Часть 1. Глава 1.
Виктор, хлебнув из высокой керамической кружки остывшего, отчаянно горького кофе, черкнул ручкой в исполосованном схемами блокноте и раздражённо тряхнул гудящей головой: чернила заканчивались. За матовым стеклом в волнах седого тюля мерцал привычный морозный узор соцветий неспящего города, кружились в хаотичном танце случайные искры — пёстрая взвесь дождя и пыли, преломлявшая вечерние огни.
«В этом городе цвет, и свет фонарей, всё готовит на подвиг, на войну»... Bellum frigidum.
Вечное противостояние, неискоренимые противоречия, отравленные пляски застарелой вражды и жгучей ненависти на ломких белых костях невольных свидетелей, тех, что не успели пожечь или пожрать. И «тело — поддержка костру»...
Сквозь щель приоткрытой фрамуги в кухню ввинчивался выстуженный, сиплый голос улицы: шум развязок и сдавленный шёпот капель. Сквозняк пах пластиком пополам с осенней прелью.
«И станет осень под окном Ночами сторожить твой дом, — подумал борец мрачно, потянувшись за пачкой сигарет. Та оказалась пустой. — Она ворвётся без затей В мир наших комнатных страстей... С*ка-а».
Сбоку нервно, едва различимо вздрагивал холодильник. В квартире было так тихо, что Шириханов слышал, как шелестит в ванной душ, в кастрюле мерно выкипает вода и как тикают оставленные на столе у плиты соседские часы.
Tempus edax rerum. Всепожирающее и, что куда противнее, вкрадчиво неумолимое.
Выругавшись для успокоения души, Шерхан откинулся на спинку светлого дивана, с осуждением поглядев в сизый потолок. Подсветка заплетала причудливыми тенями глянцевую поверхность: косые, смазанные росчерки, будто штрихи от плоской кисти, измаравшей купоросом невинную белизну.
Кофеварка, укоризненно всхлипнув, отключилась. Днём борец почти забывал о её существовании и упрямо травился баночным кофе, чью ванильную, разбавленную горечь лишь отчасти заглушал едкий никотин. Виктор столько курил, что пришлось перенастроить стабилизаторы.
Картинка не складывалась. Шерхан не мог понять, за каким хр*ном кому-то — предположительно, Кацерману, так убедительно подпевавшему Томсэну в тот злополучный день — убивать детёныша влиятельного Судьи. Точнее, как это можно было устроить.
Пока выходило весьма банально: высокопоставленные отцы поцапались, детки, повязанные давним околоэротическим братством, их инициативу не поддержали. Вилли, питавший отдающую девиацией страсть к проституткам (пару раз стоившую последним жизни), видимо, доверял отбор оных проворному дружку. Очень может быть, не безвозмездно. Филарет даже на фото в личном деле выглядел материально заинтересованным.
Эдакий маслянистый сутенёрчик с расслабленным взглядом подчёркнуто скучных, по лисьи продолговатых глаз.
Потому-то встревоженный родитель Вильгельма, прознав про попойку непутёвого отпрыска, и прискакал к проклятому бару в надежде предотвратить очередной эпизод. Отмазывать чадо постфактум становилось всё затруднительнее.
Шириханов мрачно ощерился в испятнанный потолок: долбанная Четвёрка, с её преимущественным правом на любую гнусность. И всё это под соусом церковного благочестия.
Но каким боком в это уравнение прокрался Эдвардс?
В случайности борец не верил. Тем более, когда в деле оказывались замешаны одновременно и Корона, и Церковный Суд...
Сергей появился на светлой, тонко подкрашенной диодными лентами кухне практически бесшумно. Мокрые, едва подсушенные полотенцем волосы свисали на лоб потемневшими клиньями. Воронцов только вернулся с работы. Поставил воду с лаврушкой на плиту и ушёл мыться. За время водных процедур кастрюля почти выкипела, а кофе успел смолоться, свариться и остыть.
Парень обернулся с невозмутимым выражением лица:
— А давай я суп сделаю? — профессионально-равнодушно улыбаясь, предложил он.
— А что собирался готовить? — уточнил борец, зыркнув исподлобья.
Благоухавший на всю кухню косметической отдушкой Воронцов пожал плечами:
— Пасту.
— Забей на суп, достал уже... — отмахнулся Виктор.
«Супом» мозгоправ упрямо потчевал соседа несколько дней.
Было вкусно, но всё равно раздражало. Слишком откровенно подразумевало роли больного и заботливой сиделки.
Серёга снова пожал плечами, долил воды из нагревателя, вытащил коробку с макаронами и полез за сковородкой. Шириханов следил за соседом злым глазом, ожесточённо кусая сухие губы: неизменная уравновешенная благожелательность Воронцова всё больше напоминала глухой заслон. Идеальная стратегия для не желавшего осложнений психиатра, в принципе, заслуживала похвалы, но вместо этого бесила.
Ни тени больничного наваждения — Шириханов уже размышлял, не пригрезилось ли ему предложение перепихнуться под анальгетиками и бронебойными дозами «морфея». Qui vult decipi, decipiatur.
— Опять над Эдвардсом голову ломаешь? — уточнил Сергей, не поворачиваясь.
Белый свитер мягкими складками обтекал спину, клиньями собираясь над поясом светлых джинсов с контрастной строчкой. Парень критически осмотрел сковороду:
— Ты последний на ней жарил?
— Я, — фыркнул Виктор, припомнив злополучный приступ кулинарного вдохновения. — Тот самый ужин.
— А, — усмехнулся Воронцов. — Окей.
— Да чистая она...
Спорить блондин не стал — просто пустил воду в раковине и сполоснул заново. Шерхан скривился.
— Ты же говорил, что больше не полезешь в это дело, — невзначай заметил Воронцов, не оборачиваясь. Тактичный и ненавязчивый до оскомины.
— Больше — не полезу. Но и меньше тоже, — непримиримо тряхнул волосами борец. — Бесит меня...
— Я вижу, — согласился Сергей, аккуратно промокнув бумажными полотенцами несчастную сковороду, после чего, удовлетворённый, поставил, наконец, на плиту.
— Ц, блонди, — недовольно ощерился Шириханов. — Это, блин, моя работа... И, вообще, вопрос репутации! Всё равно делать нечего, пока до конца не поправлюсь.
— Если поправишься, — всё в той же тональности малозначительного светского трёпа отозвался Воронцов, вытащив продолговатую бутылку масла с выпуклым рисунком на стекле и тёмной, лаконичной этикеткой. Окропил дно сковородки, рассеянно полюбовавшись радужными лужицами. Обернулся через плечо. — Что, мало досталось?
Шириханов привычно вздёрнул верхнюю губу:
— Земную жизнь пройдя до половины, я вспомнил, что не выключил утюг...
При других обстоятельствах Серёга бы улыбнулся.
За несколько дней пребывания в Викторовой палате, Сергей узнал о работе соседа больше, чем за прошедшие три года. Во-первых, борца обхаживали вампиры. Вампиры Свиты, в приступах вдохновения напоминавшие самоходный радиоактивный пожар. Белокурая целительница с бесцветными глазами и алебастровым, совершенно неподвижным лицом, например, приходя, неизменно провоцировала перебои в работе мониторов. Так что вскоре персонал перестал реагировать, просто скорректировав параметры системы стабилизации.
Если бы не профессиональная привычка Воронцова, поддерживаемая медикаментозно, астральные карусели стоили бы мозгоправу мигрени и затяжной дисфории.
Во-вторых, Шириханов в приступе межпромедолового откровения, когда действие анальгетиков критически ослабевало, зарёкся снова совать нос в дела Судий. Дословно это звучало как: «Чтоб я ещё раз, бл*дь, полез в этот гадюшник, да х*ра с два».
В убеждённом отрицании Виктор пребывал приблизительно... хм... три последующих дня. Тогда в ответ на изощрённые заискивания не вылезавшей из палаты кудрявой вампирши он только требовал увеличить подачу препарата, а потом жаловался соседу в стиле: «я так сторчусь нафиг». Серёга, питавший аналогичные опасения, только удручённо кивал.
Сам Воронцов столкнулся с дамочкой лишь однажды.
Рассерженная упырица как раз уходила, а Серёга приехал с работы с коробкой контрабандной пиццы и записью какого-то зубодробительного боевика Тринадцатой параллели, как выяснилось, горячо и нежно любимого борцом.
Найти затребованное кино оказалось совсем не так трудно, как сперва вообразил мозгоправ.
Копии распространялись почти легально на тематических сайтах и ресурсах для сентиментальных экспатов.
Сергей, успевший заскочить по пути к Вальгарду, безмятежным кивком поприветствовал мрачного гемоглобинозависимого, стерегущего порог, и открыл дверь, чуть не налетев на подданную.
Встреча вышла краткой, но запоминающейся.
Вампирша, вопреки проискам здравого смысла и банальной этике покуривая тонкую сигарету в длинном мундштуке, презрительно оглядела поздоровавшегося мозгоправа. Обернулась через плечо на Шириханова, с книгой Нового Завета восседавшего на койке эдаким небритым садху в серых трениках, и так фыркнула, что не по себе сделалось даже привычному к выходкам пациентов Воронцову. До комка в горле не по себе.
По возвращении домой Виктор резко сменил гнев на милость, оккупировал кухню, где который день кряду что-то напряжённо чертил и раскладывал на столе, непрерывно курил и пил остывший, дрянной кофе, упрямо переливаемый в кружки из жестяных банок. Ни на сдержанные увещевания соседа, ни на кофеварку он внимания не обращал.
Отвлекали Шерхана только выпуски новостей, которые тот уходил смотреть в зал.
Третью штормило. В «Алексах» вышла скабрезная, наделавшая жуткого шуму статья-разоблачение, где среди прочего спущенные с поводков острословы умудрились подковырнуть не только Синедрион, но и заодно всю правоприменительную систему Совета, раскопав и обнародовав подноготную убитого злосчастным Эдвардсом судейского сынка.
Неоднократно безнаказанный садист-извращенец, покрываемый влиятельным отцом, взбесил общественность чрезвычайно.
Сюда же приплели и избиение Шириханова, как обычно «A&A» выставляемого гарантией безопасности в рамках парадигмы «новых лиц».
Реакция рикошетила шрапнелью: субвиды и представители Круга требовали расследования и глобальных чисток, Синедрион громогласно проклинал всех и каждого, Кратосы затеяли чуть не новый крестовый поход «в защиту человеческих прав и свобод», а колдуны вопияли о справедливости.
Шерхан, кусая фильтр очередной полулегальной самокрутки, цедил ругательства с едким дымом.
Физиономия благополучно зарубцовывалась лишь стараниями упырьих специалистов, и мозгоправ предпочитал не думать, чем обернулся бы инцидент, прояви Корона меньше участия. А ещё пытался игнорировать поганое ощущение купли-продажи.
Виктор злился, понимая, ради чего стараются кровососы и чего ждут в ответ. А пуще того, осознавая, что не сможет их послать. Серёга тоже злился, но молчал.
Пока молчал.
Кроме того, были звонки, самые невинные из которых — от статутских корешей.
Всеслав регулярно проверял боевой дух товарища, начальство жаждало пояснений. Упыриха — неизменно издевательски-елейно именуемая Шерханом «мадемуазель» и «мисс Адамс» — теребила насчёт дела. Виктор, не выходивший пока из дома и бледный, как сама смерть, просто бесился.
Бесился, ибо получалась полная ахинея. Какой-то вялый абсурд, окутанный недомолвками.
По приезде домой Шириханов заказал через электронную библиотеку Архива КСС актуальное пособие по боевой магии, заодно залез в цифровой сегмент книгохранилища Большой Библиотеки Совета, отдел «Колдовство», подотдел «Неспецифические Заклинания». Там он и нашёл пресловутую «Формулу Гольбэрони» — заурядное заклятие, широко пользуемое колдунами в уличных драках.
Ничего похожего на смертоносность в эффектах и близко не значилось.
Виктор отчего-то совсем не удивился.
Пьяного Эдвардса, успевшего заправиться палёным «белым стеблем», распространявшимся в «Убежище» из-под полы, намеренно спровоцировали на конфликт — раз. После чего ушлый Кацерманов отпрыск удрал в закат, что, разумеется, попахивало — два. Отправить двоих полудурков на тот свет посредством «формулы» колдуну не удалось бы при всём желании — три. Доказать это — нереально. Четыре. Но... Vivere militare est.
Скотт был крепким парнем, пусть и не слишком впечатляющей конституции — в качалке не филонил, да и показатели для требований ГПК соответствовали норме. По части ворожбы тоже не отставал — как-никак призёр нескольких чемпионатов Семёрки. Такой вряд ли что-то напутал бы в заклинаниях, да ещё и в обычной потасовке с позолоченными олухами.
Черепно-мозговая околевшего-таки ко всеобщему недоумению Стив-Роя вызывала всё большие сомнения.
Особенно, в свете учуянного Ханной в подворотне. Скотта тоже били железным прутом по ногам. Допустим, не рассчитавший сил или попросту в запале драки не разглядевший, кого лупит, Филарет Кацерман ненароком приложил собственного дружка и, испугавшись последствий, скрылся в пределах Четверичной Вотчины. К тому же, судейская тачка, поджидавшая напротив клуба, должна была его впечатлить, особенно если полудурок действительно снабжал корефана девочками.
Непосредственно в «Asylum» рядовые проститутки не промышляли, вытесненные в процессе конкурентной борьбы прелестницами классом повыше. А вот в его окрестностях...
Пришедший в себя после допросов Синедриона вышибала Вольфрам трижды уточнил, звонит ли борец с защищённого рабочего, наотрез отказался от любых протоколов, и только после этого рассказал, что тачка с крылатыми крестами приехала ещё до боевых действий, аккурат по пятам за шумной троицей. Мол, мужик как раз выходил покурить на Красную.
«Покурить» Виктор расшифровал без пояснений — Вольф тоже приглядывал девицу на ночь, почему и заметил серебристое лихо, притормозившее за углом.
«И главная новость, как обычно, одна — Это только пять букв — война».
Мозаика собиралась беспорядочная, связную картину происшествия, особенно для дотошных специалистов Совета, мало напоминавшая, но удручающая. Провальный corpus delicti.
Виктор, всё это время рассеянно соображавший, где бы раздобыть курево, обнаружил за ухом предусмотрительную никотиновую заначку, прикурил и, бросив зажигалку на бумаги, осторожно потянулся.
Натужный хруст позвоночника и боль в рёбрах злили даже больше зудящего, рваными лоскутами сраставшегося лица. Всё ещё неприглядного, несмотря на старания бесцветной кровососки.
Борец затянулся, рассеянно взъерошив шевелюру, поправил повязку на глазу. Доказать бы применение «Формулы» и перевести придурка в общую тюрьму Статута...
Сердито пуская лиловый дым к потолку, Шириханов вздохнул. «И я бессилен что-то сделать, что-нибудь изменить». Какое же гадостное чувство...
Серёга, игнорируя трагическое сопение борца, что-то химичил над сковородкой. Пахло разогретыми специями. На доске стоял в контейнере розоватый с прожилками фарш.
После возвращения Шерхана из больницы мозгоправ держался очень спокойно, добродушно и насмешливо, непринуждённо выстроив комфортную для обоих дистанцию.
При других обстоятельствах Виктор бы оценил и проникся настроением. Перламутровым, умиротворявшим покоем. Студёным, как вода в канале Свободы посреди зимы. Ртутная капель, неумолимо ускользавшая сквозь пальцы.
Задумчиво поглядев в соседскую спину, невзначай очерченную складками тонкого свитера, Виктор усмехнулся и затушил окурок в переполненной пепельнице. Машинально смахнул случайную седую пыль, упавшую с ее бортика.
Нлошник прикидывался какой-то помесью сиделки и повара, старательно пичкая борца на удивление хорошо приготовленной домашней едой. Иронично щурил серые глаза и неуловимо улыбался. Выглядело всё это крайне странно. Вот как теперь.
Экспатриант, неожиданно легко адаптировавшийся в чужом мире.
Как сказал некто условно разумный:«тому, кто знает, как упорядочить свою жизнь, будет уютно даже в аду», — что Воронцов и доказал личным примером.
Тем не менее, под ложечкой томительно засосало. Увлечённый клятым ребусом, после больницы, где дело спасали питательные капельницы, Виктор ел неохотно. Организм плохо справлялся с химически понукаемой регенерацией, отсутствием привычных ежедневных тренировок, вынужденной изоляцией, абсолютным физическим покоем и предсказуемым интеллектуальным штормом. Сраставшиеся рёбра влияли как на ограничение в движениях, так и на самочувствие в целом.
Короче, аппетита не было.
Отправив фарш на сковородку, Воронцов проверил кастрюлю с макаронами.
Идеально прямая спина, расправленные плечи, гармошкой заминающиеся светлые джинсы — эдакий вышколенный юнкерок при исполнении.
Опираясь о столешницу двумя руками, Виктор поднялся с дивана, неторопливо, вразвалочку пересёк кухню и завис у Серёги за спиной, наблюдая за неожиданно ловкими манипуляциями. Шмыгнул носом, размышляя, какой из ароматов интереснее — пряной стряпни или свежевымытых волос неизменно опрятного мозгоправа.
— Чего вынюхиваешь? — хмыкнул блондин негромко, игнорируя очевидное нарушение личного пространства — борец стоял вплотную, и эта фантомная близость сковывала больше, чем реальный контакт.
— А чё ты в фарш добавил? — поинтересовался Шириханов, не подумав шевелиться. — Рецепт, случайно, не с форума «Ведьминские яды для начинающих»?
— Ну так, — парень поправил стеклянную крышку над сковородкой. — Приворотное зелье готовлю. Образец ДНК не одолжишь?
— Мне туда плюнуть, что ли? Или подрочить? — развеселился Виктор, покосившись на невозмутимо прикрывшего веки соседа.
— Только попробуй, — откликнулся Воронцов, мягко, но решительно отстранив локтем почти навалившегося ему на спину борца. — На голову вылью.
Угроза подействовала — Шерхан надолго замолчал.
Хотя с места почти не сдвинулся.
В какой-то момент мозгоправ даже иронично заподозрил каталепсию, но Виктор —Furor Teutonicus во плоти — явно не имел к ней склонности.
Внезапный ступор борца Сергею не мешал, отчего и остался проигнорированным.
Шириханов смотрел, выжидающе прищурив всё ещё припухший, красноватый глаз. И рассеянно грыз треснувшую губу, как будто в замешательстве или глубоком раздумье.
Сосредоточенное выражение придавало скуластому, нахальному лицу былинного благородства — привычно самодовольного, но не свойственного Шерхану, предпочитавшему излучать шальное, бандитское очарование.
Посолив мясо, Воронцов забросил в блендер помидоры с базиликом, залил смесью фарш, механически перемешал и, добавив нашинкованную зелень, удовлетворённо накрыл крышкой.
Терпкий кухонный запах почти перебивал никотиновые воскурения и призрачный отзвук неискоренимого Ширихановского парфюма, стойкого, как человеческие заблуждения.
— Хм, Серый, — вдруг ожил борец, задумчиво пощипывая щетину на подбородке. — А ты бы смог? Реально бы на меня это вылил? — уточнил он негромко.
— Ты придурок? — хмыкнул рассеянно Серёга, собирая орудия кулинарного труда, и мельком покосился через плечо. — Хотя, если бы ты плюнул в пасту...
— Офигеть, — решил Виктор, неопределённо ухмыльнувшись. — Добрая блондиночка...
— Вить, чего ты хочешь? — улыбнулся мозгоправ, натянув на физиономию выражение непроницаемой благожелательности.
— М, надо подумать... — пожал плечами неожиданно вдохновившийся борец.
И подступил вплотную, крепко обхватив парня поперёк грудной клетки крест-накрест. Так, что тугие предплечья придавили страховочной скобой.
— А давай я к тебе попристаю? — риторически предложил он, вцепившись в шелковистый ворот мягкого свитера.
Серёга не пошевелился. Только слегка наклонил голову да вздрогнул от неожиданности.
— Слышь, Серый, — пробормотал Шерхан, прижавшись лицом к влажному, остро пахнущему шампунем затылку. Худощавый мозгоправ, будто окаменевший в соседских руках, всё больше напоминал манекен или обломок колонны. — А чего ты такой заботливый?
— А сам как думаешь? — усмехнулся неподвижный Воронцов, осторожно накрыв свободной ладонью руки Шерхана на своей груди. Ритм сердцебиения, сбившись, неумолимо ускорялся.
— О как, — тихо засмеялся Виктор, касаясь заживающим ртом волос и бледной, неожиданно нежной кожи, обтянувшей напрягшиеся мышцы шеи.
Боли от соприкосновения почти не было, зато чувствительность губ притупилась. Рубцующаяся плоть на ощупь, скорее всего, напоминала наждак. Парень машинально наклонил голову, отстраняясь. Поёжился, но выворачиваться не спешил, прислушиваясь к телесным впечатлениям.
— Ну, может, тогда... ты мне отсосëшь? — предложил Шерхан с тихим, плотоядным смешком.
— Может, это ты мне отсосëшь? — фыркнул мозгоправ, покосившись через плечо.
Тёмная бровь изогнулась саркастичной дугой. Выглядел блондин насмешливым и аппетитным.
Шириханов ткнулся носом соседу за ухо, продолжая утробно посмеиваться.
Захват на вороте разжался, ладони сползли ниже, мягко, но настойчиво прижимаясь сквозь тонкие складки свитера. Сергей незаметно прикусил угол рта, намеренно удлиняя выдохи. В голове злорадным эхом промелькнуло полузабытое: «I think I'm drowning Asphyxiated I wanna break this spell That you've created» — отчего стало одновременно жутко и томительно, удручающе хорошо.
Шевелиться не хотелось вовсе.
Разве что откинуться назад, запрокинуть голову и стиснуть назойливые ладони Шерхана на животе, прижимая теснее. Дичь, подумал Сергей, оценив эпитеты и отчётливость мгновенных образов, атаковавших мозг.
— Ну, может, и так, — глухо пробормотал борец ему в шею. Воронцов едва касался пальцами его правого запястья. И подчёркнуто безобидный жест будоражил воображение. — «Слаще искушения нету ничего»...
— Вить, — позвал Серёга, невзначай уклоняясь, — подожди...
— Чего ждать, сладкий? — пробуя бледную мочку губами, хрипло откликнулся Шерхан.
Захват крепчал.
Виктор откровенно прижимался к спине соседа, подчёркнуто чувственно и недвусмысленно, слегка покачиваясь, будто убаюкивал. Во всяком случае, изнутри ощущалось именно так. Сергей прикрыл глаза, намеренно успокаиваясь.
— Сладкий? — рассеянно переспросил он, опуская руки на столешницу.
Нож в правой приглушённо щёлкнул по разделочной доске. «Now that you know I'm trapped Sense of elation». Борец прекрасно знал, что делает. Тонко чувствовал реакцию и верно расшифровывал оцепенение. И да, откровенно наслаждался производимым эффектом. Самое жуткое, не только эротическим.
— Пахнешь вкусно, — ухмыльнулся Шерхан над ухом.
Его ладонь медленно сползла по животу и вцепилась в пояс джинсов сквозь свитер. Серёга машинально придержал соседское запястье, но стало только хуже.
Пульс зашкаливал у обоих.
Шириханов снова потёрся лицом о соседскую шею, намеренно цепляя кожу губами.
— Вить... Не приставай к человеку с большим ножом, — посоветовал мозгоправ вкрадчиво.
Ритм сердцебиения упрямо не желал успокаиваться, хотя Воронцов дышал нарочито ровно, растягивая выдохи. «И вдруг нам становится страшно что-то менять».
С момента исчезновения борца стереосистема в зале пару раз порадовала Сергея избранными композициями. Парень мало прислушивался, но одна песня отчего-то особенно остро запомнилась. И теперь с ехидной услужливостью навязчиво вертелась в голове, требуя пресловутых «перемен». И плевать, что «вечно живой» мёртвый музыкант имел в виду совсем другое.
— Я борец, блонди, — напомнил Виктор, неторопливо покусывая мочку.
Уши и без того откровенно горели. Воронцову, вообще, казалось, что кожа давно должна была расплавиться свечкой на открытом огне.
— А я — человек с большим ножом, — отозвался Серёга, упрямо игнорируя едкий дурман.
Соседская ладонь в области паха изысканности слога не способствовала. Как и остроумию, и, если на то пошло, ясности мысли в целом.
Парень машинально потянулся к плите, отключив поверхность. Amantes sunt amentes. И, если верить римскому любителю изящной поэтической эротики, этот сорт безумия медикаментозной терапии не поддавался. Впрочем, были иные варианты...
— Звучит волнующе, — приглушённо улыбнулся Шириханов, настойчиво комкая пальцами свитер. — Я б тебя трахнул, человек с большим ножом...
— Ты ж говорил, что натурал, — напомнил Воронцов, погладив напряжённое соседское предплечье, уверенно перехватившее поперёк живота.
Вспоминать латинских классиков оказалось неплохой идеей. В голове чуть просветлело, дурман если не развеялся, то слегка порядел.
— Ты тоже, блонди, — коротко хохотнул борец. — А потом целоваться полез и кофту мою спёр. — Серёга против воли тоже рассмеялся. В пересказе Шерхана звучало забавно, куда веселее, чем переживалось. — Серый, — продолжил Виктор негромко, поставленным, бархатным шёпотом, странно диссонировавшим с его обычным сердитым басом, — нас обоих это заводит.
— Сочувствую, — кивнул Воронцов, отодвигаясь. — Пусти.
Шерхан, как ни странно, отлип тут же. И даже посторонился, задумчиво улыбаясь.
— Нужно со спагетти закончить и овощи из холодильника достать... — зачем-то пояснил Серёга, отвернувшись.
Шириханов порыскал по карманам шорт в поисках сигарет и закономерно оных не обнаружил, поскольку умудрился скурить уже полторы пачки. Так что лишь разочарованно потянулся:
— И что там за овощи? — уточнил он с привычной саркастической гримасой на подвижном, заштопанном шрамами лице. — Что тебя с полпути в койку выдернули... Корень мандрагоры? Репа с перекрёстка шести дорог?
— Я на шоссе не побираюсь, — отозвался Воронцов, «койку» намеренно проигнорировав.
Слил воду со спагетти, достал сливочное масло. Виктор молча наблюдал, прислонившись бедром к краю разделочного стола. Кареглазый прищур тлел искрой смутного подозрения и нравился мозгоправу всё меньше. Раскладывая пасту, Серёга вопросительно вздёрнул брови.
— Вить, салат будешь?
— Так порежь, — бросил борец, уже совсем мрачно уставившись в пол. И простоял с отсутствующим видом, рассеянно теребя заросший подбородок, ещё секунд тридцать.
— Ушёл в себя, вернусь не скоро? — участливо хмыкнул Воронцов, мягко оттеснив соседа от стола. — Опять Эдвардс?
— Угу, — рассеянно, кажется, толком и не услышав, буркнул Шириханов.
— Не моё дело, конечно... но... Ad res portandas asini vocitantur ad aulam.
— Что-то про ослов, — поморщился Шерхан.
Серёга кивнул, смахнув со лба высохшие в беспорядке волосы:
— Именно. Про ослов, которых зовут таскать тяжести. — Виктор неприязненно оскалился. — Политика «чистых рук», практикуемая Короной, всем давно известна и понятна, только они играют в дурачков. А ты и рад им подыграть.
— Знаю, — рявкнул-таки Шерхан и, оглядевшись по сторонам, решительно вышел.
Минут через пять, когда Сергей уже заканчивал сервировку, борец зашумел в коридоре: опрокинул бутылки, выругался, чем-то глухо треснул об пол. Чуя неладное, мозгоправ выглянул из-за косяка, удачно застав момент, когда, проникновенно матерясь, сосед пытался, не нагибаясь, влезть в зашнурованные ботинки.
— Это что за цирк? — насторожился Воронцов.
— В магазин выйду. Ручку куплю. И сигарет, — хмуро отчитался Шириханов, не поднимая глаз.
И, плюнув, с раздражённым рычанием опустился на корточки.
Борец успел напялить куртку прямо на футболку, даже не подумав сменить лёгкие оливковые шорты-карго на более уместные для промозглого осеннего вечера штаны, и теперь сердито надевал бронированные башмаки, кривясь и морщась, будто гвозди в плоть заколачивал.
— Ручка и у меня есть, — отрезал Серёга, подходя. — Сигарет — целый блок в зале. И... ты в шортах, Виктор.
— Сергей! — передразнил тот язвительно. — Всё же решил изобразить сварливую жену?
— Слушай, ты, непокорённая ошибка природы, — процедил мозгоправ, тоже мрачнея. — Совсем обалдел? Тебе по-хорошему вообще лежать надо. Куда ты намылился? — и легонько пихнул борца голенью в бедро.
Шириханов, едва не потеряв равновесие, ссутулил плечи и угрожающе зыркнул через плечо:
— Серый, ты меня пнул щас?
— Ускорение придал, — покивал тот невозмутимо, — чтоб веселее шлось. Куда ты опять, блин, лезешь?
— Ты мне что, брат старший? — рассмеялся Шириханов, выпрямляясь и ожидаемо набычиваясь. — Моё, бл*дь, дело!
— Твоё дело было, когда ты в Синедрион попёрся, — отрезал Воронцов холодно, встречая раскалённый, бешеный взгляд борца. — А сейчас это — моя ответственность.
— Да что ты меня лечишь?! — рявкнул борец, враждебно скалясь. — Нлошник! Окстись! Мы просто соседи!
— Соседи? — иронично уточнил Сергей, дёрнув бровями. И навис вплотную, руками распирая фактурные от штукатурки стены, точно собирался обрушить дом. — Соседи мы, да, бл*дь? Так это называется, по-твоему?
— А ты новое слово придумал? — пуще прежнего ощерился Шерхан, безобразно ухмыляясь. — Поделись?
Воронцов не поделился.
Вместо этого, опустив руки, пристально посмотрел Виктору в глаз. Шириханов продолжал буравить соседа вызывающим взглядом, но к вызову теперь примешивался всё более очевидный интерес. Сергей понимал, что борец его провоцирует.
На скандал, секс или оплеуху. На действие.
И хмыкнул, движением головы отбросив волосы со лба:
— Земляки.
Шириханов сморгнул. Поправил чёрную повязку, прикрывавшую пустую глазницу. Нахмурился. Но белобрысый Нлошник уже отвернулся и даже успел вернуться на кухню.
Мелодично зазвенела посуда, на плите что-то всхлипнуло. Не разуваясь, борец прошёл к столу и сел, мрачно косясь на равнодушно расставлявшего тарелки Сергея.
— Всё готово, — отчитался тот с фирменной улыбкой добрейшей души Бабушки-Яги.
Паста пахла — и даже выглядела — отлично. Шерхан взял вилку, поворошил в тарелке и, ругаясь сквозь зубы, в сердцах швырнул её, разумеется, испачкав стол соусом.
— Ты каменный, что ли? — вызверился борец, в упор уставившись на скрестившего руки на груди соседа. — Звездец, как робот запрограммированный!
— Иди, гуляй, — хмыкнул Воронцов, присаживаясь в кресло напротив. — Морг работает круглосуточно.
— С*ка...
— Вить. Продышись, а? Скучно тебе?
Взвешенная рассудительность раздражала страшно. Но Виктор отчего-то вдруг, и правда, успокоился. Серые глаза смотрели внимательно и... без подвоха.
— Отдыхать не пробовал? — продолжил блондин, бросив салфетку рядом с бурыми пятнами, оставленными вилкой. Шириханов машинально вытер стол, всё ещё сердито сопя. — Почитай книжку, посмотри кино. В стабилизаторах поройся — барахлить начали... Или, в конце концов, бутылки собери уже по квартире. Мало дел? Тебе обязательно мир спасать?
— Принцесс, — поправил Виктор, угрюмо усмехаясь.
— Чего? — Сергей, аккуратно наматывавший спагетти, вопросительно вскинул брови.
— Принцесс спасать, — теперь борец откровенно расхохотался. — Эдвардс — Рапунцель. В башне. С*чка вампирская, блин!
— Э-э-э, — забеспокоился мозгоправ, непонимающе хмурясь. — Витя...
— Хитрая же! За дёшево купила, мать её. Я идиот! Кромешный.
— Так, стоп, — велел Воронцов, отложив прибор, и сосредоточенно поджал губы. — Ценное наблюдение, но так мы далеко зайдём. Успокойся и объясни своё озарение.
— А тут и объяснять нечего. Серёжка, я идиот... сказочный!
Шириханов смеялся, скаля белые зубы, но во взгляде горела опасная злоба. Холодная, как могильная яма, которой и грозила обидчику.
В конце концов борец даже вскочил на ноги, звучно шмякнув по столу кулаками.
— Это не судейская разборка. Я же сам — изначально! — сам так сказал! Эдвардс нужен Короне и Кацерману, принцесса грёбаная. Упырям выгоден раскол, а Кац устранил конкурента и спелся с Духовенством! А меня ради этой принцессы в расход пустили. Потому что Корона не может вмешаться официально! А вот если впряжётся смертный!.. Они хотели, чтобы меня избили в Синерионе. Сапиенса и гражданина КС. Ты ж прав, Серый. «Чистые руки»!
— Стоять! — дёрнулся следом Сергей, перехватив соседа за локоть, и чуть не силой усадил обратно. — Что за фигня, Шириханов? Продышись сперва. А лучше — поешь спокойно. Успеешь всех послать и после.
— Угу... — Виктор слегка угомонился.
Странная вспышка Воронцову очень не понравилась, потому парень предпочёл прежде времени не расслабляться. Спокойствие Шерхана было столь же обманчиво, как золотистая поверхность зыбучих песков. И грозило схожими неприятностями.
— Чёрт. Да. Куда это я? — борец фыркнул. И, забрав вилку, вернулся к изучению содержимого тарелки.
Сергей смотрел на помятую физиономию, склонившуюся над столом, и хмурил брови, не в силах справиться с дебильным впечатлением, наводнившим мозг цитатами.
Amor caecus. Хоть это и не любовь вовсе.
«Новое слово». Очень может быть. Воронцов хорошо знал это слово, но брякнул первое попавшееся. «Трудно найти слова, когда действительно есть, что сказать», — вспомнил парень, рассеянно прикусив угол рта.
Слова, слова, слова... Целая стая вербальных маркеров, упрямо разлетавшаяся из-под метафорических рук.
Мысль, удивительно ясно, с мрачной беспощадностью выраженная Ремарком, тлела и жгла вываленными за шиворот углями.
Предложить борцу fellatio оказалось куда проще, чем признать очевидное. Потому, хотя бы, что это очевидное Шерхану нафиг не сдалось.
«I'll be fine I'll be waiting patiently».
Виктор выглядел живописно: всклокоченный, одноглазый, дикий. Романтика, ещё и густо подперченная буйными озарениями. Невольно вспомнился вопрос чешуйчатой Соттэрмэль, заданный в тот злополучный день, когда мозгоправа занесло в больницу.
Изменения.
«Перемен требуют наши сердца».
Этот полудурок был не просто переменой, он больше напоминал анклав Хаоса в мире живых. И после недавних сентенций про «Рапунцель», буйно помешанный анклав на пороге онейроида.
И всё же... «обоих это заводит». Не сообразил бы только умственно отсталый. «Pain will youre turn it I'll say it again — pain».
Шириханов на секунду поднял подбитый глаз от тарелки, мимоходом зацепившись за напряжённый взгляд соседа, сидевшего напротив с непроницаемым лицом, отвернулся. И через секунду уставился уже всерьёз:
— Чего? — буркнул борец неприветливо.
— Ничего, — Серёга мягко улыбнулся, продолжая смотреть.
— Не сверли, — велел Виктор, передёрнув плечами. — Бесит.
— Когда это ты таким чувствительным стал?
Насмешка была едва ощутимой, но борец предсказуемо озлился:
— Когда сосед к гей-сообществу примкнул, — огрызнулся он.
— Примкнул, как же, — рассмеялся Воронцов, мысленно констатировав несвоевременную кончину аппетита. Выбросил недоеденную пасту и загрузил посуду в машинку. — Разве что по твоей протекции взяли.
— Не прибедняйся, блонди, — Виктор отставил пустую тарелку. И встал из-за стола. — Спасибо за ужин.
В коридоре крепко пахло пряностями и шампунем. Скинув ботинки, Шириханов сполоснул в ванной лицо и убрёл в комнату, ведя пальцами по прохладной шероховатости стены. Сергей выключил верхний свет на кухне. Только подсветка тлела синевой.
В коридоре окончательно стемнело.
Вампирская дрянь дни напролёт гнула своё, обрабатывая борца. «Принцесса». Тщеславие — и тщательно скрываемое от посторонних глаз сострадание — сыграло с Ширихановым злую шутку.
Молва не лжёт: зубастые гады чуют не только химический состав крови, они как-то считывают по нему и души людей, будто видят насквозь. И умеют невзначай к делу приспособить.
Виктор стоял на пороге, бесцельно обозревая изъеденное тенями пространство.
На матрасах, укрытых графитовыми простынями, валялось скомканное чёрное полотенце и несколько помятых, экранировавших фантомной белизной, листов бумаги. Книги затерялись среди случайных тряпок на полу.
Острый синий луч, пробиваясь сквозь щель в чёрном блэкауте, заигрывал с зеркальными шариками под потолком.
Шириханов закусил губу.
«От недостатка уважения к себе происходит столько же пороков, сколько и от излишнего к себе уважения».
Разгильдяй. Даже армейка не перевоспитала.
Эта комната мало отличалась от всех прошлых временных пристанищ. Разве что, подороже.
Запах пасты и шампуня преследовал борца. Острый, горячий вкус грел гортань. И щипал толком не зажившие губы.
Воронцов умудрялся готовить именно так, как нравилось Виктору. Да и в целом...
Развернувшись, Шерхан сделал несколько шагов в направлении гостиной. И наткнулся на вышедшего из зала соседа. Парень держал в одной руке очередную книгу в лаконичной обложке, в другой — телефон. То, что Шириханов принял за телевизор, оказалось разговором. Подозрительно побледневший Серёга, опустив трубку, едва слышно выругался.
— Ты чего тут караулишь? — уточнил он тихо, кажется, испугавшись.
— Подружка? — насмешливо кивнул вниз Виктор.
— А тебе чего? — не понял мозгоправ.
— Ничего, — огрызнулся Шерхан.
Развернулся и вернулся восвояси. Но, уже оказавшись в комнате и прикрыв дверь, остановился у косяка, прислушиваясь.
Реакция соседа выглядела слишком интригующе.
Так что борец, чуя подвох, решил послушать продолжение.
Воронцов топтался на том месте, где его застал Виктор — у полупрозрачной раздвижной двери в гостиную. И что-то тихо бубнил. Даже при отменном, профессионально откалиброванном слухе, борец не мог ничего толком разобрать.
Бесшумно хлопнув ладонью по косяку, Шириханов пару раз пнул для проформы грушу, скривился от боли в боку и сел на край матраса.
Из зала донёсся раздражённый голос Воронцова. Парень не уследил за интонациями, получилось явно громче, чем он ожидал.
— Это не рационально! Он физически намного сильнее! И, вполне вероятно, просто психопат!.. Потому что они все — психопаты, профессия обязывает. Машины для убийств.
Виктор озадаченно фыркнул, склонив набок всклокоченную башку. На лице медленно распускалась мрачная усмешка.
«Какая прелесть. Интересно, а о ком это блондиночка изволит трындеть и с кем?» — подумал борец ядовито, машинально подобрав с пола один из затерявшихся среди тряпок ножей. И поднялся на ноги, отпихнув подвернувшиеся на дороге джинсы.
Неторопливо, всё ещё прислушиваясь, снова подошёл к двери.
Воронцов опять стоял в коридоре. Метрах в трёх от него.
— Так, стоп. Если это необходимо, лучше я... хоть и считаю, что это дурацкая идея.
Шерхан закусил губу, в раздумьях поигрывая выщелкнутым лезвием. Рассеянно подтянул шорты. И бесшумно, крайне осторожно, приоткрыл дверь.
— Потому что это — преступление... Ага... Только мы — просто соседи.
Серёга выругался, продолжая пялиться в противоположную сторону. Скользящей поступи борца он явно не услышал.
— И что, убивать его теперь?..
Действительно, мрачно подумал Шириханов. И прыгнул на призрачно-белёсого в заиндевелых сумерках парня.
***
Музыка ритмично выдалбливала мозг косыми синкопами. Прожекторы жгли сетчатку, а синтетическая дымная вонь, сплетаясь с обрывками парфюмерных композиций — душила.
Сава сидел на высоком стуле у барной стойки, задумчиво помешивая витой трубочкой цветной коктейль. Пить особо не хотелось, но кипящий разум требовал разрядки. Возможно, уже даже не алкогольной.
Статья произвела эффект шального фугаса, угодившего в цистерну ассенизатора.
Замарало всех.
Алекс был в восторге, его осмотрительная, чуть менее кровожадная партнёрша — под впечатлением. Сава, до последнего не веривший, что материал пропустят в печать — просто в шоке.
Которую Фред и выразил в четырёх ёмких, предельно ярких выражениях.
Историю, получившуюся в итоге, вполне можно было синхронно номинировать как на премию «самое смелое журналистское расследование», так и на «фэйк года».
Радужная пиньята лопнула фонтаном едких нечистот и широко обсуждалась в сети, а то и в изданиях-конкурентах.
А уж что творилось в Совете, Павсаний предпочитал и вовсе не слушать. Кратосы вцепились в кейс измордованного борца голодными клещами. Несмотря на намеренную мимолётность упоминания. Наивно было предполагать иное: смертного выбрали для «Новых лиц» с тонким расчётом, и расправа над ним, учинённая в стенах Церковного Суда, аукнулась предсказуемым скандалом.
Алекс на радостях выдала сочинителям по целых три выходных дня. И Фред, в драбадан бухой, уже отплясывал неподалёку, оглашая просторы шумного «Allure» истерическими выкриками и демоническим гоготом. Похожий в своей яркой маечке и флуоресцентных браслетах на перевозбуждённую тропическую пташку.
Павсаний грустил над очередным коктейлем, предвкушая возвращение депрессии.
Сделал дело жизни — умри. А где его, это чёртово дело, взять?!
Стэнни, малолетний практикант-оборотень, напросившийся составить кампанию пустившимся в загул коллегам, посапывал рядом, улетев с первого десятка, как настоящая леди.
— Господин Павсаний? — голос, а вернее интонации, с которыми этот голос вкрадчиво к журналисту обращался, мгновенно его насторожили. В довершение малоприятного эффекта на плечо журналиста легла тяжёлая ладонь. Выразительно так опустилась, увесисто; впечатав в барный стул на манер заводского пресса.
— А-а?.. — разворачиваясь, подчёркнуто вежливо откликнулся привычный к разному Сава.
В торец прилетело моментально. Без объяснений, коротко и метко.
Сава, ткнувшись носом в ладони, сдавленно выругался, чувствуя, что сползает со стула. И явно не без посторонней помощи.
Стэн хищно всхрюкнул во сне и шумно почесал грудь когтистой лапкой, опрокинув дутый стакан. Павсаний заозирался по залу в поисках Фреда, но снова огрёб тычка под рёбра и послушно согнулся, бессмысленно замотав мелированной чёлкой.
Пестрая свистопляска танцпола уже растаяла за VIP-зоной. Журналиста тащили через неосвещённый коридор.
«Вот так двинут по физиономии и утянут в тёмный уголок, а там и поминай, как звали», — успел подумать, хлюпая разбитым носом, Сава, прежде чем его, пинком отворив зашитую листовым железом дверь, втолкнули на складское помещение. Плохо освещённый мутно-зелёным, пыльный бетонный мешок с полупустыми стеллажами, местами затянутыми брезентом.
Центр склада был предусмотрительно расчищен.
Сава заранее застонал.
От подломившего колени пинка журналист упал на четвереньки, ещё успев разглядеть тёмные силуэты. Единственная лампа свисала с потолка на длинной цепи, охватывая узкий кружок на пепельном, грязном полу.
Мордовороты в чёрном, стоявшие у больших деревянных ящиков, безмолвно переглядывались. Ещё двое верзил, загородивших пути к отступлению, мрачно кивали.
— Он?
— Да.
— Хорошо.
Силуэты почти не двигались, но ужас нагоняли смертельный. Сава хребтом чуял дыхание подкравшегося из пыльных недр подсобки Таната. И испарения Ахерона бисеринками пота на побелевшем предательски лице.
— Что же вы, господин Павсаний, так жанром не брезгуете? Прямо скажем, не литературно получилось — пасквиль и инсинуация, где оговорили невиновного, безосновательно и нагло. Не стыдно?
— Третья параллель — терпимое и гостеприимное место... — язвительно прошипел журналист, слизывая с губ кровь. — Терпимое и гостеприимное.
— Терпимые и гостеприимные у нас кладбища, — отозвался голос слева со сладенькой улыбочкой, похоже, рождённой на самом дне злорадного Тартара. — И крематории. Вы же, я надеюсь, понимаете?
— Разумеется, господа, — утираясь рукавом, отозвался Сава. Клетчатый манжет безобразно побурел. Догадавшись, что бить больше его пока не собираются, корреспондент осторожно приподнялся. — А могу я узнать, от кого имею честь получить урок литературоведения?
— Нет, — ехидно рассмеялся силуэт.
— А погадать можно? — невинно шмыгнул разбитым носом Павсаний, в очередной раз вытирая лицо.
— Господин журналист, вы, я полагаю, не до конца осознали ситуацию? — хмыкнул правый мордоворот. — Это не шутка. Вы должны были понимать последствия, отправляя статью подобного содержания в печать. Ваше начальство, очевидно, не слишком дорожит... подчинёнными.
— Господа, а не пошли бы вы ко всем чертям?! — разозлился Сава.
И тотчас отрешённо пожалел о сказанном.
Пинок в поясницу снова свалил его на пол, но на сей раз верзилы этим не ограничились. Рифлёная подошва здоровенного башмака прижала голову к ноздреватому бетону. Потом прилетело по почкам и в живот. Несколько метких, выверенных ударов.
Павсаний взвыл, нелепо извиваясь.
А верзила также проворно соскочил, за волосы приподняв лицо навстречу разговорчивым теням. Дабы ничего не препятствовало усвоению информации.
Гремевшей в залах музыки журналист не слышал, отчего не сомневался, что снаружи его воплей и хрипов тоже никто не различит.
И заранее попрощался с редакцией. Больше всё равно было не с чем.
— Господин Павсаний, откуда столько смелости? — деланно подивился правый. — Вы, возможно, предполагаете, что мы Вас просто убьём здесь? — смешок звякнул об пол наконечником копья. — Вы же, вроде, пессимист. И достаточно сообразительны, чтобы понимать всю непрактичность. Убийство бездарного сочинителя — не самый лучший ход, согласитесь. Ведь у вас есть коллеги... к сожалению. Нам важнее получить от вас опровержение и признание заказного характера данной статьи. Материал ведь был проплачен Короной?
— А кто вам сказал, — сплюнув едкий песок, пробормотал Сава желчно, — что вы сможете заплатить больше?
— Мы не собираемся платить, — надменно хмыкнул левый силуэт.
Колдовская защита. Конфиденциальность. Журналист с трудом проглотил вязкую слюну, в мрачном ожидании наблюдая за непроницаемой чернотой.
— У нас есть масса любопытных сведений о вас и вашем прошлом. К тому же... Господин Павсаний, вы можете сами назначить цену, — один из амбалов, заломив сочинителю левую руку, хрустнул его указательным пальцем, выбивая сустав. Сава взвыл от боли. — Когда посчитаете нужным.
На третьем пальце публицист не выдержал:
— Хорошо! Хорошо! Не надо меня бить больше!
— Вот и славно, — кивнул силуэт. — Мы проверим. И помните: у нас тоже есть интересные истории.
Павсаний, ожесточённо хлюпая носом, выбрался из подсобки. Невнятно выругался, озираясь, даже не пытаясь отряхнуться.
В голове страшно гудело, от боли перед глазами поминутно распускались хризантемы сверхновых.
Сава направился в зал, придерживаясь трясущейся правой рукой за стену: в лёгкое избавление от судейских садистов он не поверил. Для чего безымянные гоблины выпустили жертву, Сава понятия не имел. Но останавливаться и думать не хотелось вовсе.
Фреда он заметил издалека.
Рыжий колдун уже вовсю обнимался с сисястой блондинкой в полупрозрачном белом топе. «Ищешь проблему? Я к твоим услугам», — значилось на тряпке. Но на лице послание всё равно читалось куда отчётливее. Девка капризно дула огромные губы. Фред ржал и кропил окрестность каким-то пузырящимся пойлом из бутылки.
Выглядело гадко даже издали.
Сава сплюнул кровавую слюну под ноги танцующим, уцепившись мутным взглядом за беспечный рыжий чубчик, протолкался через толпу, отшвырнул девчонку и, отобрав бутылку, залил в горло, едва не захлебнувшись.
Пищевод судорожно сжался, готовясь вернуть едкую отраву обратно.
Утирая разбитую физиономию, Павсаний дико зашипел в лицо весело ощерившемуся навстречу коллеге:
— У тебя, блин, глаза на жопе?!
— Ого, картинка, — загоготал Фред, разглядев побои. — Не того пацана зажал? — Шальные зенки пьяно сверкали.
Холодные булавочные головки вместо зрачков. Неподвижные, как воды Стикса.
— Ты чё, обдолбался? Меня самого только что чуть не зажали! — рявкнул Павсаний, снова оттолкнув разозлённую блондинку.
Девица, агрессивная в приступе пьяного вдохновения, пыталась доказать, где именно журналист заблуждался в отношении к противоположному полу. По всему выходило: в определении «слабый», которое явно не соответствовало действительности.
— Да угомонись ты! — прорычал Сава, получив ощутимый шлепок по плечу.
— А чё? «Расслабься и получи удовольствие», — прокричал Фред похабно, отбирая бутылку. Про блондинку он, кажется, вовсе забыл. — Или те г*ндонов одолжить?..
Павсаний, выругавшись, ухватил колдуна за пёструю маечку и хорошенько тряхнул. Голова рыжего нелепо мотнулась, как у тряпичной куклы. За грохотом исступлённой какофонии, имитировавшей музыку, треска журналист не услышал. Как и вопля обескураженной девицы.
— Очнись, дубина! Тут Судьи!
— У-у-у! Судьи! Они повсюду, — орал бухой придурок, явно не слушая. — Аве, падре, идущие на смерть...
— Заткнись! Мне опровержение заказали под залог этого! — Сава сунул рыжему под нос искалеченную руку.
— Чё-о-о? — зрачки медленно сфокусировались, потом съехались к носу. Сеймур глупо хихикнул: — А чё она синяя?
— Мне пальцы переломали, долбоклюй!
— О...
— Да проснись ты! — рявкнул Павсаний, отпустив растянутый ворот. — Валить надо! Идём!
Музыка орала, подвывала раненым бизоном нетрезвая блондинка. Толкались пьяные, потные «отдыхающие».
Павсаний заметил чёрный силуэт у противоположной стены зала. Колдовская «конфиденциальность» в контексте заполненного людьми танцпола больше привлекала внимание, чем скрывала личность. Сава выругался, сплёвывая под ноги собравшуюся во рту кровь. Отступил от бессмысленно ухмылявшегося Сеймура. Поглядел на блондинку:
— Забери его отсюда, дура!
Второй силуэт мелькнул справа.
Их искали.
Никто и не собирался выпускать двух лопухнувшихся «бездарных сочинителей» из клуба.
— Куда? — удивился Фред, слишком пьяный, чтобы соображать.
— Пофиг же! Свали просто.
Павсаний развернулся, прикидывая варианты.
Можно было затеять драку, можно было что-то предпринять, хоть что-то... Но журналист просто побежал.
Рванул напролом, расталкивая танцующих. И выразительно вскинул оттопыренный средний палец здоровой правой руки, когда чуть не налетел на одного из мордоворотов:
— Отсоси! Х*р вам, а не опровержение, — проорал Сава.
На ум приходил только один контакт, которому можно было позвонить.
Вывалившись на улицу, в промозглую синь осенних сумерек, журналист огляделся. Заскочил за угол в ближайшую подворотню, вонявшую, будто заброшенная клоака. Вытащил телефон дрожащими пальцами и лихорадочно зашарил по списку вызовов, пачкая экран кровью.
Впереди, в арке, уже показались два знакомых, широкоплечих силуэта, приближавшихся стремительными скачками.
Пятясь в клумбу, Сава налетел на низкую оградку, перепрыгнул и побежал к узкому лазу в следующий двор, сдавленно хрипя и ругаясь.
Номер никак не отыскивался, а бегал публицист неважно. Сказывалось пристрастие к куреву и прискорбная физическая форма, точнее, полное её отсутствие.
Резиновые подошвы кедов гулко шлёпали по лужам. «Генерал», наконец, объявился среди недавних контактов. Повезло, что после «интервью» созванивались. Пробегая через тёмный, усердно притворявшийся спящим двор, Сава проклял тихие закоулки. Хоть бы бухать кто вылез!
— Лют! — прорычал, выплёвывая слова с хрипом, публицист. Из носа снова потекло. Поясницу, да и рёбра, ломило. — «Allure», подворотня направо, Красильников пять! — табличка заметилась весьма кстати. Некстати был тупик. — Спасай, блин! Убивают нах*й!
В этот момент из боковой арки наперерез метнулась тень, ловко сбив Павсания с ног отработанной подсечкой. Журналист крякнул, сгибаясь от первого же удара. Мобильник шлёпнулся в лужу, где его тут же разбили ударом ботинка и пинком отшвырнули в темноту.
Потом крепкие руки уволокли Саву на ближайшую лестницу, как-то хитро разобравшись с блоком гостеприимства на входе и предсказуемо первым делом сломав прежде самонадеянно продемонстрированный средний палец.
Соображать Павсаний перестал спустя минут пять профессионального, сосредоточенного, почти равнодушного избиения. Только успел отрешённо подумать, что такого скандала Синедрион не знал с начала эры...
***
Белый коридор купался в призрачных тенях, иссиня-мертвенных от подсветки и пробивавшегося из зала сапфирового зарева.
Дремотное затишье, оберегаемое стеклопакетами от не прекращавшейся уличной возни беспокойной параллели, разбавил вкрадчивый напев. Бархатная мелодия, переливчатая, как перламутровое нутро раковины. «I'd never willingly Do you harm». Звучало издевательски.
Как и тиканье забытых возле плиты соседских часов.
Мёртвые блики потусторонне-синей подсветки причудливо искажали пространство, смешивая из привычных силуэтов новый узор. Спина Воронцова в белом свитере, будто подсвеченная, остро выделялась среди рассеянного полумрака.
Шириханов наскочил на соседа сзади, схватив за волосы, оттянул голову и ткнул нож к горлу, но перестарался. Выскользнувшая из-под лезвия струйка прочертила вдоль по мышце узкую полосу, испачкав белый ворот.
Воронцов сдавленно охнул и выронил телефон. Следом шлёпнулась книга. Парень замер, казалось, толком не дыша.
— С кем ты говоришь? — прошипел борец с нажимом, ощущая бешенство спазмом в глотке. — И о чём, бл*дь?
— Витя, убери нож, — блёкло, но неожиданно ровно велел Сергей, судорожно сглотнув. Лезвие, вопреки требованию, прижалось сильнее, увеличивая порез. — Шириханов...
— Отвечай, с*ка!
— Витя. — Парень не шевелился.
Прижимаясь к спине соседа, Шерхан чувствовал его бешеный пульс — сердце мозгоправа колотилось, как у спринтера после дистанции. Но голос оставался спокойным и ровным, как у профессионального переговорщика.
— Витя, дыши. Это недоразумение.
— Конечно, бл*дь, — оскалился борец. — Недоразумение. Что ты там про соседа сказал? И кого убить собирался?
Воронцов дёрнулся больше от удивления, охнул — теперь лезвие прижималось плашмя, но давило с прежней настойчивостью.
— На кого ты работаешь? Кому стучишь?
— Идиот! — нервно рассмеялся Серёга, внезапно расслабившись. — Виктор, ты болван? Ты думаешь, я бы обсуждал такое в квартире?
Острие требовательно ткнулось под угол челюсти. Воронцов вздрогнул и замолчал. Весёлость иссякла.
— Зубы мне не заговаривай, — прорычал над ухом борец, скрипнув челюстями. Довод, в принципе, звучал разумно. — Всякое бывает! Объясняйся давай, нлошник хр*нов!
— Я пытаюсь, — прошептал парень. Неловко запрокинутая голова дёрнулась. — Отпусти, больно. Ты же всегда сможешь меня вырубить.
— Угу, — Шириханов слегка ослабил хватку. — На кого ты работаешь?
— На Альдебаран, бл*дь, — прошелестел Серёга хрипло. — Убери нож, я пустой.
Оценив слог, борец проворно охлопал соседа по бокам. И выпустил, резко оттолкнув между лопаток. Воронцов, споткнувшись о книгу, налетел на шкаф в прихожей. И, охнув, сполз вниз, цепляясь одной рукой за стенку. Другой парень машинально зажал порез на горле.
— Говори! — Виктор навис сверху.
— Это Валь был... Вальгард. — Скривившись, Сергей хотел подняться, но Шириханов снова ткнул в него ножом, на этот раз остановив блестящее острие в миллиметре от переносицы. Мозгоправ изумлённо моргнул, медленно перевёл взгляд на расчётливо прищурившего целый глаз соседа. — Вить!
— Говори!
— Коллега это мой. От него жена ушла. Он узнал, где живёт её парень... и...
— Чё за чушь? — презрительно ощерился Виктор.
В зале внезапно грянуло нечто тревожно-классическое, бравурное и беспокойное. С оттенком марша: литавр и тромбона. Блондин вздрогнул.
— Ты меня за идиота держишь? — прорычал борец сердито.
По бледной шее мозгоправа текла из-под пальцев кровь.
— Вить, телефон проверь, последний вызов... Этот идиот убивать его собрался. — Воронцов взгляда не отводил. — Ты ретравматизирован. Это паранойя.
— Сиди на месте! — велел Шерхан угрожающе.
Продолжая сверлить белёсую физиономию холодным прищуром, Виктор отступил на несколько шагов. Отпихнул ногой книгу. Неторопливо наклонился, подобрал телефон, предсказуемо вырубившийся и безучастный, протянул трубку соседу:
— Разблокируй. И без глупостей!
— Без глупостей, — покорно кивнул Воронцов.
— При чём я в этой душещипательной истории? — тем временем уточнил присевший на корточки рядом борец.
— Я сказал, что разборки в этом ключе — дурацкая идея и преступление, — Воронцов очень старался говорить спокойно и просто, но голос заметно сел. Парень прочистил горло. — Потенциальное. Валь напомнил, что я живу с борцом.
Шерхан покивал: звучало, в целом, правдоподобно. Да и выглядел мозгоправ обескуражено-безобидным, зажимая ладонью бегущую из пореза кровь. Виктор наконец выдохнул, слегка расслабив окаменевшее в зверской гримасе лицо.
— И ты сказал про соседей?
— Угу, — Воронцов протянул телефон. — На, смотри. Можешь ему позвонить.
Шерхан, подумав, так и сделал. В трубке послышались гудки. Потом мрачный, хриплый, будто с перепоя, голос сварливо поинтересовался:
— И что это было? Ты в обморок от счастья грохнулся?
— Ты, что ли, убивать кого намылился? — проскрежетал Шерхан с интонациями, от которых местная шпана обыкновенно дружно и громко опорожняла желудки со страху. На другом конце кто-то изумленно икнул.
— Сергей?
— Статут, бл*дь! Дёрнешься куда сегодня, сам за тобой приеду. Понял, умник? — Приступ икоты уже больше напоминал астму. — Дома сиди. Я проверю. — Ругнувшись, борец сбросил вызов, неприязненно кривясь. — Идиоты неуравновешенные!
Сергей слабо хмыкнул. Скорее даже вздохнул.
Покосившись на засевшего в углу соседа, Виктор ухмыльнулся и задумчиво почесал ножом в волосах.
Мозгоправ, зажимая ладонью горло, смотрел на борца очень большими и очень неоднозначными зенками. Какими-то прозрачно-хрустальными. До Виктора медленно дошло, что именно только что случилось.
— Господи... Серёга, — невнятно пробормотал он, спустя пару минут ошеломлённого безмолвия. — Серёжка!
— Был у Фрейда описан один случай... — едва шевеля бледными губами, выдал Воронцов, слабо усмехаясь. Уголок его рта задрожал.
— Серёга! Е*ать! Жесть какая! Я ж... Бл*... Серый, я м*дак конченый, походу! — Шириханов перекатился на колени, заглядывая в широко распахнутые глаза. Трогать парня он почему-то не решился. — Контуженный, блин! Серёжка, ты...
— Commotio cerebri, — потянул плечами Воронцов, всё ещё бледный — аккурат в тон кофты, растянутый ворот которой медленно напитывался кровью. — У тебя же ПТСР, да? — Борец неприязненно поморщился. — События в Синедрионе — ретравматизация. Симптомы могут обостряться. Подозрительность, например... гипервозбудимость...
— Серый, ты нафиг это сейчас говоришь?
Белёсый мозгоправ рассеянно повторил жест с плечами:
— Защитная реакция, наверное. Рационализирую, интеллектуализирую...
— Я тебя вообще не понимаю, — признался Шириханов, выдохнув сквозь зубы. — Ты... Дай посмотреть, что с шеей, — наклоняясь, попросил борец почти ласково. Осторожно отвёл ледяные пальцы. Выглядело не так страшно, как он успел вообразить. — Щас! У меня есть реставратор! И заклеить надо. Зажми пока.
Рывком подскочив на ноги, Шерхан подтянул сползшие по бёдрам шорты и двинул в ванну, шаркая босыми ступнями.
Сергей смотрел в соседскую спину, не в состоянии вычленить в рассеянном тумане впечатлений конкретных чувств.
Болела кожа горла и мышцы, в висках колотился безумным дятлом пульс. И кровь явно не собиралась останавливаться. Agere sequitur esse. Этот человек только что чуть его не убил, совершенно спокойно и даже, возможно, случайно.
Когда Виктор наскочил на него в темноте, Серёга не успел и вздрогнуть, а протест застрял где-то на уровне диафрагмы тугим, пульсирующим комком. Колени заледенели. Шириханов действовал не как сотрудник правоохранительной организации, пусть Воронцов и смутно представлял регламент Статута.
Дикая, всеуничтожающая ярость борца напоминала тропический шторм. Локальную вспышку бешенства, нанизанную на стальной сердечник или тугую пружину.
Лохматый задира, кажется, впервые на памяти Серёги применил силу по-настоящему.
Сверхбдительность, вспышки гнева... Прежде симптоматика вырисовывалась куда менее рельефно. Сергей провёл раскрытой ладонью по волосам, осознав жест лишь погодя. И тихо выругался: окровавленные пальцы наверняка оставили грязный след.
В ванне звякнула дверца шкафчика, что-то рухнуло, застучало по полу. Шириханов сипло выругался, и Серёга отстраненно вспомнил панику, отразившуюся во взгляде, когда борец осознал произошедшее. Сейчас, опрокидывая всё, до чего мог дотянуться, он казался испуганным, даже свирепо матерясь сквозь зубы.
Воронцов пощупал запястье — пульс выравнивался очень медленно. Сердце стрекотало в кортизоловых судорогах.
После непродолжительной баталии со служебной аптечкой борец вернулся. Бросил на пол рыжую упаковку салфеток, блистер с ампулами, опустился на колени, разглядывая соседа:
— Серый, у тебя лоб в крови...
— Головой об стену бился, — фыркнул мозгоправ, прикрыв веки.
— Дай, вытру, — проигнорировав сарказм, пробормотал Виктор.
— Лучше шею, — посоветовал Серёга, устало откинувшись затылком на стену.
— Да. Точно!
«My life You electrify my life Let's conspire to ignite All the souls that would die just to feel alive» — неожиданно нервирующе мурлыкало в гостиной. Хотя не далее, как с четверть часа тому, парень сам отыскал этот плейлист по следам кухонных впечатлений.
Стоя на коленях, Шириханов вытирал соседское горло салфетками, остро пахнущими дезинфектором, будто обмахивал от пыли крайне хрупкую вещь: едва задевая точечными, невесомыми, нежными мазками. Стерильность почти уничтожила дымный запах сигарет. Борец сбивчиво и не слишком убедительно извинялся. И даже шпатлюя порез едким реставратором, умудрялся лишь слегка касаться кожи.
«Our hopes and expectations
Black holes and revelations»...
Серёга безрадостно усмехнулся, подумав, какая это, в сущности, хорошая метафора, а ещё вновь вспомнив чёртово окно из сна. Уплетённый мглой колодец подсознания.
— Тебе... морализацию бы... пройти, — заметил Воронцов негромко, стараясь не шипеть — статутская мазь жгла хуже дезинфектора.
Виктор брезгливо сморщил переносицу, аккуратно приклеивая широкий пластырь. Придирчиво оглядел работу и, вытащив новую салфетку, старательно вытер окровавленный лоб, а там и ладони соседа, всё ещё едва касаясь кожи пальцами. Точность его движений завораживала. Серёга отчуждённо наблюдал: бледные кисти в чужих руках, призрачно розовеющие салфетки, соседские кольца на большом и безымянном и сосредоточенное лицо со смазанным в полумраке выражением.
— Может стать хуже, — продолжил Сергей спустя паузу, не дождавшись реакции.
— Прости, — в который раз повторил борец, нарочно избегая взгляда мозгоправа. И, наклонившись, уткнулся носом в блондинистую шевелюру у самого уха. — Прости, Серёжка... — хрипло прошептал Шириханов, бессознательно стискивая соседские пальцы. — Крышу снесло, начисто. Я сперва по приколу прислушался... а потом... «психопаты, машина убийств»... соседи, блин!
— Нарцисс-эгоцентрик, — сглотнув, не без усилия возвращая голову в вертикальное положение, пробормотал Воронцов.
Невольно покосился на валявшийся под ногами борца ножик. Раскладной, но с упором и зубчатой гребёнкой у основания, выглядел он предельно небезопасно. Осторожно высвободив ладонь, Сергей погладил покаянно замершего соседа по всклокоченным волосам:
— Ты всё на свой счёт воспринимаешь, да? — Борец не ответил, только засопел неодобрительно. — Я бы тебя психопатом не назвал, — рассеянно признал Воронцов.
— Да ладно? — вот тут Виктор опешил и даже отстранился. Подозрительно посмотрел на невесело усмехнувшегося мозгоправа. Бледного, аккурат в тон стен. — Даже после сегодняшнего?
— Давай, это останется между нами? — фыркнул тот, осторожно разминая плечо. — Если нечто подобное всплывёт на проверке в НИИ или ЦМБ — будешь фикусом при «Ракитке» на полный трудодень вкалывать.
— Круто, — оценил перспективу Шерхан, смущённо потирая загривок. — Ну, да, шизам в Статуте не место.
— Именно, — опустив ладонь, подтвердил Сергей тихо.
Говорить про терапию почему-то не хотелось. Шириханов виновато морщил брови и в целом выглядел неважно. Как-то потеряно, чего Воронцов совсем не ожидал.
— А ты молодец, даже не обделался, — заметил Виктор, кажется, лишь затем, чтобы что-то сказать.
— Не успел, — отозвался Серёга невозмутимо. — Слишком быстро ты меня в шкаф отпихнул.
— Прости, блин. Жесть какая-то! Не думал, что когда-нибудь... Бл*дь, — Виктор скрипнул зубами. Сморщился, хлопнув ладонью по ноге, и зашипел, видимо, задев один из незаживших синяков.
— Тише, индийская кошка, — осторожно накрыв ладонью широкую кисть, покривился парень. — Может, тебе таблеток попить? Или травки какой...
— Травку курить надо, а не в чай заваривать, — рассмеялся назидательно Шириханов, отследив жест, и испытующе зыркнул на соседа. — Чем ты так Бога прогневил, а, Серый? Может, ты животных в детстве мучил?
— Вот я тоже всё думаю, послал бог соседа... А тот адрес перепутал.
— Это намёк, что я идиот? Или что меня тебе Бог послал? — с готовностью осклабился Шерхан, облегчённо развеселившийся по следам тревожной агонии. — Хотя... пох*р! — и легонько коснулся гладко выбритой соседской щеки, всё более нахально усмехаясь. — «На то мир страстей, Чтоб не знать нирван», да, Серый? — глубокомысленно возвестил он.
Воронцов усмехнулся, машинально придержав Викторову ладонь у лица. От пальцев пахло антисептиком с призрачной цветочной отдушкой и сигаретами. Сочетание неожиданно дурманило. Серёга рассеянно прихватил губами шершавые пальцы.
— Ого! И всё же, чего это ты какой покладистый стал? — уточнил Шириханов, щуря зажегшийся шальным огнём глаз.
Сергей фыркнул: ответ возник в голове незамедлительно, отчётливый до рези и категоричный, как папская булла. «Ad extirpanda».
Виктор прикусил угол рта, усмехаясь в предвкушении:
— Не дёргаешься и даже не призываешь меня успокоиться с самоотверженностью муэдзина?..
— Прости, перенервничал, — пожал плечами Воронцов. — Сейчас мысли в порядок приведу — и сразу начну отбиваться, как благонравная девица... — Обещание борца рассмешило. Оскал стал шире. — Шириханов, ты не наигрался?
— В смысле? — прищурился тот плотоядно, приподнимаясь и придвигаясь ближе. Серёга, тоже невзначай подровнявшийся по стене, встретил раскалённый, провоцирующий взгляд прямо. И ещё нагнулся, так что их лица оказались на одном уровне:
— В смысле, — хмыкнул мозгоправ, касаясь заросшей щеки носом, — в хищника, пережравшего стимуляторов.
— А кто тебе сказал, — прошипел Виктор угрожающе, скаля белые, не до конца восстановленные зубы, — что я играю?
— Ничто так не льстит самолюбию... — фразы Воронцов не закончил. — Шириханов, — баритон упал до камерного шёпота. Парень медленно провёл костяшками по соседской шее, запустил пальцы в растрёпанную шевелюру, — я тебя не боюсь, — и наклонился к плечу, щекой касаясь щеки. — Ты сейчас слишком хочешь меня напугать.
Тёплое дыхание щекотало проколотый хрящ и мочку Викторова уха. Воронцов легонько прихватил губами одно из многочисленных серебряных колец и тихо фыркнул. Эффект вышел неожиданным. Борец передёрнул плечами, скинув пробежавшее мурашками вдоль по позвоночнику наваждение, засопел напряжённее. Серёга не сделал ничего особенного: вплёл пальцы в волосы, подышал в ухо, щекой потёрся — невинный набор. Но Шириханову хватило.
— Нахр*на мне тебя пугать? — хрипло пробормотал он, удержав рукой блондинистую голову у плеча. — Лучше я тебя трахну.
— Сперва поправься, — рассмеялся Воронцов, мягко высвобождаясь и откидываясь затылком на прохладную стенку, что сильно положения не переменило.
Шириханов пристально посмотрел в беззаботное лицо с тёмными, насмешливо приподнятыми бровями, в серые, полные иронии глаза. И покачал головой больше в ответ на собственные умозаключения, чем на соседскую ремарку.
— Мы же «просто соседи», — заметил Серёга тихо. — Не забыл?
— Да ладно, к словам не цепляйся, — отмахнулся борец, ухмыляясь.
И, осторожно подцепив Cерёгин подбородок, выразительно провёл по губам подушечкой большого пальца. Шероховатой, дымно пахнущей сигаретами и чем-то медицинским.
Сергей неодобрительно усмехнулся, прикрыв глаза. Но на последовавший за тем неспешный, вкрадчивый поцелуй ответил, а ладонь, скользнув вдоль шеи, переместилась на затылок, прижимая растрёпанную шевелюру. Виктор предсказуемо потянул руки под свитер, на сей раз, куда настойчивее.
— Давай переспим, Серый, — прошипел он в соседский подбородок. — Я тебе предлагаю реально хороший секс.
И отстранился, вопросительно изогнув бровь над подбитым левым глазом. Воронцов, почти не размыкая век, спросил:
— Думаешь, выйдет что-то путное?
— Думаю, тебе понравится, — бархатно рассмеялся Шириханов, неторопливо, подчёркнуто чувственно ведя ладонью вдоль Серёгиного бедра.
— Ты меня плохо знаешь, — невольно прикусив губы, откликнулся мозгоправ.
— Уверен? — совсем развеселился заметивший непроизвольное движение борец, всё откровеннее сдвигая пальцы вдоль выпуклого джинсового шва. — Я, вообще-то, проницательный.
Серёга со смешком тряхнул волосами, надеясь избавиться от бархатного наваждения, всё плотнее окутывавшего мозг: щекочущих интонаций, вкрадчивых, выверенных касаний, терпкого запаха. И проклятой убеждённости, угнездившейся в ворохе цитат и реминисценций в черепе. Впечатления организма были однозначными и чересчур красноречивыми, чтобы их отрицать.
— Смотри, щас фокус будет, — пообещал Шерхан весело.
Фокус получился иного рода. Воронцов, фыркнув, перехватил ладонь, притянул всклокоченного соседа, чуть не повалив на себя, и крепко поцеловал нахальный рот.
— Окей, — одобрил Виктор, — так тоже можно.
В зале беззаботно шелестело очередное претенциозное прорицание. Коридор купался в призрачных тенях. Послушно выбираясь из свитера и задравшейся следом футболки, Сергей отбросил со лба волосы: в конце концов, к этому всё и шло. «Ждёшь, чем это закончится?» — ехидно уточнила память хорошо знакомым, хриплым басом.
Ждать явно оставалось недолго.
Темнота скрадывала рельеф мышц, отчего парень выглядел гладким, будто отполированным; только рёбра сплетали контрастный узор плавных впадин. Усмехнувшись, Виктор коснулся пальцами выбритого соседского подбородка, провёл ими ниже, отследив подушечками абрис кадыка и ключиц. Серёга отстранённо улыбался. Перламутровая бледность кожи завораживала в рассеянном полумраке призрачным наваждением.
Легонько прихватив сосок, борец прочертил ломанную траекторию к животу и ниже, кругом обведя впадину пупка, непринуждённо отцепил тугую петлю с пуговицы на джинсах. Замер, вглядываясь в полуприкрытые веками, томные глаза.
Мозгоправ смотрел на соседа с усталой нежностью. И выглядел... занятно. Куда занятнее, чем мог ожидать Шерхан.
— В комнату пошли?.. — вздёрнул брови Воронцов, придержав гулявшую по телу ладонь. — Или так и будем под дверью обжиматься?
Шириханов ухмыльнулся. В сумраке едва освещённого коридора глаз казался чёрной прорезью. Спутанные волосы закрывали лоб и брови. На губах пробрезжила фирменная циничная усмешка, от которой скуластое лицо опасно заострилось. Вместо ответа борец уткнулся в соседскую шею, прихватывая кожу зубами. И заурчал.
— А тебе никогда не хотелось... — Ухмылка снова напоминала саблю, так что Серёга почти не удивился продолжению: — ...чтоб тебя на полу посреди коридора выдрали?
Разрушительная похоть борца распространялась подобно бубонной чуме, стремительно и неотвратимо. Шириханов гладил его пах, раскрытой ладонью прижимая слишком очевидную эрекцию.
— Хотелось, походу, — поиграл бровями Виктор.
— Я предпочитаю сам кого-нибудь «драть», — отозвался Сергей, толчком опрокинув застигнутого врасплох соседа навзничь, и уселся верхом. Склонился, касаясь губами лица, вдыхая терпкий запах смуглой кожи, разбавленный никотином. — Такого не ожидал?
— Угу, — опустив затылок на прохладный, шероховатый пол, засмеялся Шириханов. — По тебе и не скажешь... — И, зацепившись пальцами за пояс светлых джинсов, потянул на себя, отчего молния окончательно разъехалась. — Любишь погорячее?
Парень не ответил. Скрутил в кулак тёмную, открывавшую рельефные плечи футболку и впился губами в ехидный рот. Виктор, даже после всех травм, даже с одним глазом — а, может, именно благодаря этой пиратской чёрной повязке — казался непрошибаемым. Глумливая провокация во плоти. И заткнул его Воронцов с мстительным удовольствием, тонко приправленным вожделением. Каким-то диким, раздражённым сладострастием на грани неприязни.
Шерхан тискал соседские бёдра и, видимо, не возражал. А целовал куда исступлённее. Опустившись на пятки, Серёга небрежно стряхнул со лба растрепавшиеся пряди и посмотрел на соседа. Шириханов, приподнявшись на локте, отёр покрасневшие губы, выравнивая дыхание. Похабная усмешка вновь растянула углы рта:
— Охр*неть, — фыркнул борец и, помолчав, кивнул. — Хм, пожалуй, да.
— Что — да? — не понял Сергей: справиться с впечатлением оказалось не так просто. Частый пульс опять напоминал судороги.
— Да, ты мне нравишься, — осчастливил Виктор, рассеянно выводя узоры по соседским коленям. — Будет прикольно.
В зале вкрадчиво журчала очередная мелодия allegro assai, и Воронцов невольно хмыкнул, разглядывая в синтетическом полумраке смуглую, нахальную физиономию. Лёгкие, дразнящие прикосновения сквозь плотную ткань неожиданно остро возбуждали.
— Твоё «нравишься» упирается мне в промежность, — рассмеялся Воронцов, слегка подтолкнув самодовольно скалящегося Шерхана бёдрами. — Так что я уже догадался. — Виктор выдохнул, непроизвольно стиснув пальцы. Прижался отчётливее, приподняв таз. — Идём в комнату, Шириханов. На полу я с тобой трахаться точно не собираюсь.
— Ну, ты бы не зарекался, — хохотнул он, тем не менее, вместо очередной порции фирменного словоблудия лишь покладисто кивнув. — Ладно, Серёжка, пошли в койку... всё равно презики там.
Воронцов поднялся на ноги, осторожно придерживаясь за стену. Лохматый борец пружинисто подскочил следом. И, улыбаясь, подтолкнул соседа к комнате с чёрными шторами.
Берлога почти не изменилась.
Разве бардак усугубился, да простыни поменялись — матовые, цвета асфальта, они всё ещё напоминали какую-то фантастическую инопланетную пустыню. Шириханов, ногой захлопнув дверь, не включая света, небрежно стянул футболку и безучастно набросил на рейл, с которого та тут же благополучно сползла. Двигался борец с фирменной развязной грацией. Так, что трудно было оторвать взгляд.
Серёга опустился на матрасы, невольно вспоминая проведённую здесь ночь, странное, противоестественное удовлетворение и дурацкий сон, в котором он летел в преисподнюю следом за борцом.
Логово пахло так же, но в привычную симфонию ароматов ввинчивался едким контрапунктом медикаментозный душок. Соседу Воронцов про ту ночь так и не рассказал. Впрочем, зачем?
Холодные простыни льнули к рукам. Сергей машинально смахнул чёрное полотенце на пол.
— Виктор, — позвал он, разглядывая узкую полоску ядовитого ночного флуоресцента, расчертившую потолок от щели между шторами до тёмного угла напротив. И борца, в полумраке напоминавшего бронзовую статую. Пусть и слегка покоцанную, но очень атлетичную и... откровенно анатомичную.
Шириханов, избавившись от шортов, подошёл вплотную, сверху вниз пристально глядя на соседа:
— Чё замер, Серый?
Мягко подталкивая парня в грудь, Виктор встал коленями на край постели. Осклабился, больше не пытаясь выровнять дыхание. Ноздри раздувались. Сергей перехватил смуглую ладонь, но равновесие всё равно не удержал. Борец навис сверху, диким взглядом изучая бледную физиономию. Вкупе с повязкой и узкими шрамами, вопреки стараниям упырьих специалистов всё ещё слишком заметными и красноречивыми даже в этих цветных сумерках, выглядел Шерхан неоднозначно. Во всяком случае, Сергей и не предполагал прежде, что подобное может его привлекать, а тем более вызывать желание. И бессознательно закусил губу:
— Любовался, — улыбнулся он, подаваясь навстречу уверенным рукам. — Красивое тело.
— Хах... спасибо, — рассеянно умилился борец, вдумчивыми прикосновениями, лёгкими, как крылья мотыльков, исследуя соседский торс. — И... извини... за «драть» и всё такое, — хриплый шёпот предсказуемо обжигал. — Ты ох*енный. Я тебя хочу и весь вечер несу всякий бред.
— Я понял, — кивнул Серёга, непроизвольно выгибаясь.
Виктор даже джинсы умудрился стянуть с соседа подчёркнуто эротично, целуя и покусывая кожу в темноте. А потом опять улёгся сверху лишь для того, чтобы, мимоходом легонько мазнув губами по подбородку и щеке, дотянуться до тряпичной свалки слева.
— К тому же, ты прав, это заводит, — признал Сергей.
— Ты ж впервые с мужиком, да? — что-то нашаривая на полу возле матрасов, деловито уточнил борец.
Искомое пряталось, так что Шириханов почти сполз с зыбкого лежбища, хотя голени их по-прежнему переплетались.
Воронцов улыбнулся:
— Ты уже спрашивал.
— Так ты не ответил, — откликнулся Виктор, выругавшись сквозь зубы. И слегка выровнялся, в ожидании поглядев на соседа.
Борец был чертовски тяжёлым и тотально упругим. Эта возня среди простыней, почти случайное трение полуобнажённых тел, запах разгорячённой плоти и предвкушение произвели эффект самой изощрённой эротической стимуляции — Серёга откровенно дурел от колкого возбуждения.
— Мне казалось, всё очевидно... — прикрыл глаза Воронцов, осторожно придерживая Шерхана за неожиданно гибкую талию.
Тихо фыркнув, Виктор бережно провёл ладонью по соседским волосам, сдвигая со лба светлые пряди:
— Хм... ощущения будут специфические, — констатировал он рассеянно. — Но я сделаю так, чтобы тебе понравилось.
— Я знаю, Вить, — выдохнул Сергей в его шершавые губы.
«Истерика». Пикник.
Холодная война. Лат.
«Осень» Пикник.
Всепожирающее время. Лат.
Кто хочет быть обманутым, да будет обманут. Лат.
Иронически переиначенная цитата из «Божественной комедии».
Жить — значит бороться. Лат.
«Война». Дельфин.
Тело преступления (состав преступления, улики, вещественные доказательства).
«Я буду жить» Дельфин.
Янвиллем ван де Ветеринг
«Думаю, я тону... Вот-вот задохнусь... Я хочу развеять твои чары, Околдовавшие меня». «Time is running out». Muse.
«Искушение». Пикник.
«Теперь, когда ты знаешь, что я в ловушке, Испытываешь восторг...». «Time is running out». Muse.
«Перемен», Кино.
Влюблённые — это безумные. Лат.
Ослов зовут во двор для перевозки тяжестей. Лат.
Любовь слепа. Лат.
«Трудно найти слова, когда действительно есть что сказать. И даже если нужные слова приходят, то стыдишься их произнести. Все эти слова принадлежат прошлым столетиям. Наше время не нашло еще слов для выражения своих чувств. Оно умеет быть только развязным, все остальное — искусственно». «Три товарища». Эрих Мария Ремарк.
«Со мной всё будет в порядке, Я буду терпеливо ждать». It's no Good. Depeche Mode.
«Сновидное», грёзоподобное помрачение сознания с наплывом фантастических сноподобных псевдогаллюцинаций, фантастическим чувственным бредом и двигательными расстройствами.
Мишель де Монтень.
Ave, Caesar, morituri te salutant (с лат. — «Славься, Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя») — по Транквиллу, приветствие гладиаторов. Перефразировано.
«Я никогда умышленно Не причиню тебе вреда». «A Question Of Lust» Depeche mode.
Возбуждённое состояние под влиянием гнева. Лат.
Действие вытекает из бытия. Лат.
«Мою жизнь... Ты электризуешь мою жизнь. Давай тайно сговоримся зажигать! Все души умерли бы, только чтобы почувствовать это...». «Starlight». Muse.
«Наши надежды и ожидания, Чёрные дыры и откровения...». «Starlight». Muse.
«Мракобесие и джаз». Пикник.
«Для искоренения» (оглашена 15 мая 1252, отменена в 1816 году) — разрешала католической инквизиции пытать подозреваемых в ереси.
«Ничто так не льстит нашему самолюбию, как репутация грешника». О.Уайльд.