Глава 9

После инцидента с бунтом в госпитале воцарилась зловещая, вынужденная тишина. Местных помощников, кроме нескольких проверенных стариков, уволили. Солью и ее сообщников передали военной полиции для дальнейшего разбирательства. Изолированная палата свидетеля Кима превратилась в настоящую крепость: теперь его охраняли не двое, а четверо «Волков», а сам Чонгук периодически лично проверял пост. Напряжение было таким, что, казалось, воздух звенел от него.

Но внешняя угроза отступила на второй план перед новой, более примитивной и неумолимой: голодом. Дороги были перерезаны надолго, последний вертолет с припасами прилетел десять дней назад и больше не возвращался. Складские запасы госпиталя таяли на глазах. Паек сократили до минимума: утром — кружка жидкой овсяной каши, вечером — полкотелка бобовой похлебки и сухарь. Для работающих на износ медиков и раненых, чьи тела отчаянно нуждались в питании для восстановления, это была пытка.

Сохи чувствовала это на себе. Головокружение, слабость в ногах, постоянный холод внутри, который не могли прогнать ни чай, ни движение. Она видела, как худеют на глазах ее пациенты, как замедляется заживление ран, как возвращаются инфекции, с которыми не могут справиться ослабленные организмы. Аптеки опустели, антибиотиков почти не осталось. Они отступали, сдавая смерти позицию за позицией.

Чонгук, казалось, не замечал голода. Или делал вид. Он функционировал на чистой воле и, возможно, на каком-то внутреннем запасе энергии, накопленном за годы лишений. Но даже он стал еще более резким, еще более безжалостным. Его приказы были краткими и жесткими, как удары хлыста.

Однажды Сохи, выйдя во двор подышать, увидела сцену, от которой у нее сжалось сердце. У стены, в тени, сидел молодой солдат из охраны, не старше двадцати. Он плакал. Тихо, по-детски, уткнувшись лицом в колени. А рядом стоял Чонгук. Он не кричал, не наказывал. Он просто смотрел на него, и его лицо было лишено всякого выражения.

— Встать, — произнес он наконец. Голос был не громким, но солдат вздрогнул и подскочил, вытирая лицо рукавом.
— Виноват, майор. Просто... голодно. И вспомнил...
— Я знаю, что голодно, — перебил Чонгук. Его взгляд скользнул по исхудавшему лицу солдата. — Но ты — солдат. Ты плачешь — умирает твой товарищ, потому что ты отвлекаешься. Ты думаешь о еде — пропускаешь движение в перископе. Голод — это враг. Ты позволишь врагу победить себя?

— Нет, майор!
— Тогда соберись. Проглоти слюну, сожми зубы и делай свою работу. Понял?
— Так точно!

Чонгук кивнул и прошел мимо, не глядя на Сохи, которая стояла в нескольких шагах. Но она видела, как его собственные скулы напряглись, как он незаметно сглотнул. Он тоже был голоден. Он просто не позволял себе это чувствовать.

Именно голод стал катализатором для события, которое навсегда изменило динамику между ними. Это случилось поздно вечером. Сохи, после восемнадцатичасовой смены, почти падала с ног. Она шла в свой «койко-место» в классе, когда в нос ударил запах. Не запах болезни или антисептика. А запах еды. Настоящей, горячей, мясной еды. Он исходил из-за двери небольшой кладовки, которую использовали под склад не самых ходовых медикаментов.

Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились приглушенные голоса. Сохи, движимая внезапным, иррациональным порывом (голод сводил с ума), осторожно заглянула внутрь.

В тусклом свете фонарика она увидела троих: лейтенанта Пака, сержанта Чанга и... Чонгука. Они сидели на ящиках, и в центре, на развернутой тряпке, стояла небольшая походная газовая горелка, а на ней — котелок, из которого шел тот самый божественный аромат. Консервированная тушенка с картошкой. Невиданная роскошь.

Чанг помешивал содержимое, его лицо было оживленным. Лейтенант Пак резал хлеб — настоящий, не сухарь. А Чонгук сидел, откинувшись на ящик, наблюдая за ними. На его лице была не привычная маска, а усталое, почти мирное выражение. Он что-то тихо сказал, и Пак усмехнулся в ответ. Это была сцена простого человеческого общения, такая редкая и хрупкая в этом аду.

Сохи замерла, не зная, уйти или... Но ее выдал скрип половицы. Три пары глаз мгновенно устремились на дверь. Выражения на лицах сменились молниеносно: у Пака — настороженность, у Чанга — вину, у Чонгука... на его лице промелькнуло что-то вроде досады, а затем — холодная закрытость.

— Доктор Кан, — произнес он. — Вы что-то хотели?
— Я... я почувствовала запах, — глупо сказала Сохи, чувствуя, как горит лицо. Она чувствовала себя воришкой, пойманной с поличным.

Чонгук взглянул на котелок, потом снова на нее. В его глазах шла борьба. Он нарушал собственные правила — уединился с ближайшими подчиненными, чтобы съесть то, чего были лишены другие. И его поймали.
— Входите, — наконец сказал он, и его голос был лишен эмоций. — И закройте дверь.

Сохи вошла, чувствуя себя неловко. Запах был таким соблазнительным, что у нее закружилась голова.
— Садитесь, — кивнул Чонгук на свободный ящик. — Чанг, дай доктору миску.

— Майор, но... — начал было Чанг.
— Дай миску, — повторил Чонгук, и в его тоне не было места для споров.

Чанг, пожав плечами, налил в жестяную миску густой, дымящейся похлебки и протянул Сохи вместе с куском хлеба. Она взяла, ее пальцы дрожали. Это была не просто еда. Это было искушение. Предательство по отношению к другим, которые голодали там, за дверью.

— Ешьте, — приказал Чонгук. — Вы падаете от усталости. Мертвый врач никому не нужен.

Она медленно поднесла ложку ко рту. Первый вкус был таким интенсивным, таким невероятным, что у нее навернулись слезы. Она ела, стараясь не жадно, но не могла сдержаться. Они молча наблюдали за ней. Пак и Чанг переглядывались.

Когда она опустошила миску, в кладовке воцарилась неловкая тишина.
— Откуда? — тихо спросила Сохи, не глядя ни на кого.
— Трофей, — коротко ответил Чонгук. — При последней вылазке. Решили не сдавать на общий склад. Эгоистично? Да. Но мои офицеры держатся на ногах только благодаря таким... паузам. — Он посмотрел прямо на нее. — Вы осуждаете?

Сохи думала о своих пациентах, о пустых глазах солдата у стены. Да, она осуждала. Но она также только что приняла их «эгоистичную» пищу. Она была соучастницей.
— Я не знаю, — честно ответила она. — Я понимаю. Но не могу принять.

Чонгук кивнул, как будто ожидал такого ответа. — Честно. Чанг, Пак, вы свободны. Проследите за сменой постов.
Офицеры, бросив на Сохи непонятные взгляды (Чанг — почти сочувствующий, Пак — оценивающий), быстро собрали свои вещи и вышли, оставив их вдвоем в тесной, пропахшей едой кладовке.

Чонгук потушил горелку. Внезапно наступившая темнота была почти физической. Сохи услышала, как он передвигается, потом щелчок зажигалки, и оранжевый огонек осветил его лицо. Он закурил.
— Вы не донесете, — сказал он не вопросом, а утверждением.
— Нет.
— Почему? Из благодарности за еду?
— Нет. Потому что... потому что я видела ваше лицо, когда вы смотрели на того плачущего солдата. Вы не бездушный. Вы просто пытаетесь удержать всех на плаву, даже если для этого приходится... нарушать свои же правила.

Он глубоко затянулся, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте.
— Это слабость, — прошептал он. — Позволять себе такие моменты. Позволять кому-то видеть их. Особенно... тебе.

Он снова назвал ее «ты». И в темноте это звучало как признание.
— Почему особенно мне? — ее собственный голос прозвучал тихо, неуверенно.
— Потому что ты не одна из нас. Ты пришла из другого мира. И ты смотришь на меня не как солдат на командира. Ты смотришь... как женщина на мужчину. И я это чувствую. И это невыносимо.

Он резко встал, и в тесноте кладовки оказался совсем рядом. Она почувствовала его тепло, запах табака, пота и металла.
— Я не должен этого хотеть, — его голос был хриплым, полным внутренней борьбы. — У меня нет права. Каждый раз, когда я думаю о тебе, о... этом, я предаю их. Погибших. И тех, кто еще жив и зависит от меня.

— Это не предательство, — сказала она, поднимаясь. Теперь они стояли лицом к лицу в кромешной тьме, лишь слабый свет от щели под дверью выхватывал смутные очертания. — Это... человечно.
— Человечность здесь — роскошь, которую мы не можем себе позволить! — он схватил ее за плечи, и его пальцы впились в ее кожу сквозь тонкую ткань халата. Не больно, но властно. — Ты видишь, что здесь творится? Люди умирают от голода и ран! А я... я хочу тебя. Хочу так сильно, что это сводит с ума. Это неправильно. Это безумие.

Его дыхание было горячим на ее лице. Она не отстранилась. Страх смешался с чем-то пьянящим, запретным. Она положила ладони ему на грудь, чувствуя под тканью твердые мышцы и бешеный стук сердца.
— Тогда позволь себе быть безумным, — прошептала она. — Хотя бы на минуту. Только на одну минуту.

Он издал низкий, сдавленный звук, похожий на стон, и его губы нашли ее губы в темноте.

Это не был нежный поцелуй. Это было столкновение. Взрыв. Голод, который мучил их дни, нашел другой выход. В его поцелуе была ярость, отчаяние, жажда жизни, смешанная со вкусом табака и тушенки. Он был грубым, требовательным, почти болезненным. Он вцепился в ее волосы, притягивая ее ближе, как будто хотел вобрать в себя, растворить. Она отвечала с той же яростью, кусая его губу, чувствуя, как плавится разум, как тело вспыхивает в ответ на его прикосновения.

Его руки скользнули под халат, сорвали тонкую футболку, и его шершавые ладони прикоснулись к ее коже. Холодный воздух кладовки и жар его тела. Он прижал ее к стене, и жесткие доски впились ей в спину, но боль была лишь фоном для огня, разливающегося по венам. Он целовал ее шею, ключицы, его зубы слегка задевали кожу, оставляя обещание синяков. Она впивалась пальцами в его спину, чувствуя под тонкой тканью футболки жесткие шрамы и напряженные мышцы. Ее нога обвилась вокруг его бедра, прижимая его к себе, и она почувствовала его жесткое возбуждение через слои одежды.

— Чонгук... — вырвался у нее стон, когда его рука скользнула между ее ног, через ткань штанов, находя искомое, влажное тепло.
— Тише, — прошептал он ей в губы, но его собственное дыхание было тяжелым, прерывистым. — Ради всего святого, тише...

Он расстегнул ее штаны, его пальцы были нетерпеливыми, неуклюжими. Он не искал нежности, не готовил. Это был акт обладания, подтверждения того, что они еще живы. Когда он вошел в нее, одним резким, глубоким толчком, она вскрикнула от неожиданной боли и удовольствия, прикусив губу, чтобы заглушить звук. Он замер на секунду, его тело напряглось, как тетива лука.

— Боже... Сохи... — его голос сорвался на хриплый шепот, полный изумления и какой-то почти животной радости.

А потом он начал двигаться. Быстро, жестко, без ритма, повинуясь только слепому инстинкту. Каждый толчок вгонял ее спину в стену, древесная пыль сыпалась с полок. Она цеплялась за него, за его плечи, чувствуя под пальцами влажную от пота ткань и мускулы, играющие под ней. Мир сузился до этой тесной, темной комнаты, до его тела внутри нее, до его губ на ее губах, шее, плече. До запахов — секса, пота, пыли и все еще витающего в воздухе дымного аромата еды.

Это длилось недолго. Напряжение, копившееся неделями, выплеснулось быстро, яростно. Он кончил с глухим, сдавленным рыком, вдавившись в нее всем телом, его пальцы впились ей в бедра. Она последовала за ним, чувствуя, как взрывается изнутри, волны наслаждения смывают усталость, голод, страх. Она подавила свой стон в его плече, кусая ткань его футболки.

Они замерли, тяжело дыша, прижавшись друг к другу в темноте. Его лоб уткнулся в стену рядом с ее головой. Постепенно бешеный стук сердца начал замедляться. Реальность, холодная и неумолимая, вернулась.

Он осторожно высвободился из нее, его движения стали неуверенными. Сохи, чувствуя внезапный стыд и опустошение, поспешно натянула штаны, поправила одежду. Он зажег зажигалку. В колеблющемся свете его лицо было незнакомым — разгоряченным, растерянным, уязвимым. Он смотрел на нее, и в его глазах читался ужас от содеянного.

— Я... я не должен был, — прошептал он.
— Я тоже, — ответила она, но в ее голосе не было сожаления. Была только странная, горькая ясность.

Он наклонился, поднял с пола свою камуфляжную куртку, которую сбросил в пылу страсти. Надел ее, и с каждым движением майор Чонгук, «Волк», возвращался. Маска снова опускалась на его лицо, но теперь она треснула, и через трещины проглядывало что-то сломанное.

— Это не повторится, — сказал он, глядя куда-то мимо нее. — Это была ошибка. Слабость. Больше никогда.

Он повернулся к двери, но замер, не открывая ее.
— И... спасибо. За молчание. И за... — он не закончил. Просто вышел, оставив ее одну в темной кладовке, пропахшей сексом и грехом.

Сохи медленно опустилась на ящик. Ее тело ныло, между ног было влажно и немного больно. На шее и плече она нащупала следы от его зубов. Она чувствовала себя опустошенной, использованной, и в то же время... живой. Такой живой, как никогда с тех пор, как приехала сюда.

Она вышла из кладовки спустя несколько минут, убедившись, что в коридоре никого нет. Вернулась в свой класс и легла на матрас, укрывшись с головой. Она думала о его глазах в свете зажигалки. О страхе в них. Не страхе перед последствиями, а страхе перед тем, что он позволил себе почувствовать. Позволил себе быть человеком.

Голод утолили. Но ненадолго. Теперь внутри разгорался другой голод, более опасный и всепоглощающий. Голод по нему. По его прикосновениям, по его ярости, по той жалкой, запретной человечности, что он на секунду показал.

Она знала, что он прав. Это не должно было повториться. Это было безумием в этом аду. Но, лежа в темноте и прижимая ладони к местам, где еще чувствовалось его прикосновение, она понимала, что безумие уже случилось. И пути назад нет.