Глава 16

Шум вертолета был оглушающим, всепроникающим гулом, который вытеснял все мысли, кроме одной: мы живы. Сохи сидела на холодном полу грузового отсека, прислонившись к переборке, и не отпускала руку Чонгука. Его пальцы слабо сжимали ее, но в этом слабом пожатии была вся вселенная. Он был без сознания, его голова откинута назад, лицо под маской сажи и пота серое, как пепел. Рана на ноге была перетянута жгутом, который наложил один из солдат. Его дыхание было поверхностным, хрипящим.

Рядом на носилках лежал лейтенант Пак. Минджи и другой медик, прилетевший с вертолетом, склонились над ним, пытаясь остановить кровотечение. Остальные «Волки», те, что остались, сидели молча, уставившись в пространство. Их лица были пустыми, глаза — остекленевшими от пережитого. Они выбрались. Но какой ценой? Сколько их осталось лежать там, в дыму и развалинах Мирана?

Сохи смотрела в небольшое запыленное окно. Город проплывал внизу, превращаясь в лоскутное одеяло из разрушений и черных дымовых столбов. То, что когда-то было домами, улицами, жизнью, теперь казалось зловещим памятником безумию. Ад, из которого они только что вырвались, теперь был далеко внизу, но она чувствовала его внутри. В липком поту на спине, в дрожи рук, в солоноватом привкусе страха на губах. И в его руке, которая все еще сжимала ее.

Вертолет летел, кажется, вечность. Наконец, ландшафт за окном изменился. Разрушения сменились нетронутыми полями, затем появились пригороды, целые дома, машины на дорогах. Обычная жизнь. Она казалась сюрреалистичной, как картинка из чужого сна.

Они приземлились на военном аэродроме за пределами большого города. Как только шасси коснулись бетона, к вертолету бросилась толпа медиков в белых халатах, санитары с каталками. Двери распахнулись, хлынул свежий, пахнущий травой и выхлопными газами воздух. После спертого воздуха подвала и вертолета он обжег легкие.

— Первыми тяжелых! Майора Чонгука и лейтенанта Пака! Быстро!

Чонгука аккуратно сняли с пола, переложили на носилки. Его рука выскользнула из ее пальцев. Сохи инстинктивно потянулась за ним, но ее мягко, но настойчиво отстранила медсестра.

— Вам тоже нужен осмотр, доктор. Пожалуйста, сюда.

Ее отвели в сторону, усадили на складной стул. Кто-то накинул на плечи серебристое теплое одеяло. Кто-то сунул в руки бумажный стакан с горячим сладким чаем. Она смотрела, как каталку с бесчувственным телом Чонгука быстро катят к ожидающему «скорому». Двери захлопнулись, машина рванула с места с воем сирены. Он исчез из вида.

Опустошение, нахлынувшее после его исчезновения, было почти физической болью. Она осталась одна. Среди суеты, среди чужих лиц, среди мирного шума аэродрома, который казался теперь таким громким и враждебным.

— Сохи! — ее обняли. Минджи. Ее лицо было в слезах, но это были слезы облегчения. — Мы вырвались. Мы дома.

Дома? Где это? У Сохи не было дома. Ее дом был там, в палате госпиталя, у операционного стола, в темном подвале, где его дыхание было ее пульсом.

Ее осмотрели. Поверхностные царапины, синяки, легкое обезвоживание, шок. Ничего серьезного. Ей предложили госпитализацию для наблюдения, но она отказалась. Она должна была знать. О нем.

Ее и других медиков из госпиталя «Волков» отвезли в ближайшую военную больницу — современное, стерильное, многоэтажное здание, резко контрастирующее с тем, что они оставили позади. Им выделили палаты. Сохи получила маленькую, но чистую комнату с настоящей кроватью и душем. Она стояла посреди этой чистоты, глядя на белые стены, на кафель в ванной, и чувствовала себя чужой, пришельцем с другой планеты.

Она приняла душ. Горячая вода смыла с нее грязь, кровь, пот Мирана. Она оттирала кожу, пока она не стала красной, но чувство липкой грязи не уходило. Оно было внутри. Воспоминания. Звук пилы по кости. Запах гангрены. Хрип его дыхания в подвале. Его рука в ее руке.

Она надела выданный больничный халат и вышла в коридор. Нужно было найти его. Узнать.

В приемном отделении царила организованная суета. Она подошла к медсестре за стойкой.
— Извините. Майор Чонгук, Чон Чонгук. Его только что доставили. Как он?
Медсестра, женщина лет пятидесяти с профессионально-спокойным лицом, посмотрела на нее, увидела ее больничный халат и, вероятно, пустой взгляд, смягчилась. — Вы из его группы?
— Я... я врач. Я была с ним.
— Он в операционной. Множественные проникающие ранения, потеря крови, начинающийся сепсис. Операция сложная. Займет время.
— Он... выживет?
Медсестра пожала плечами. — Доктора делают все возможное. Вам нужно отдохнуть. Вы выглядите ужасно.

Сохи не стала спорить. Она нашла комнату отдыха для медперсонала, села в углу на диван и уставилась в стену. Операционная. Снова. Только теперь не она держала скальпель. Теперь его жизнь была в чужих руках. И это было невыносимо.

Прошли часы. К ней заходили Минджи, приносила еду, которую Сохи не притронулась. Заходил Чанг, его спина была перевязана, но он ходил. Он молча сел рядом, положил руку ей на плечо. Он ничего не сказал. Ему не нужно было. Он понимал.

Поздно вечером в комнату вошел хирург в зеленом халате, с усталым, но удовлетворенным лицом.
— Кан Сохи?
Сохи вскочила. — Да. Майор?
— Операция прошла успешно. Извлекли осколки из ноги, ушили повреждения в брюшной полости, провели ревизию старой раны на плече — у вас там, я смотрю, работа была... импровизированная, но в целом адекватная. Остановили кровотечение, боролись с инфекцией. Он стабилен, но в критическом состоянии. Сепсис — главная угроза. Следующие 48 часов решающие. Он в палате интенсивной терапии, посещения запрещены.

Он выжил. Пока. Сохи почувствовала, как подкашиваются ноги, и опустилась на диван. Слезы хлынули сами собой, тихие, облегчающие.
— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо.
— Это вам спасибо, доктор, — сказал хирург. — Ваши действия в поле, судя по ранам, спасли ему жизнь. Он бы не доехал. Вы герой.
Герой. Какое пустое слово. Она не была героем. Она просто не могла позволить ему умереть. Это был не героизм. Это была... необходимость.

Она провела ночь в своей палате, но не спала. Каждый звук в коридоре заставлял ее вздрагивать. Каждый раз, закрывая глаза, она видела его лицо — то искаженное болью в подвале, то спокойное в свете фонарика, когда он доверял ей пароль.

Утром она снова отправилась на разведку. У палаты интенсивной терапии, куда ей, конечно, не разрешили войти, она увидела нескольких «Волков», включая Чанга. Они стояли молча, как часовые. Увидев ее, Чанг кивнул.
— Никаких новостей. Держится.
— Лейтенант Пак? — спросила она.
— Жив. Тяжело, но врачи настроены осторожно оптимистично. — Чанг помолчал. — Мы всех потеряли, доктор. Из нашей первоначальной группы... нас осталось меньше трети.

Она посмотрела на их лица — молодые, но состаренные, с глазами, видевшими слишком много. Они были его семьей. И они ее приняли. Потому что она прошла через тот же ад. Потому что она спасла их командира.

На второй день запрет на посещения для нее, как для лечащего врача в полевых условиях, смягчили. Ей разрешили зайти на пять минут.

Она надела стерильный халат, шапочку, маску. Вошла в полутемную палату, гудевшую тихими звуками аппаратуры. Он лежал на койке, опутанный трубками и проводами. Капельницы, мониторы, дыхательная трубка. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с темными кругами под глазами. Но он дышал. Сам. Аппарат лишь помогал.

Она подошла, осторожно взяла его руку, свободную от катетеров. Его пальцы были холодными. Она сжала их, пытаясь передать свое тепло.
— Чонгук, — прошептала она. — Это я. Сохи. Ты в безопасности. В больнице. Операция прошла хорошо. Теперь тебе нужно просто... держаться. Пожалуйста, держись.

Он не шевельнулся. Но монитор показал небольшой всплеск сердечного ритма. Он слышал? Она хотела верить.

Она приходила каждый день, на те несколько минут, что ей разрешали. Говорила с ним. Рассказывала о глупостях — о еде в столовой, о том, как Чанг пытался флиртовать с медсестрой, о том, что Минджи собирается писать отчет и все боится напутать с цифрами. Говорила о том, что снаружи светит солнце. Молчала, просто держа его руку.

На пятый день сепсис отступил. Кризис миновал. Его перевели из реанимации в обычную палату, хотя и под постоянное наблюдение. Дыхательную трубку убрали. Он все еще был слаб, спал почти постоянно, но это был уже не коматозный сон, а сон исцеления.

Сохи дежурила у его кровати, когда это позволяли ее собственные осмотры (у нее обнаружили начинающуюся пневмонию от переохлаждения в коллекторе, пришлось пройти курс антибиотиков). Она читала, иногда засыпала в кресле рядом.

И однажды, поздно вечером, она проснулась от того, что его пальцы пошевелились у нее в руке. Она открыла глаза. Его глаза были открыты. Смотрели на нее. Не мутные, не лихорадочные. Ясные. Усталые, глубокие, но ясные.

Они смотрели друг на друга молча. Слишком много было сказано без слов в том аду. Слишком много оставалось несказанного здесь, в этой чистой, тихой палате.

Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.
— Не надо, — тихо сказала она, поднося к его губам трубочку с водой. — Не говори. Просто пей.

Он сделал несколько глотков, его глаза не отрывались от ее лица.
— Ты... — наконец, выдавил он хриплым шепотом.
— Я здесь, — сказала она, снова беря его руку.
— Все... время... слышал тебя, — прошептал он. — Твой голос... тянул назад.
Слезы снова навернулись ей на глаза, но на этот раз это были слезы тихой, безмерной радости.
— И ты вернулся, — сказала она.

Он кивнул, слабо, но уверенно. Потом его взгляд стал серьезным. — Пак?
— Жив. Поправляется.
— Остальные?
Она сжала его руку. — Чанг, еще несколько. Потери... тяжелые. Но они... они сделали свой выбор. Как и ты.

Он закрыл глаза, и по его лицу пробежала тень боли — не физической. Потом он снова открыл их. — А ты? Твоя пневмония?
Она удивилась, что он знает. — Проходит. Все хорошо.
— Хорошо, — повторил он, и его губы тронула едва заметная улыбка. — Тогда... все хорошо.

Они снова замолчали. За окном сгущались сумерки. Мирный, обычный вечер в мирном городе. Совершенно нереальный после всего, что они пережили.
— Сохи, — сказал он тихо. — То, что было... там. Я...
— Не надо, — перебила она. — Не сейчас. Просто... выздоравливай. У нас есть время. У нас теперь есть все время в мире.

Он посмотрел на их сплетенные руки, потом снова на нее. И в его глазах, впервые за все время их знакомства, не было войны, долга или боли. Была только тихая, изумленная нежность. И надежда. Хрупкая, как первый лед, но настоящая.

— Время, — повторил он, как будто пробуя на вкус это странное, забытое слово. — Да. У нас есть время.

И он снова закрыл глаза, но на этот раз его дыхание было ровным, спокойным. Он спал. Не убегая от кошмаров, а просто спал. А она сидела рядом, держа его руку, и смотрела, как за окном зажигаются огни города — города, который не знал войны, города, в котором им предстояло теперь найти свой путь. Вместе. Сквозь пепел прошлого к неясному, но обещающему будущему.

Ад остался позади. Они вынесли из него шрамы, боль, потери. Но они вынесли и друг друга. И этого, возможно, было достаточно, чтобы начать все сначала. Не как майор и врач. А просто как Чонгук и Сохи. Двое выживших. Двое, которые нашли друг друга в самом пекле и не собирались отпускать.