции проводились публично. Один в один, как в эпоху Возрождения в Провале. На специально оборудованной для сакральных нужд площади Искупления Джудекка, в честь которой и назвали станцию монорельса. Приговорённых трансформов показательно жгли в огнеупорных колбах, прозрачных, как лабораторное стекло, раз в сезон. Потом сомнительное шоу запретил Совет. Но Судьи лишь изменили формат мероприятия, приурочивая голографические трансляции к религиозным датам.

Requiem aeternam dona eis, Domine[8].

Теперь Судьи взяли Виктора на разработку, возможно, уже прислав свеженький запрос в НИИ. И если Брукс поставит под сомнение прежнее заключение Воронцова о ментальном соответствии Шерхана 75/13, ему назначат повторное тестирование. Что будет в каком-то смысле даже кстати, ведь это хоть какая-то отсрочка. Пусть и бесполезная. Приговор уже вынесен. А избиение борца в застенках — лишь мягкая прелюдия, невинный флирт.

Судейская машина способна перемолоть кости десятку таких, как Шириханов, и даже не притормозить перед новым циклом. Напрасно Виктор вздумал задирать Святых Отцов.

«Какой же ты придурок...», — подумал Воронцов, невольно жмурясь, не в силах отогнать поганые предчувствия и до конца не понимая, обращается ли к соседу или обличает самого себя, того, увиденного утром, осунувшегося идиота из зазеркалья.

Как бы ни старался, Сергей не мог разгадать запутанную, дикую шараду, переплетение инстинктов и противоречий, обрывков игнорируемого прошлого, внезапно проступавших сквозь глухой заслон притворства, что представлял собой его сосед. Воронцов буквально чувствовал, как ускользают от внимания, выпадают из логического построения ключевые детали, и получавшаяся мозаика не соответствует действительности. Даже с учётом тщательного изучения анамнеза, сводок досье, предоставленного НИИ Статутом, пристального наблюдения.

Перед мысленным взором невольно возникал образ дженги, и с каждым новым ходом воображаемая башенка качалась всё сильнее.

Размышления в этом направлении причиняли наибольший дискомфорт, означая тотальный провал, тот самый профессиональный крах, что Воронцову пришлось-таки признать, хотя бы для самого себя, в кабинете проницательного супервизора Адриана.

Влюбившись в борца и переспав с ним, он попросту прикончил собственный профессионализм. Casus incurabilis... И кто из них, в итоге, оказался более неизлечим?

При всей противоречивости натуры, дисгармоничности и спутанности, Виктор оставался, в целом, эгосинтонен[9]. Лоялен к недостаткам. За исключением глубокого отрицания собственной бисексуальности и фоновой гомофобии, проскальзывавшей в шутках и маркировавшей внутренний конфликт.

Сергей устало растёр переносицу под очками: мигрень в первой половине дня удручала.

Потушив окурок, парень решил уже поработать, когда на столе тревожно звякнул внутренний телефон.

— Утро доброе, Сергей, — голос Тонни отдавал неприятностями, как архиерейская епитрахиль — фимиамом. Воронцов почти почуял привкус ладана в навязчиво безвкусном кислороде. — Ты не забыл, что у тебя сегодня посетители?

— Помню, — переключившись на громкую связь, вздохнул Воронцов без всякого энтузиазма.

— А ещё я жду отчеты, — пыхнув невидимым дымком, сообщил Куратор с нажимом. — Господин Брукс что-то встревожился на твой счёт... — Сергей с тоской покосился за окно, неприязненно прикусив угол рта. — Не подскажешь, в чём там дело?

— Дурацкое недоразумение с борцом.

— Тем-то наглым? — понятливо прохрипел динамик. — Я как чувствовал! Вот не хотел его к тебе пускать, — доверительно проворчал Тонни, скорее всего, закусив сигару. — Мутный тип! Как будто сам бандит, а не падальщик... в смысле... борец. — Куратор кашлянул. Серёга воочию увидел, как тревожно стрельнули по сторонам лукавые пунцовые глаза с кошачьими зрачками. «Падальщиками» сотрудников Статута называть не рисковали даже за глаза, опасаясь последствий. — И что же? Брукс что-то блеял о нападении.

— Это было недоразумение, — твёрдо повторил Воронцов, закатив глаза.

— То-то я подумал, странно! В конце концов, у нас же тут не дамский пансион, чтобы так трястись! Говоришь, всё в порядке?

Серёга невольно покивал: расчётливый прагматизм Куратора в кои-то веки сыграл на руку подчинённому. Тонни не собирался тормозить запущенные процессы ради эфемерных прелестей «экологичности труда».

— Разумеется, — улыбнулся парень. — Обеспокоенность господина Брукса беспочвенна, хоть и продиктована интересами НИИ...

— Ладно-ладно, — сипло заторопился динамик. — Я уж резолюцию чиркнул. Отклонил, в общем. Ты ж говоришь, всё в порядке...

— Конечно, — Сергей подавил неуместную весёлость.

Скорее всего, даже опрокинь его Виктор прямо на кураторский стол, господин Боглван нашёл бы, чем убедительно оправдать происшествие, отклонив закономерные разбирательства и пресекая потенциальные проволочки. Особенно, в виду заказанного Советом исследования по двухфазным.

— Вот и отлично, — умилился динамик. — Мы тут как раз рассматриваем вопрос о представительстве на Большой Конференции. Она — ты помнишь? — заключительная в этом году. — А вот тут Воронцов напрягся, невольно хмурясь. — Так что выступить хотелось бы... феерично!

— Э-э-э, — осторожно протянул Сергей, стараясь не кривиться раньше времени. — Тонни, я благодарен за доверие...

Куратор, не ожидавший комментариев, сориентировался молниеносно, интерпретировав информацию на свой лад:

— Ну, ты не говори «гоп», пока не перепрыгнул! — поучительно заворчал динамик, отдуваясь. — Тебя ещё не назначили. Но, знаешь, если всё пройдёт удачно... я тут собирался... хе-хе... В общем, это будет неплохое подспорье при возможном перераспределении! — Гоблин лукаво хмыкнул. — Есть шанс стать самым молодым Куратором в блистательной истории нашего чудесного НИИ! — Серёга мрачно скрипнул челюстями. — Только с посетителями больше не дерись!

— Господин Боглван, — заранее сжав пальцами виски в ожидании закономерной гневной отповеди, начал Воронцов, — я хочу снять свою кандидатуру. — Заниматься докладом и куда-то ехать сейчас не казалось разумным. Сергей на текущих рабочих задачах фокусировался-то с большим трудом, что говорить о подготовке материалов для выступления. — По семейным обстоятельствам.

— Какие у тебя семейные обстоятельства, мать твою?! — тут же обозлился Тонни. И зашипел, когтисто бряцая по столу ладонью. — Ты — холостой экспат из Провала! Вас, вроде, насовсем оттуда извлекают?! А если у тебя любимая собачка околела, так закопай её и марш работать! Никаких мне тут инсинуаций! Исключено! — в сварливом кряхтении проклюнулись визгливые, мяукающие нотки. — Думать забудь о своих девичьих капризах! Я сам предложил твою кандидатуру! Я тебя рекомендовал, я за тебя ручаюсь! Чтоб мне без всяких!.. Приготовь доклад!

— Господин Боглван...

— Так, всё! Отчёт на стол мне к обеду! — прорычал гоблин. — Попробуй только меня разочаровать!

Что неизменно иронично удивляло Воронцова, так это способность «терпимых и гостеприимных» коллег плевать с высокой колокольни на происки профессиональной этики, экологии общения, подчёркнутого дружелюбия и прочей психологичной чепухи, без устали прославляемой на семинарах и круглых столах. Будь то кокетство Соттэрмэль, ядовитая насмешливость Агаты, сплетни или манипуляции господина Боглвана. Равно неуместный, неэтичный, морально неприемлемый и отравлявший формальное здоровье коллектива балаган.

При таком соседстве сексуальная связь с одним из бывших клиентов — почти закономерный апогей всеобщей деградации.

— И ещё, — провещал динамик мрачно. — Заканчивай-ка с этой Тенью, как её... Тидилем Вицслоу! Пусть ей уже займутся врачи клиники! Выпускать её бессмысленно, ты прав. А вот занимать твои рабочие часы посиделками — расточительство! У нас тут не дом призрения для неадаптивных наркоманов! — Куратор замялся. — К тебе там сегодня важный клиент... Лучше на нём сосредоточься!

— Хорошо, — сухо ответил Серёга, не дожидаясь пояснений.

И слепо поглядел на монитор, в открытый файл с личным делом несчастной «неадаптивной наркоманки».

Вицслоу шла на поправку, кривые показателей неспешно подрастали. Но о социализации, разумеется, не шло и речи. Групповая терапия девушку пугала до истерик. От докторов Вицслоу закрывалась, впадая чуть не в кататонию.

Сергей не удивился, узнав, что график предсказуемо сместили в пользу «клиента» из «стоматологической ассоциации», как изредка шутливо именовали Корону в приватных разговорах некоторые сотрудники института.

Сергей вздохнул: равенство, провозглашаемое из каждого утюга, нарочно выпяченное и со всех сторон облизанное СМИ, имело оговорки. И представало во всей красе, стоило гемоглобинозависимым или Церковному Суду чего-то пожелать.

Вот как с Шерханом.

Легитимность уступала под натиском превосходящих сил — интересов государств и госформаций, а также отдельных их, наиболее влиятельных функционеров.

Любопытно, захоти клыкастая монаршая особа набить чучело из злополучного борца, как быстро приняли бы в Совете соответствующий закон?

Тидилем зашла в кабинет неожиданно спокойно. Санитары теперь позволяли ей самостоятельно открывать двери, что Воронцов расценивал как прогресс. К тому же, Тень выглядела куда лучше: кожа перламутрово лучилась, губы не синели.

— Здравствуйте, Тиди, — привычно улыбнулся Сергей, скрещивая руки на столе. — Почему вы не оставили верхнюю одежду в гардеробе?

Плащик, песочно-бежевый и чуть великоватый Тени, скрадывал болезненную худобу. Госпожа Вицслоу, поправив полы, осторожно опустилась в кресло прямо в нём.

— Не хочу, — сообщила Тень, дрогнув полупрозрачными веками. — Там больничная одежда.

— Понимаю, — кивнул Воронцов. — Но вам может стать жарко.

Узкое, бледное личико в пепельных разводах потускневшего узора сегодня напоминало треснувший фарфор. Кинцуги с углём вместо золотого порошка в разломах. Людская плоть не столь красноречива. Лаковые маски надёжно сберегают смоляной узор потрескавшихся душ. Потайных изъянов и притворства.

Сергей почему-то вспомнил ассиметричную, самодовольную ухмылку Шерхана и удручённо стиснул переплетённые замком пальцы, отгоняя образ.

Сегодня госпожа Вицслоу принесла на сеанс альбом с рисунками.

Несколько покоробленных от воды листов: причудливая перспектива, фантастические образы, рассогласованные цвета, смутные сюжеты. Прекрасный экспонат для какого-нибудь чудаковатого коллекционера, любителя загадочного искусства.

Воронцов некоторое время назад ходил с Агатой на подобную выставку. Художества напоминали о работе, и от комментариев он решил воздержаться. По четырём полотнам из пяти вполне можно было ставить предварительный диагноз. Ламаж смотрела снисходительно и рассуждала о прелестях кросскультурного пост-постмодерна, которого в акриловых экзерсисах Сергей не видел и следа. Зато вот спутанные тропы когнитивных искажений прочитывались неожиданно легко, проступали оттисками бредовых видений.

Мышление Тиди, к сожалению, тоже распадалось. Но рисунки Воронцов похвалил и предложил продолжить занятия, увеличив количество часов. В картинках мерещилась некая гармония, одновременно отталкивающая и завораживающая.

Если ненависть — кислота, разъедающая душу[10], то страдания и дистресс — скарпель, раскалывающая сознание. Алмазный стеклорез, скользящий по обманчиво невозмутимому глянцу размышлений.

Психика, не выдерживая давления, сворачивается, сжимается, как пористая греческая губка, или лопается стаканом в стиснутых руках.

После ухода Тени Воронцов вновь потянулся за пачкой и, вертя в пальцах последнюю сигарету, подошёл к окну.

Осенний перламутр укутывал соседний сквер, смягчал дробный пересчёт оконных рам окрестных зданий. Моросил скудный, навязчивый и монотонный дождь, искрящий от подсветки, точно шиммерная пыль. Подарок неуёмных фей, устроивших очередную вечеринку на верхушке самого высокого из небоскрёбов Уровня.

Сонный шелест, едва различимый сквозь толстое стекло, нагонял тоску. Воронцов, закуривая, машинально глянул в перетекавшие огнями недра, слоистую, пульсирующую даль.

Банальность: падать было далеко.

Сергей вдруг подумал о Таге, рассеянно вообразив, что мог испытать Вальгард, перешагнув заграждение на крыше. Высоты Серёга не боялся, а за три года почти привык и к новой, вертикальной перспективе.

И всё же дух захватывало.

Затянувшись, Воронцов рассудил, что выбрал бы иной способ. Что-то более камерное и, желательно, мгновенное. Мысль не понравилась своей отчётливостью, простотой и самим фактом существования.

Вопреки официальной точке зрения, зафиксированной в справочниках, реестрах и местном аналоге МКБ, гомосексуальное поведение Сергей относил к разряду парафилии, отклонений от нормы, а не её вариантов. И это превращалось в проблему. Потому что нарочно заблудиться в дебрях устаревших по меркам Третьей терминов, прикинувшись «случайно инвертированным», а значит, моральной ответственности не несущим, Воронцов не мог. Не после всех этих выходок последних двух недель, потайных ночёвок, ношения чужого свитера, намеренного попустительства и, наконец, непосредственного физического контакта при полном осознании и по согласию.

Дешёвые и неубедительный отговорки лишь усугубили бы положение.

А что касается борца... Закономерное пренебрежение нормами, пусть даже условными и для Конфедерации с её шаманскими браками неуместными, укладывалось в общую картину. Терпкие, пьянящие пары перебродивших предрассудков. Если подумать, ...

— Господин Воронцов? — бархатный женский голос с фантомной хрипотцой, прозвучавший из глубины кабинета, оборвал прискорбные размышления, не дав догадке сформироваться окончательно. И заставил вздрогнуть.

Старательно выровняв физиономию, Сергей обернулся. Упыриха уже сидела, закинув ногу на ногу, неспешно раскуривая тонкую сигарету на длинном узком мундштуке. Блестящие кудри волнами спадали на обнажённые плечи. Образ отдавал потайной угрозой с нотками гротеска.

— Добрый день, госпожа Адамс, — кивнул Сергей, потушив окурок в прихваченной со стола пепельнице и, вернувшись, поставил её перед гемоглобинозависимой.

Ханна едва шевельнула уголками алых губ и томно опустила хищно изогнутые ресницы, исподволь разглядывая кабинет. Струйка лилового дыма спиралью выскользнула к потолку. Упырица напоминала очень красивую и вальяжно-царственную кобру, замершую перед броском.

— У вас превосходный навык ментальной защиты, господин Воронцов, — сообщила гемоглобинозависимая с прохладной полуулыбкой. — Вы не почувствовали моей ауры?

— Вы её намеренно удержали, — мягко указал Сергей, опускаясь в рабочее кресло. — Я предполагал, у меня есть ещё немного времени до вашего визита.

— Я решила поторопиться, — пропела глубоким, проникновенным голосом вампирша, продолжая надменно улыбаться. — Надеюсь, вы понимаете, насколько важен наш разговор?

— Допустим, — Серёга внимательно посмотрел на гостью, размышляя.

Вопреки озвученному намерению, гемоглобинозависимая не спешила, выдерживая раздражавшие паузы, дабы оставаться в рамках образа элегантной леди. Томное самодовольство сводило скулы оскоминой.

«Мисс Адамс» выбрала очень вызывающий наряд, неуместный в интерьерах госучреждения, скорее вечерний: облегающий и провокационный. Как ни странно, воспринимаемый барьером, непрошибаемой бронёй.

Воронцов тоже улыбнулся и сплёл пальцы замком на столе:

— Итак, госпожа Адамс. Вы жаловались на плохой сон...

— О, поверьте, мои кошмары не идут ни в какое сравнение с опасностью, угрожающей вашему соседу, — студёное выражение холёного, изящно подрисованного лица усугубляла всё более напоминавшая оскал усмешка. Белоснежные, чуть удлинившиеся клыки притягивали взгляд против воли. Упыриха намеренно показывала зубы. И потихоньку распускала вихрящуюся, злую ауру.

— Я предполагал, вам нужна моя профессиональная помощь, — напомнил Сергей, отстранённо подивившись строгости, вдруг проступившей в его интонациях — так мозг отреагировал на вкрадчивую астральную экспансию.

Гемоглобинозависимая смотрела очень пристально и не моргала. Яркие глаза вызолотил потусторонний свет, считываемый подсознанием как угроза.

— Разумеется, — Ханна облизнулась. Мягко провела языком по губам, будто в предвкушении. — Вот только, мне кажется, вы сами до конца не осознаёте... своих возможностей... — Упыриха помахала мундштуком с сигареткой, точно фокусник, отвлекающий внимание зрителей. — Вы же колдун, но выбрали юридический статус смертного...

— Я счёл это разумным, — пожал плечами Воронцов, осознавая, что перехватить инициативу будет непросто.

— В какой-то мере так и есть, — кивнула упырица. — Вам не нужна лицензия, и вашу силу ничто не ограничивает. Очень остроумный ход.

— Я имел в виду не это, — нахмурился Сергей, соображая, к чему же клонит гемоглобинозависимая.

Ханна вздёрнула подкрашенные брови:

— Правда? — злые глаза сощурились.

— Да, — отрезал парень тихо. — Мои способности не настолько ярко выражены, чтобы... Словом, я родился человеком и большую часть жизни провёл в этом... качестве. Колдовство меня не интересует.

— Зато вы его — даже очень, — усмехнулась вампирша мрачно. — Сергей, Вы же изучали закономерности. Неужели Вы не понимаете, чем опасно... пренебрежение? — Она неспешно затянулась. Пронзительный, жестокий взгляд стал испытующим и почти невыносимым. — Я знаю, как вы видите меня. Что вы видите, — сообщила подданная без намёка на прежнюю улыбку. Лицо помертвело. — Сколько бы вы ни отворачивались. Эмпатия. Анализ. Интеллектуальные построения. Синтез. Взаимодействие с информацией. Всё это, конечно, замечательно, — яркий рот чуть искривился с намёком на брезгливость, — но вы пытаетесь приспособить высокоточный инструмент для пошлых бытовых нужд.

— Это была отсылка к микроскопу и гвоздям? — перебил Воронцов, расслабляя челюсть, но крепче стиснув дрогнувшие пальцы.

Мисс Адамс рассмеялась, бархатно и томно, неторопливо покивав. И потянулась к пепельнице на столе, неспешно продемонстрировав выразительное декольте:

— Потрясающие способности мозга, без развития дремлющие в глубинах вашего черепа, рано или поздно обернутся против вас, — выдала вампирша плотоядно. — Вспомните статистику, Сергей. Продолжите в том же духе — вам гарантирован дебют шизофрении.

Воронцов чувствовал, что сжимает зубы, что на щеках, скорее всего, проступил характерный, узнаваемый рельеф; что упыриха видит его и делает выводы. Но перспектива удручала. Парень успел убедить себя в обратном несколько лет назад, проконсультировавшись со специалистами «каретки».

Гемоглобинозависимая удовлетворённо покивала:

— Вы меня услышали. Это хорошо. — Веки подданной странно, едва заметно дрожали. Пульсация настораживала, напоминая движение глаз при фазе быстрого сна, но взгляд оставался по-змеиному неподвижен. — Я не так досконально разбираюсь в теме, как, полагаю, разбираетесь в ней вы, но даже мне известно, чем опасна рассинхронизация областей коры головного мозга, резкие скачки гамма-ритмов и заигрывания с сетью пассивного режима работы. Хотите сжечь собственный мозг?

— Вы меня вербуете? — Сергей усмехнулся, намеренно отключая воображение. — Подобную беседу со мной уже проводили семь лет назад. Я помню текст.

— А вы упрямец, — вдруг развеселилась Ханна. — И такое самообладание! Прекрасно, если вы помните... «текст», хм, откуда это странное решение? Прикидываться человеком, — пояснила упыриха в ответ на вежливое недоумение.

Воронцов пожал плечами:

— Я уже сказал: я не прикидываюсь человеком. Я им родился.

— Вы родились колдуном, — отрезала гемоглобинозависмая, неприязненно кривя пухлые глянцевые губы. — Пусть и в Провале. Я изучила материалы первичного досье в Бюро Миграции Совета.

— В этом же Бюро, — холодно напомнил Серёга, хмуря брови, — вам должны были сообщить, что мои способности, как колдуна, не столь ярко выражены, почему при регистрации мне и предоставили возможность выбрать... видовую принадлежность.

— Большая глупость, — укоризненно вздохнула Ханна. — Есть основания предполагать, что господа из «каретки» допустили ряд ошибок при тестировании.

Воронцов невольно сморщил лоб и неприязненно тряхнул волосами:

— С чего вдруг?

— По ряду признаков, — осчастливила мисс Адамс холодно. — Я применила к вам глубокую суггестию, которую вы благополучно проигнорировали, — без тени смущения сообщила упыриха. — Вы не поддаётесь гипнозу и легко отклоняете нежелательную ментальную коррекцию.

— Устойчивость к гипнозу ещё ни о чём не говорит, — парировал Сергей, продолжая сверлить кипенно-белое лицо сердитым взглядом.

— К вампирскому гипнозу, господин Воронцов, — поправила подданная с вкрадчивой усмешкой. — Вы же знаете, что чары колдунов завязаны на когерентности колебаний мозгового излучения. А то, что принято называть суггестией гемоглобинозависимых, влезает прямо в подсознание.

Запугивать эта полуобнажённая, намеренно сексуализированная дамочка умела даже лучше, чем исподволь соблазнять. Немудрено, что Виктор по ассоциации с ней припоминал какую-то отвратительную порнуху. Плётка в её когтистых руках смотрелась бы вполне уместно. Ну, или стилет.

— Мы работаем с инстинктами, Сергей. С животной памятью, если хотите.

— Допустим, — Воронцов прикрыл глаза, сосредотачиваясь на дыхании. — Так чего вы хотите от меня? Я предполагал, Короне интересен Виктор.

— Всё верно, — томно потянула плечиками Ханна. — И, к слову, речь идёт о жизни человека, вам не чужого, ведь так?

— С чего вы взяли? — Серёга, ухмыльнувшись, ещё плотнее стиснул замок пальцев на столе.

Оценив жест, упыриха рассмеялась:

— Позавчера на кухне... Вы были куда менее сдержаны, господин Воронцов.

Парень прикусил губу, проклиная тот поганый страх, что взвился при упоминании сожжения. А заодно понимая, что вновь бледнеет. Подданная наблюдала с интересом вивисектора, только что подрезавшего подопытному очередную жилку.

— Скажите, что вас связывает с этим смертным? — спросила Ханна тихо.

Сергей выдохнул. Вампирша не могла не чуять мгновенных изменений химического состава крови. Улавливала зачастивший пульс и аритмию, судорогой проскользнувшую вдоль вен. Сейчас мисс Адамс жестоко улыбалась, закономерно празднуя триумф.

— Можете не отвечать, — выждав несколько минут, снизошла она. — Я вижу в вас жгучее желание его защитить. Но вы пока не понимаете, от чего именно. И прямо сейчас рискуете впасть в опасное заблуждение...

— Мы земляки, — оборвал Воронцов.

Гемоглобинозависимая фыркнула, выразительно приподняв брови. Скепсис удавался ей с особым блеском.

— Хорошо, — жеманно разрешила упыриха. — Если вам нравится так думать. Одна параллель, одна страна. Возможно, даже один город, — Ханна покивала. — Среди тысяч разнообразных миров... такое совпадение. Впрочем, вам незачем оправдываться, даже будь характер взаимоотношений...

— Госпожа Адамс, — связки подвели, голос заскрипел.

Упыриха снова показала зубки в подобии усмешки:

— Бог с ним. Тем не менее, вы же признаёте, что дальнейшая судьба Шириханова вам не безразлична.

— Допустим, — парировал Сергей, старательно сдерживая эмоции. И раздражение было среди них наиболее невинной. — Я живу с ним под одной крышей не первый год. Корона использует людей, всем это известно. Я не собираюсь помогать ей в этом.

— Вы собираетесь помочь Церковному Суду? — медовая улыбка упырицы отдавала издевательским превосходством. — Я расскажу вам... — прошелестела Ханна, насквозь просверливая плотоядным, жутким взглядом полыхнувших янтарём на солнце глаз. И как в древнем янтаре осколками канувших в небытие эпох застыли намертво вмурованные насекомые, в золотых глазах блуждали жуткие и завораживающие тени. — Виктора убьют. Мучительно и медленно, — вещала подданная сладко. — Возможно, снимут кожу, что-нибудь отрежут или оторвут. Пытка будет очень долгой, господин Воронцов. Ведь Виктор умудрился раззадорить Кацермана и страшно оскорбить одного из наиболее фанатичных Святых Отцов. Знаете, он бывает так не сдержан в выражениях... убийственно не сдержан... — Подданная снова облизнулась. — Его проведут сквозь все возможные унижения, которые Синедрион считает достойным способом получения информации, поддерживая жизнь и присутствие сознания искусственно. Тело будет изуродовано до неузнаваемости, когда «всеочищающее» пламя крематория коснётся его, неся облегчение. К тому моменту сознание Шерхана наверняка помутится. И он сдохнет в беспамятстве, как бесноватый, лишённый предсмертной молитвы, — ворковала вампирша, жутко улыбаясь. — Без исповеди и священника, отпускающего грехи. Ведь Виктор мнит себя, хм, верующим, да? Православным. — Сергей не ответил. Прерывистое, дробное дыхание обжигало лёгкие. Перед глазами тлел колодец из чёртового сна. — Для верующего человека нет ничего страшнее, чем смерть в беспамятстве и без покаяния. Нераскаявшийся дух обречён на геенну огненную, вечные муки на самом дне преисподней. Особенно, дух такого, как Шерхан. Но вам, как атеисту, интереснее, я полагаю, муки до.

«Интереснее».

Воронцов прикусил губу до крови. Боль и металлический привкус на языке отрезвляли. Потому что картинки, нарисованные этим страшным, ввинчивавшимся в подсознание голоском, грозили нервным срывом. Осенняя марля дня истаяла, обнажая разверстые глубины сплошного мрака, огонь за плечами падавшего из окна борца. Сергей поморщился. Упырихе всё же удалось его заболтать, найти подходящую отмычку к хвалёной ментальной защите. Вполне ожидаемо, ведь он сам предоставил ей карт-бланш.

Шириханов, легкомысленный и ожесточённый, желая уязвить вампиршу показным пренебрежением приличиями, допустил дебильную ошибку. Ханна «учуяла» не только секс. Она прочла, кажется, вообще, всё. И, разумеется, использовала.

Как специалист Научно-исследовательского Института Межрасовых Взаимодействий, Воронцов прекрасно знал, что это — часть вампирской силы, что всё происходящее — не более, чем манипуляция, игра воображения. Но легче от этого не становилось.

Ханна продолжала улыбаться, облизывая раскалённый рот.

— Нет, — хрипло выдохнул Сергей. — Этого не будет.

— Будет. Если вы мне не поможете, — заверила вампирша. — Корона сильна, — сообщила гемоглобинозависимая безапелляционно. — Но мы не используем людей. Мы помогаем нашим друзьям со способностями найти этим способностям достойное применение, — формулировка рассмешила бы, не будь Воронцов на грани... чего-то жуткого. Сердце билось под самым кадыком. — Благодарность за это — вопрос личной совести каждого.

— Я... должен буду присягнуть? — отрешённо вздёрнул бровь Серёга, осознавая, что тем самым почти согласился.

Мёртвая улыбка кровососки смягчилась и даже потеплела:

— В этом нет необходимости, Сергей. Процедура присяги предусмотрена для вампиров и граждан иных сакральных формаций, связанных прежними клятвами.

— Демонов? — бесцветно предположил парень, не так давно читавший про инцидент четырёхлетней давности. Войну с Демонами Девятки, «Циферблат» и последовавший рост могущества Короны.

— Например, — покивала упыриха. — Вы зарегистрированы через Совет, как сапиенс, и не приносили никаких клятв. Это значительно облегчит наше взаимодействие.

— Я... ещё ни на что не соглашался, — напомнил Воронцов, тем не менее, не питая иллюзий. — Чего Корона хочет от Виктора?

Ханна внезапно опустила глаза. Белёсое лицо на миг стало почти человеческим, без этого жуткого, потустороннего лоска непререкаемости и отталкивающего, мёртвого соблазна.

— Сейчас его защищаю я. Ситуация с Синедрионом... Я... чувствую за собой вину.

— Пф-ф, — сарказм превзошёл самые смелые Серёгины ожидания. Если упырица и не лгала осознанно, то уж себя обманывала точно. — Вы серьёзно? — Воронцов вскинул брови.

— Серьёзно, — отрезала гемоглобинозависимая. — Мы не такие монстры, какими нас пытается представить Церковный Суд. Я описала вам перспективы. Я знаю, что такое боль, Сергей. И благодарна вашему... соседу за помощь в деле моего бывшего супруга, — мисс Адамс надменно вздёрнула точёный подбородок. — Донесите до него... эту светлую мысль.

— Допустим, — вздохнул Сергей, устало растирая переносицу под очками. Пальцы дрожали. На висках выступил пот. Сопротивляться упырице оказалось крайне сложно. — Дальше?

— Королева хочет говорить с вами. Лично. Осознайте оказанную вам честь. — Воронцов болезненно поморщился, но промолчал. — То, что можем предложить вам мы — значительно больше, чем возможности НИИ и даже НАМН в целом.

— Почему вы не пытались завербовать самого Шерхана? — невольно уточнил Сергей, стараясь не глядеть на самодовольную вампиршу.

— Виктор уже работает на Корону, — пожала плечами Ханна. — Хоть и не подозревает об этом.

— Статут? — догадался Воронцов, впрочем, ничуть не удивившись.

— Да, Статут, — не стала юлить Адамс, улыбнувшись. — Не думаю, что он сильно обрадовался бы, узнай всю правду...

— Он бы уволился, — пробормотал Сергей. — Итак, чего вы хотите от меня, кроме... «донесения светлой мысли»?

Вампирша, подравнявшись в кресле, села чуть менее вызывающе:

— Вы — одарённый колдун. С очень редкой спецификацией. Таких, как вы, довольно мало, — обстоятельность тона отдавала сталью. Спорить было бессмысленно. — Этим и обуславливался интерес к вам, проявленный семь лет назад «кареткой». Не только НАМН, но и гораздо более серьёзные организации заинтересованы в вашей работе. НИИ Межрасовых Взаимодействий, разумеется, достойное учреждение, однако вас же всегда больше привлекала наука. Настоящая наука. Вообразите, какие перед вами откроются горизонты...

Она не лукавила. А ещё, разумеется, очень хорошо подготовилась. Воронцов неторопливо кивнул:

— Допустим...

— Вот и отлично. Завтра всё окончательно решится.

— А... — Сформулировать мысль Сергей не успел.

Гемоглобинозависимая понятливо кивнула:

— Не беспокойтесь. Мы сделаем так, чтобы Виктор ни о чём не узнал... и живите спокойно дальше со своим... соседом.

Ханна Адамс тряхнула роскошными кудрями, откинув их за плечи, и неторопливо, элегантно поднялась. Сергей оценил, но как-то не проникся. Растрёпанные нервы требовали дозу никотина. Очередная раздражающая, неприятная своей навязчивостью мысль.

***

Запах чесночного соуса и печёной картошки мешался с терпковатым, сладким дымом и крепким пивным духом, укутывая камерный, полутёмный бар ватным одеялом рассеянного покоя. Сытого мещанского удовлетворения.

Ханна, элегантно посасывая мундштук, неспешно пробиралась через зал к примеченной от входа чернявой макушке долговязого подданного. Орлов сидел за столиком в углу, откинувшись спиной на стену под кисеёй лилового дыма, и, вероятно, спал. Во всяком случае, никакого интереса к транслируемому на больших экранах матчу он не проявлял. Как и к ополовиненной пинте тёмно-бурого эля на круглой, залитой эпоксидной смолой столешнице, имитировавшей сгущенные колдовские токи с вкраплением искр и блёсток.

Бар за пределами этого притенённого островка меланхоличного покоя бурлил: посетители галдели и толкались, комментируя игру. Даже подданная, неизменно возбуждавшая у завсегдатаев подобных заведений повышенный интерес, прошла сквозь толпу незамеченной.

Огромные экраны в противоположных углах торцевой стены оглушительно стрекотали, рябя многоцветьем болельщиков на трибунах, радужных от перенапряжения блоков стабилизации.

Ханна с оттенком сожаления размышляла о сероглазом колдуне.

Мальчик почти сломался.

Не удивительно, при его способностях, нарочно подавленных и игнорируемых. Каретные недотёпы проявили фантастическую близорукость; небрежность, граничившую с преступной. Продолжи колдун в том же духе, мигрени, помешательство и какой-нибудь инсульт стали бы печальным, но, к сожалению, закономерным завершением его короткого и бессмысленного бытия.

Ханна выдохнула струю едкого дыма в чей-то жирный, потный, коротко остриженный затылок, неопрятно оплывший складками на воротник засаленной футболки. Здешняя публика упырице не нравилась.

А вот мнение о колдуне внезапно переменилось. Лейтенант и сама не поняла, в какой именно момент. Белобрысый парень с пепельным, сосредоточенным лицом, упрямо стискивавший зубы и отчаянно сопротивлявшийся внушению, напомнил ей о чём-то... человечном. Несмотря на чисто колдовскую, насыщенную плотность упругой ауры.

Воронцов раздражал и умилял одновременно.

И Ханна пока не могла определить, где этот экспатриант казался беззащитнее: за чисто прибранным, опрятным столом обезличенного кабинета или в стильно-отстранённом интерьере кухни. Там, на Малой Межконфессиональной, он был менее сосредоточен. Но лишь потому, что ещё не успел в полной мере осознать всех перспектив.

Сегодня сероглазый, потусторонне перламутровый колдун выглядел намного хуже, хоть и держался хладнокровнее. Мальчишка мог называть борца как угодно, слова не значили ничего. В отличие от ауры и адской пляски выброшенных в кровь гормонов. Пресловутый коготок увяз намертво[11].

Разумеется, колдун согласился.

Он согласился бы в любом случае, даже без тривиальных угроз и посулов. Ханна не хотела издеваться, ведь парень, по ряду косвенных примет фантомно напомнивший Артура, на поверку оказался едва ли не его противоположностью.

Упырица сердито прикусила только что подкрашенную в салоне автомобиля губу. Все эти размышления к делу всё равно не относились.

— Добрый вечер, — поздоровалась лейтенант, присаживаясь на свободный стул, потушила сигарету в пустой пепельнице и спрятала мундштук.

Орлов приоткрыл глаза. Потухшая самокрутка неспешно перекочевала из правого уголка расслабленного рта в левый:

— Здравствуй, Ханна, — меланхолично улыбнулся Павел, прикусив клыками обгрызенный хвостик. И осторожно вытащил косяк. — Чудесно выглядишь... Странный выбор гардероба для этой дыры.

Сам Орлов «этой дыре» вполне подходил, что лейтенант признала не без скрытого раздражения. На кровососе, тех мощах, что от него остались, висел дырявый, намеренно небрежный, будто бы уже начавший распускаться свитер крупной вязки с глубоким, открывавшим костлявую грудину вырезом, и порванные на заострившихся коленях джинсы. Впечатление усугубляли шнуры многочисленных браслетов и низки бус.

«Красавчик-Орлик» больше удручал.

И, проницательно покосившись на вампиршу, понимающе ухмыльнулся:

— Не волнуйся, я трезв. Сейчас Сандро принесёт кофе.

— Сандро тут? — удивилась Ханна, невольно оглянувшись, заметила изящный кожаный портфель возле стула и поджала губы.

— Разумеется. Будешь сангрию? — уточнил вампир неторопливо. Интонации баюкали раздражённый разум.

— Это эль, — недоверчиво покосилась на стеклянный жбан гемоглобинозависимая.

Паша, рассеянно проследив за её взглядом, фыркнул:

— Это мой. Тебе я заказал сангрию...

— Спасибо, — кивнула упырица. — Я ведь не опоздала?

— Смотря к чему, — подданный равнодушно потянул плечами — болезненно жилистыми, обтянутыми татуированной, иссечённой шрамами бледной кожей.

Сквозь вязку свитера, напоминавшую скорее худую сеть, чем адекватную одежду, тело просматривалось даже слишком хорошо. И так же основательно вгоняло в скорбь.

— Матч в разгаре, — сообщил Орлов. — «Князь» ведёт. «Циркуль» традиционно дует. Если хотела поставить — ещё есть возможность...

— А...

— Её не было, — Павел улыбнулся, уставившись в толпу.

Скульптурное лицо — пожалуй, одно из красивейших в Свите — приобрело чуть более живое выражение, хотя на полноценную мимику это по-прежнему не тянуло. Лейтенант машинально обернулась: сквозь столпотворение деликатно просочился Сорицио, умудряясь удерживать поднос и не казаться при этом неуклюжим. Удивительная пластика как для смертного.

Сандро приветливо кивнул:

— Ханна!

Кофейных чашек было три. Нарядно декорированный яркой мятой и ломтиками цитрусовых кувшин сангрии в их окружении напоминал причудливый замковый донжон в гирлянде и флажках.

— О... я не взял тебе эспрессо... — сокрушённо сообразил юрист.

— Не хочу кофе, — мягко откликнулась Адамс, разглядывая сапиенса: корректного, в безукоризненном костюме-тройке и при галстуке. Вот уж кто смотрелся в душном, несуразном баре абсолютно чужеродно. — Спасибо, Сандро. Я села на твоё место?

— Ерунда, — законник небрежно отмахнулся. Снял с подноса чашки. Одну поставил перед снисходительно наблюдавшим Орловым. — Меня, в принципе, сюда не звали...

— Какая сказочная чушь, — фыркнуло откуда-то сбоку.

Сорицио просиял, оглядываясь на голос. Ханна машинально тронула рассыпавшиеся по плечам кудри, жалея, что не захватила пиджак.

— Тебе не нужно приглашение, Сандро, — отлипнув от подпираемой стены, усмехнулась прежде не замеченная Королева. Образец идеальной мимикрии: в фанатской шапке «Князя» и просторной принтованной футболке его клубных цветов она совершенно сливалась с местной, обильно разукрашенной панвидовой толпой. И, кажется, улыбалась, приветливо чмокнув сводного братца в подставленную щёку. — Спасибо, что остался. Возможно, у меня будет для тебя небольшое... хм... поручение. Всё зависит от того, что скажут эти двое.

Короткий, сквозной, обжигающий и едкий взгляд взвихрил кровь. Ханна подровнялась на высоком стуле, даже Орлов внезапно ожил. Бестолковая рассеянность истаяла, уступив место сосредоточенности, почти неожиданной на восковом лице. Вампир напряжённо покивал.

— Конечно, Ф... Ника, — улыбнулся Сорицио.

Они напоминали брата и сестру куда сильнее, чем с тем же Эдвардсом. Сказывалось проведённое совместно детство. У них был один типаж — открытые лица, аккуратные носы, пухлые губы, тёмные брови и густые ресницы. Общая узнаваемая манера поведения — располагающие улыбки, певучий, будто раскачивающийся акцент, раскованные жесты.

Высокомерный эгоцентрик Эдвардс, звезда потока, одиозный школьный гений и зануда, ничем не походил даже на Хёльги, не то что на родню тысячелетней давности. Королева не слишком огорчилась, но предпочла не посвящать юное дарование в эти детали. «Дождаться естественного пробуждения», которого, к слову, так и не произошло.

«Ника», потрепав юриста по плечу, развернула один из свободных табуретов и уселась к столу слева от Ханны:

— Какие все красивые, — заметила она не без иронии. — Хоть блок навешивай, чтоб фанатки с кавалерами делу не мешали.

— Я только из НИИ, — пояснила Адамс, непроизвольно поддёргивая декольте. — Застряли в пробке часа на три.

— А я, по-моему, не сильно выделяюсь на фоне местных пьяниц, — самокритично, и вполне оправданно, пожал плечами Павел.

— Это был скорее комплимент. Завуалированный, — рассмеялась «Ника», весело сощурив тёмные глаза. И подмигнула присевшему на соседний стул Сорицио. — Роскошный галстук, Сандро. Это... шанжановый?.. — прозвучало иронично, из-за характерно растягиваемых, покатых гласных.

Юрист фыркнул, уронив голову на грудь, видимо, проверяя:

— Просто шёлковый, мне кажется.

— Он переливается, — заметила Королева с ухмылкой, локтями навалившись на край блестящего стола. — Краси-иво... Ладно, проехали, — она разом поскучнела. Размытая поверхностным заклятьем конфиденциальности физиономия приобрела строгое выражение. — Это так, чтоб все слегка расслабились. У нас проблемы. — Адамс сглотнула. Павел мрачно покивал. — Господин Воронцов согласился?

— Да. Он почтёт за честь... — закончить лейтенант не успела.

— О, прекрасно! — невесело усмехнулась Королева, тотчас утратив интерес. — Значит, почтёт, — Ханна нутром почуяла беду. Заранее, ещё до того, как «Ника» повернулась к чернявому кровососу. — Орлик, что там за дурь с борцом? Во что он снова влип?

— Он снова влип? — Лейтенант воздела глаза к потолку в немой молитве. Полтора дня. Смертному хватило суток, чтобы забить на потенциальный смертный приговор. — Может, его заменить?..

— Усыпить, — отрезала беззлобно Королева, сверля помрачневшего Орлова цепким взглядом.

Павел пожал тощими плечами, сероватый и ломкий в густом, изжелта-буром сумраке прокуренного бара:

— Вообще, разумное бы было предложение, — признал вампир отстранённо, — пару дней назад.

— Вот-вот, — «Ника» задумчиво упёрлась подбородком в подставленные кулаки.

Невинный, обыденный жест сейчас отчего-то внушал смутную тревогу. Королева злилась. И, несмотря на прозрачную, инертную, подчёркнуто пригашенную ауру, пугала до ступора. Ханна мимоходом порадовалась, что видит лишь смутные очертания под колдовской вуалью. Выдерживать прямой взгляд было нелегко. Павел, например, совсем окаменел.

— Так что?

— Я распорядился начать проверку, — отчитался кровосос, размеренно кивая. — Как раз эти ебл... м-м-м... прошу прощения...

Адамс машинально сморщила нос. Сандро поджал губы. А вот Королева пассаж проигнорировала, продолжая молча наблюдать. Ханна почти ожидала, что белёсый Орлик задымится под тяжёлым взглядом, но вампир лишь небрежно вздёрнул верхнюю губу над выпуклыми клыками и продолжил:

— ...многоуважаемые представители Церкви Сатаны накатали кляузу в Совет. — Орлов фыркнул. — Он подстрелил каких-то лицензированных дегродов прямо во время мессы! — Со стороны могло показаться, что выходку гемоглобинозависимый в тайне одобряет. От всей души. — ...жаль, не насмерть, но напугал неплохо, — лишь подтверждая подозрения, усмехнулся Паша.

Королева нетерпеливо прищёлкнула языком:

— Плевать на дегродов. Сегодня что за цирк на Чародее был?

Ханна мысленно застонала, подсознательно готовясь к худшему.

— Я, собственно, к тому и вёл, — вздохнул Орлов, потирая бледный лоб. Кольца на узких, длинных пальцах выглядели чересчур громоздко. Рисунок тонких жил напоминал анатомическое пособие. — Он покалечил младшего Эмэрсона.

Лейтенант ощерила клыки, но промолчала. Слов не нашлось. Гемоглобинозависимой даже показалось, что немеет, неприятно западая, язык.

— Что его отец? — сухо уточнила Королева.

Болельщики за её спиной разразились воплями.

Ханна залп ликования проигнорировала, сосредоточенно размышляя. Кира Эмэрсон — это не Торн, не Артур или кто-то из безумных, злобных и неподконтрольных никому, включая здравый смысл, ренегатов. Законопослушный карьерист, тревожный и тщеславный трудоголик. Пешка КСС в Совете.

И тем не менее.

— Пока молчит, — небрежно усмехнулся Павел. Спокойствие Орлова Ханну удивляло. Вампир выглядел сердитым и надменно-ироничным, но далеко не встревоженным. — Пацан потребовал адвоката.

— Ладно, — «Ника» нахмурилась.

Взгляд, ещё потяжелев, вызывал теперь ассоциации с гидравлическим прессом и, возможно, наковальней. Наковальней, по которой вот-вот вдарят тяжёлым молотом. Аура Орлова курилась серебром. Сандро сосредоточенно покусывал костяшку большого пальца. Его слабое, человеческое излучение призрачно краснело тщательно подавляемым смятением. Свою ауру Ханна сдерживала изо всех сил. А вот астральный ореол Её Величества не изменился ни на йоту.

— С каких чертей смертный вздумал палить посреди площади? — поинтересовалась Королева сухо. — Почему группа его не задержала?

Павел не ответил. Только, помолчав секунд пятнадцать, тихо уточнил:

— Вы знали, что он работал Ангелом? На местного авторитета.

Ну, разумеется. Адамс зажмурилась, прикрыв глаза ладонью. Раздражение полыхнуло-таки вокруг головы фейерверком. Этот смертный! «Вы ничего не найдёте». Беспочвенная самоуверенность и легкомысленная бравада.

Шириханов посчитал Клыка за идиотов.

А впрочем... был ли этот эпизод единственным, потенциально дискредитирующим? В документации «каретки» Ханна не нашла и мимолётного упоминания о «массовом убийстве», что Граф обозначил в качестве причины экспатриации чокнутого смертного из Провала.

Лейтенант осторожно покосилась на Королеву из-под пальцев. Смущённой или обескураженной та не выглядела. Немудрено, если вспомнить о том, кто именно её удочерил и как прошло детство...

— Вопрос не в этом, — отбрила «Ника» равнодушно. — Он мог быть кем угодно, хоть резидентом адских бездн.

Ханна отстранённо подумала, что как-то так и начинает воспринимать придурочного борца. Странное, упрямо самодеструктивное создание изо всех сил нарывалось на все мыслимые и немыслимые неприятности.

— Группу надо доукомплектовать, — продолжала Королева, игнорируя придушенное рычание, невольно вырвавшееся у подданной. Орлов сосредоточенно кивнул, уставившись куда-то в пол остекленевшими глазами. — Вордан его постоянно упускает.

Вообще-то, Вордан спас пустоголовому сапиенсу жизнь после Синедриона. Но об этом почему-то все стремительно забыли. Приставленная к сотруднику Статута мобильная группа скинула коллегам Шириханова его местоположение на той радиоактивной свалке, куда борца выбросили служки Кацермана. И если бы не это, сапиенс, вероятно, околел бы. Ну, или схлопотал в довесок к побоям интоксикацию, надышавшись ядовитых испарений.

Королеву подобная лирика не слишком занимала.

— Дениса и Йоганса поставьте к нему на усиление, — распорядилась она мрачно. Павел вновь кивнул. — Вчера Человек нажрался в «Единороге», благополучно свалив от наружки, сегодня — стал шмалять в центре города... — Звучало скверно. Лейтенант невольно скрипнула зубами. — Его не Суд вздёрнет, его Совет изолирует. И будет прав, — выразила общие впечатления «Ника», невесело фыркнув. К кофе так никто и не притронулся. Ханна чувствовала неприятный, иссушающий комок в горле, препятствовавший дыханию. Но почему-то налить себе сангрии, банально протянуть руку через стол, мужества не хватало. — Сандро, пожалуйста, посмотри материалы... — обернулась к юристу Королева.

Сорицио, удручённо потиравший фигурную щетину вдоль квадратного подбородка, поморщился и почти виновато скосил синие глаза на сводную сестру:

— Я смотрел. Там всё плохо... — пояснил законник тихо, едва слышимый за гвалтом вновь встрепенувшихся фанатов «Князя», скандировавших почему-то имя Господаря.

От диких воплей вибрировала мебель и закладывало уши. Шуметь оборотни умели превосходно. Прочие социальные навыки пока удавались им куда скромнее.

— Его досье, вероятно, поддельное, — продолжал Сандро, не повышая голоса. Королева его слышала, а Ханна читала по губам. — Фикция. Пусть и качественная. При тщательной проверке всё всплывёт.

Следовало догадаться.

— Орлик, у тебя какой-то уголовник — лицо правоохранительной организации? —осклабилась «Ника», глянув на почему-то развеселившегося Орлова. — Тебя ничего не смущает? Развалишь мой Статут — и я тебя цинично съем.

Как ни странно, угрозы лейтенант не уловила. Журили Павла будто не всерьёз, но тот неожиданно проникся. Бледное лицо действительно приобрело сосредоточенное выражение. Таким его никто из Свиты не видал уже лет пять.

— Я понял, — вампир нахмурился. — Прошу меня простить, Ваше Величество... Хотя я и не отвечаю за пиар, это косяк...

— Косяк — это то, что ты тут курил, — отрезала Королева. — А произошедшее скорее напоминает буффонаду.

Ханна солидарно покивала. Мистификация, бесцельный, глупый бред, отчего-то забавлявший Люцифера и чернявого Орлова. Леонид ситуацию не комментировал. Во всяком случае, не при невесте или, Боже упаси, её подруге. Граф тоже ограничивался небрежными, отстранёнными рекомендациями, хоть и, кажется, симпатизировал борцу.

— Я ничего не имею против ярких развлечений и харизматичных идиотов, но это комбо нам сейчас некстати, — Королева задумчиво оглядела стол. Взяла кофейную чашку двумя пальцами. — Мы собирались задействовать его в операции, а вот скандал со Статутом нам совсем не нужен. — Сорицио понятливо кивнул. Павел, обгрызая потрескавшиеся губы, угрюмо хмыкнул. — Мы только выровняли имидж организации, — эспрессо остыл. «Ника» проглотила кофе залпом и, поморщившись, отпихнула блюдце. — Кстати, Вордан его снова упустил?

— Да он в квартал развлечений ломанулся, — легкомысленно пожал плечами чернявый Орлик, тоскливо оглянувшись. — Бухает, наверное... где-то тут... неподалёку.

— Орлов, — вот теперь в голосе Её Величества проступили хорошо всем знакомые, стальные нотки. Холодные и мрачные, как остриё клинка у горла. — Я понимаю, что тебе глубоко несимпатична мысль стеречь сапиенса... но он, во-первых, сотрудник курируемой тобой организации, — начав перечисление с этого пункта, «Ника» отсекла любые возражения. Павел хмурился всё напряжённее. В Замке не принято было обсуждать национализм членов Свиты, но Дан-Чо намекал пару раз о необходимости принудительной морализации отдельных... особо отличившихся. Орлов, третий регент из «блистательной четвёрки», вызывал в этом плане наибольшие опасения. — Во-вторых, на волоске от «вытяжки», и, в-третьих, нужен мне, чтобы вытащить из застенков малыша-Скотти. — Кровосос кивнул, уставившись на Королеву. Впалые щёки побледнели почти до синевы. — Я ясно выразила мысль?

— Предельно, — отчеканил Орлик, опустив глаза. — Прошу меня простить, Ваше Величество.

— Хорош меня тут «величествами» крыть, — одёрнула та очень тихо, на миг ощерившись. Несмотря на нарочито бесшабашный наряд, этого вполне хватило.

— Ника?

Имя было сменным, одним из. Ханне оно не нравилось, не подходило совершенно. А настоящим Королеву больше не называли. Хотя Сандро, кажется, чуть не оговорился.

— Ника, — кратко подтвердила Королева, оглянувшись на экран. Разрыв в счёте сократился. Оборотни неодобрительно галдели, но «Циркулю» Теней всё равно ничего не светило. — Итак, Сандро. Задача номер два. — Юрист подобрался. — КСС подумывает впрячься за Эдвардса. Нужно состряпать письмо от Школы — он был там звездой, и профессорский состав его до сих пор любит.

Лейтенант почти не удивилась. Скотта ценили за талант и воспитание, неожиданное для приютского. Адамс подозревала, что чопорная сдержанность имеет под собой далеко не возвышенные причины — Эдвардс просто считал ниже своего достоинства выходить за рамки этикета.

— Хорошо, — поразмыслив, отозвался Сорицио. — У нас есть, например, Стивен. Он может разыграть инициативу.

Забавный парнишка-колдун сейчас работал в Клыка. Его завербовали сразу после событий в Школе, да Стив и сам изъявил желание... посодействовать Короне. Но вот уже полгода как он проходил реабилитацию после неудачной высадки в пятьсот девятой параллели. Там, судя по сводкам, колдуна атаковали какие-то ядовитые эндемики.

Ханна читала отчёт, но так и не поняла, как Стиви умудрился надышаться спорами карликового мха, паразитирующего на теплокровных, сам не заразившись. Это оставалось загадкой, едва ли не большей, чем само его участие в экспедиции.

Стивен жил с Эдвардсом в одной комнате в кампусе и, один из немногих, поддерживал с тем связь, а то и иллюзию дружбы после выпуска. Кроме того, он сохранил прекрасные отношения с профессорами. Удивительно при его, в целом, бесшабашной и дурашливой натуре.

— Великолепно. Отличная идея, — одобрила «Ника», склонившись над столом. Ханна машинально сжала кулаки. И не напрасно. — Скотта переводят, — сообщила Королева, постукивая ногтями по переливчатой столешнице. Павел присвистнул. Лейтенант зарычала. Тихо, не в силах удержаться. — Соответствующая бумага отправлена в Пятый Отдел на комиссию.

— До суда? — только и выдохнула Адамс.

— Ага, — тряхнула дурацкой шапкой Королева. — Мы не контролируем ситуацию. Задержать передачу невозможно.

— Но... — поверить в такую наглость было сложно. Ханна сосредоточилась, сердито морща лоб. — Они передадут его Духовенству?

— Возможно, наоборот. Переведут в выделенную тюрьму закрытого типа, — «Ника» поглядела на оцепеневшего Орлова. — Монастырь Эйнсбор в четырнадцатой параллели. Очень строгий и догматичный. Там будет... непросто. — Вампирша не удивилась. В этом воплощении Королева родилась в четырнадцатой и хорошо помнила покинутый мир — чуть более везучего близнеца умирающего «Провала».

— Они полагают, мы ему побег устроим? — опешила лейтенант. — Откуда информация?..

— Алеко. Сообщение прошло по внутренней сети Синедриона. — Королева пожала плечами и налила сангрии в бокал, выразительно подтолкнув его к поданной. — Пей. Ты побелела. — Адамс послушно сделала глоток, не чувствуя вкуса и даже аромата. — Мотивов несколько, причем сама возможность побега — даже не основной. Сбежать из подвалов Церковного Суда — задача та ещё, — ироничный хмык получился рассеянным и будто вопросительным. «Ника» смотрела пристально и не моргая. — Скорее всего, тот, кто дал переводу ход, заметил повышенный интерес Служителей к персоне приговорённого.

— Всё-таки раскол? — Ханна против воли оскалила клыки.

Павел тихо усмехнулся, брезгливо изгибая уголки красивых губ:

— Или Кацерман хочет стрясти с партнёров больше денег?

— Или Томсэн задействовал, наконец, голову по её прямому назначению, — Королева пожала плечами. — Возможны оба варианта. Есть ощущение, что Духовенство пока не в курсе. А ещё, возможно, в монастыре Эйнсбор начнутся полномасштабные исследования.

— Что они могут там найти? — почти неприлично испугалась упырица, позабыв про выученную жеманность и тщательно отрепетированный лоск. — Он эманация!

— Ничего, — рассудил вслух Павел.

Королева повторила жест плечами:

— Именно поэтому я и считаю, что инициатор не осведомлён. Да и вряд ли Убийца в курсе тайных дел Слуг. Но, возможно, Томсэна достали про-языческие настроения внутри Синедриона. Они оттягивают Суд намеренно. А теперь, после нашей апелляции, очевидно, он стал им вовсе невыгоден.

Информация требовала времени на осмысление. Времени, которого традиционно не хватало. Адамс покосилась на законника. Сорицио пригубил кофе и, не вдохновившись, напряжённо вертел чашку ухоженными пальцами.

— Что мы можем сделать? Мы можем подать жалобу? С чем связан перевод? — зачастила лейтенант.

— Жалобу может подать КСС, — кивнул Сандро понятливо. — Я попробую инициировать процесс.

— Свяжись с Леонидом, — посоветовала Королева, мягко тронув обшлаг элегантного двубортного пиджака брата. Деликатность жеста завораживала. Ханна снова вспомнила про Хёльги. Нет, с Эдвардсом «Ника» держалась по-другому, без этой теплоты. Без привкуса домашних пирогов на метафорическом уровне восприятия. — Вероятность успеха, конечно, минимальна. Процентов пять, пожалуй, но попробовать стоит. Его переводят согласно пункту двенадцатому внутреннего устава тюремной безопасности Синедриона. — Сандро нахмурился, запоминая. — Скотта Эдвардса признали чересчур опасным для тюрьмы городского типа.

— Они называют свои подвалы тюрьмой? — ощерилась невольно Ханна. — Какое... лицемерие! Просто немыслимо!

— Отнюдь, — покачала головой Королева. — Формально это тюрьма. В Канцелярии все в курсе. Хм... Я подумаю, что мы можем предпринять в данной ситуации.

— Я знала, что затишье не к добру! — Сангрия отдавала углём и серой. Обман чувств, но лейтенанта замутило.

— Отправляйся в Замок, — распорядилась Ника. — Изучи вопрос.

Ханна тотчас приподнялась, кивнув непривычно собранному Орлову. Вампир на жест не отреагировал, сосредоточенно прокручивая серьги в хряще левого уха. Смотрел подданный в стол, но, скорее всего, столешницы не видел.

— Подожди, — остановила подданную Королева.

«Князь» забил. Оборотни ревели. Странно, что стены бара не пошли трещинами.

— Сандро, ты сейчас куда? — мягко уточнила Ника.

Законник вопросительно покосился на притихшего кровососа. Адамс заметила этот быстрый, странный взгляд. И прищурилась, соображая.

— Павла собирался отвезти... а потом заняться вопросом.

— Хорошо, — Королева снова улыбнулась брату. — Не хотела говорить об этом в Замке, потому сейчас: мы не имеем права проиграть. Орлов, я прошу тебя собраться. Ханна, любовь моя, сосредоточься. Мы в состоянии войны, — напоминание было излишним. Адамс поджала губы. Орлик кивнул. Сорицио потупился, судя по ауре, испытывая неловкость. — По поводу смертного... Смените тактику, — продолжала Королева, выразительно косясь на присмиревших подданных. Адамс недовольно сморщила подрисованные брови. — Ваша не эффективна, — пояснила «Ника», верно интерпретировав мимолётный жест. — Его не запугивать нужно. Ему не нужно перекрывать кислород. Не тот тип.

Спорить Ханна и не собиралась. Хотя, на её взгляд, это был именно тот тип характера: паскудного, эгоцентричного, признающего лишь право силы и железобетонный авторитет. Смертному следовало бы указать место, сбить спесь... Но Королева думала иначе.

— Такие, как он, умирают за идею. За родную страну, справедливость, веру, — пояснила она веско. — Угрозы вызовут непредсказуемую реакцию. Совсем не ту, которая нужна... всем нам.

Звучало неправдоподобно, но Орлов неожиданно согласно усмехнулся. А Королева, видимо, решила больше ничего не объяснять:

— Дополнительные инерционные блоки на квартиру. Наблюдение не снимать. Контрольная группа: Денис, Вордан и Йоганс, — распорядилась Ника, подводя черту. Лейтенант старалась не выдавать недоумения. Павел просто равнодушно кивал. — Не нравится мне происходящее. Что-то скверное свивается вокруг... Я чувствую

[1] Влюблённые – это безумные. Лат.

[2] Овидий.

[3] «Я не понимаю, кем хочу быть вместо себя». «A Pain That I'm Used To», Depeche Mode

[4] «Вся эта суматоха удручает меня. Просто причини мне боль, к которой я привык. Мне не нужно верить во все твои мечты». «A Pain That I'm Used To», Depeche Mode

[5] «Только когда я теряю себя в ком-то еще,

Только в этот момент я обретаю себя...

И что-то прекрасное происходит внутри меня,

Что-то чувственное, наполненное огнем и тайной.

Я чувствую, будто загипнотизирован, будто парализован». Only when I lose myself. DepecheMode.

[6] «Нужно ли мне было оставить своё сердце На твоей ладони». Only When I Lose Myself, Depeche Mode.

[7] Суровый блюститель нравов. Лат. Ирон.

[8] Вечный покой даруй им, Господи.

[9] Эгосинтония — состояние полной гармонии с собой, принятия всех личных качеств, в том числе нестандартных, болезненных или патологичных.

[10] «Ненависть — это кислота, которая разъедает душу; всё равно — ненавидишь ли сам или испытываешь ненависть другого». Эрих Мария Ремарк.

[11] «Коготок увяз, всей птичке пропасть». «Власть тьмы», подзаголовок. Л.Н.Толстой