Глава 5

Следующие несколько дней превратились в монотонный кошмар, прерываемый вспышками чистого ужаса. Сохи научилась спать урывками по двадцать минут, есть холодную тушенку, не обращая внимания на вкус, и работать в условиях, которые раньше сочла бы невозможными. Она стала быстрее, решительнее, ее руки перестали дрожать даже при близких разрывах. Но внутри что-то продолжало болеть — каждый «черный» билет, каждый оставленный в коридоре умирать пациент оставлял в душе шрам.

Майор Чонгук стал постоянным фоном ее существования. Он редко появлялся в госпитальной зоне, но его присутствие ощущалось повсюду: в железной дисциплине его солдат, в четких, безэмоциональных приказах по рации, в ощущении напряженной, готовой к взрыву тишины, что висела над школой, когда он был рядом. Иногда она ловила на себе его взгляд — быстрый, оценивающий, словно он проверял, не дала ли она слабину. И каждый раз, встретив его глаза, она выпрямляла спину и делала вид, что полностью поглощена работой.

Однажды вечером, после особенно тяжелой смены, когда ей пришлось ампутировать две конечности у одного солдата (он не выжил), Сохи вышла во внутренний дворик, где курили медики и несколько раненых «зеленых». Она прислонилась к холодной стене, закрыла глаза, пытаясь заглушить в памяти звук пилы.

— Дымишь? — раздался рядом хриплый голос.

Она открыла глаза. Рядом стоял один из «Волков», тот самый, что был с лейтенантом Паком в церкви. Молодой, с хищным скуластым лицом и шрамом над бровью. Он предлагал ей сигарету.

— Нет, не курю, — ответила Сохи.
— Зря. Здесь помогает. Я Чан, кстати. Младший сержант.
— Кан Сохи.
— Знаю. Новенький хирург, который майору дерзнул. Легенда уже.

Сохи покраснела. — Это была глупость.
— Мужество, — поправил Чан, закуривая сам. — Глупых он вообще не терпит, вышвырнул бы сразу. А вы... вы остались. И в церкви себя неплохо показали.

Они помолчали. Чан выпускал кольца дыма в холодный воздух.
— Он... майор... всегда такой? — не удержалась Сохи.
Чан усмехнулся, но без веселья. — Всегда. «Волк» — не просто позывной. Он и есть волк. Одинокий, для своих — щит, для чужих — смерть. Но если вы под его защитой... вы в безопасности. Пока выполняете правила.
— А какие у него правила, кроме очевидных?
— Главное правило — не быть обузой. Не создавать проблем. И не жаловаться. Он ненавидит нытиков. Еще... — Чан понизил голос. — Не лезть к нему с вопросами о прошлом. И не пытаться жалеть. Он этого не переваривает.

— У него... было что-то? В прошлом?
Чан резко оборвал ее взглядом. — Вот это и есть «лезть с вопросами», доктор. Забудьте. Просто знайте: он держит на себе этот ад, потому что кто-то должен это делать. И он делает это лучше всех. Ценой всего.

Он докурил и бросил окурок, раздавив его каблуком. — А вам, доктор, совет: держитесь подальше от окон во время обстрелов. И не высовывайтесь без нужды. У нас тут снайпер любит пошутить.

Чан ушел, оставив Сохи с еще большей тайной вокруг Чонгука. «Ценой всего». Что это значило?

Ответ пришел сам, несколько ночей спустя. Был очередной налет, минометный обстрел окраины. В госпиталь поступила новая партия раненых. Среди них — молодой солдат с тяжелым ранением в живот. Сохи и Минджи оперировали его вместе. Операция была долгой, кровавой, но, казалось, удачной. Они ушили разрывы, остановили кровотечение. Вышли из импровизированной операционной, чтобы перевести дух.

Именно тогда они увидели его. Чонгук стоял в дальнем конце коридора, у двери в подвал, где, как знала Сохи, находился их командный пункт. Он разговаривал по рации, его лицо, освещенное тусклой лампочкой, было искажено не гневом, а чем-то другим — яростью, смешанной с... болью? Рядом с ним стоял лейтенант Пак, бледный, сжав кулаки.

— ...повторяю, не могу отдать приказ! Они в ловушке! Нужен воздух, понимаете? ВОЗДУХ! — голос Чонгука, обычно такой ровный, сейчас был срывным, хриплым от крика. Он ударил кулаком по стене, и Сохи вздрогнула. — Нет, я не приму это! Найдите способ! Это мои люди!

Он слушал ответ, и его лицо медленно застывало, превращалось обратно в ледяную маску. Но Сохи видела, как дрожит его рука, сжимающая рацию. — Понял. — Голос стал тихим, мертвым. — Приказ... принят к исполнению.

Он опустил рацию. На секунду он закрыл глаза, и в его позе читалась такая бездонная усталость и горечь, что у Сохи сжалось сердце. Лейтенант Пак что-то тихо сказал. Чонгук лишь покачал головой, резко, как бы отгоняя что-то. Потом он выпрямился, и снова перед ними был непробиваемый майор «Волк».

— Готовьте группу для эвакуации раненых из сектора Б-7, как только позволит обстрел, — отдал он приказ, и голос был снова твердым, безэмоциональным. — И доложите о потерях.

Он повернулся и увидел Сохи и Минджи. Его взгляд на мгновение задержался на Сохи, и она успела заметить в его глазах что-то неуловимое — тень, остаток той боли, которую он только что показал. Но затем он кивнул им, чисто формально, и скрылся в дверях.

— Что это было? — прошептала Сохи Минджи.
Та вздохнула. — Потери. У него, наверное, люди погибли. Или попали в засаду. Он всегда так... сжимается в комок от горя, а потом снова леденеет. Никогда не показывает этого при своих. Только наедине. Или почти наедине.

Сохи не могла отогнать от себя образ его лица, искаженного мукой. Этот человек, который казался высеченным из гранита, на самом деле чувствовал. Глубоко. И это знание делало его одновременно более человечным и более страшным.

Ночью, когда она пыталась заснуть, ее разбудили шаги в коридоре. Тихие, но тяжелые. Она выглянула. Это был Чонгук. Он шел не на КП, а куда-то вглубь здания, в те части, что не использовались. Из любопытства, которое позже она сочтет глупым и опасным, Сохи накинула халат и тихо последовала за ним.

Он спустился в подвал, но не в ту часть, где был командный пункт, а в старые котельные. Сохи притаилась за углом, наблюдая. Он стоял посреди пыльного, полутемного помещения, спиной к ней. Сначала он просто стоял, опустив голову. Потом его плечи задрожали. Он не издавал ни звука, но по тому, как напряглось его тело, она поняла — он плакал. Беззвучно, яростно, стиснув зубы, чтобы не вырвался ни один стон.

Он был абсолютно один. И в этой тихой, пыльной тьме, наконец, позволял себе быть тем, кем был — не майором, не «Волком», а израненным, усталым человеком, который хоронил своих солдат и не мог ничем помочь.

Сохи замерла, пораженная. Ей следовало уйти, дать ему уединение. Но она не могла пошевелиться. Ее сердце колотилось, в горле стоял ком.

Вдруг он резко выпрямился и провел рукой по лицу, смахивая следы слабости. Он обернулся, и его взгляд, острый, как лезвие, метнулся прямо в ее темный угол.

— Кто здесь? — его голос прозвучал низко, опасно.

Сохи, поняв, что ее обнаружили, вышла из укрытия, чувствуя себя идиоткой. — Это я, доктор Кан. Извините, я... я услышала шаги.

Он не двигался, смотря на нее. В полумраке его лицо было похоже на маску. — Вы что, подслушиваете, доктор? Или выслеживаете?

— Нет! Я просто... — она запнулась. — Я беспокоилась.

Он фыркнул, но звук был беззвучным. — Беспокоились. Обо мне. Забавно. Медицинское заключение: майор страдает от нервного срыва?

— Нет! — она сделала шаг вперед, не в силах сдержать порыв. — Я видела... я слышала, как вы по рации. Про ваших людей. Мне... мне жаль.

Последние слова повисли в воздухе. Чонгук замер, и она увидела, как в его глазах вспыхивает что-то дикое, почти звериное. Он стремительно преодолел расстояние между ними и оказался так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и запах — пороха, пота и металла.

— Вам жаль? — прошипел он, и его голос был тихим, но полным такой ярости, что Сохи отшатнулась. — Вы, которая видела кровь и смерть всего пару недель, вам жаль меня? Меня, который хоронил друзей, пока вы резали куклы в своей стерильной больнице? Не смейте. Не смейте жалеть меня. Ваша жалость — это яд. Она делает слабыми.

— Я не пытаюсь вас ослабить! — выпалила она, сама злясь теперь. — Я просто вижу, что вам больно! И в этом нет ничего постыдного!

— В этом есть все постыдное! — он ударил кулаком по ржавой трубе рядом, и звон металла оглушительно прокатился по подвалу. — Я командир! Я не могу позволить себе боль! Я не могу позволить себе сомнения! Каждая слеза, каждый момент слабости — это риск для жизней тех, кто от меня зависит! Вы понимаете это? Нет! Вы живете в мире, где можно пожалеть и уйти. Я живу в мире, где жалость убивает.

Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. Сохи смотрела на него, на это прекрасное, искаженное гневом и горем лицо, и внезапно поняла, что боится не его ярости. Ей было жаль его. И страшно за него. Этот человек нес на себе непосильный груз, и он сломался бы, если бы не эта броня из льда и гнева.

— Вы не один, — тихо сказала она. — Да, я не понимаю всего. Но я здесь. И мы все здесь. Мы держим этот госпиталь на плаву. Вы не несете все в одиночку.

Он смотрел на нее, и постепенно ярость в его глазах стала угасать, сменяясь усталым недоумением. — Зачем вы это говорите?
— Потому что это правда. И потому что... — она глубоко вдохнула. — Потому что сегодня вы сдержались и не выгнали меня из церкви. Вы даже... перевязали мне руку. Может, и вам иногда нужно, чтобы кто-то... не жалел, а просто был рядом.

Чонгук отступил на шаг, словно ее слова были физическим ударом. Он отвернулся, снова превращаясь в непроницаемую статую. — Уходите, доктор. И забудьте, что видели. Если кому-то слово просочится...

— Никому, — поспешно сказала Сохи. — Я никому не скажу. Обещаю.

Он кивнул, не оборачиваясь. — Хорошо. И... спасибо. За молчание.

Это было все. Он не извинился за свою вспышку, не проявил больше слабости. Но эти два слова — «спасибо за молчание» — значили для Сохи больше, чем любая благодарность за спасенную жизнь.

Она тихо вышла из подвала, оставив его одного в темноте. Наверху, в коридоре, она прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат колени. Она заглянула в самую сердцевину бури. Увидела рану на душе этого человека. И это зрелище было страшнее и прекраснее любой операции.

С этого момента что-то изменилось. Она больше не боялась его. Она видела в нем не просто угрозу или начальника, а сложного, раненого человека. А он... он стал замечать ее не только как «новенькую» или «потенциальную проблему». Иногда, проходя мимо, он чуть заметно кивал. Однажды, когда она, засыпая на ходу, чуть не уронила поднос с инструментами, он молча подхватил его и поставил на место, даже не глядя на нее.

Они не разговаривали. Но между ними возникло молчаливое понимание. Он видел, что она крепчает, становится своим в этом аду. Она видела, что за маской «Волка» скрывается человек, который все еще может чувствовать.

А потом случился инцидент с консервами.