Глава 8

Напряжение после гибели пятерых «Волков» висело в воздухе, как предгрозовая духота. Майор Чонгук, казалось, вгрызался в свою работу с удвоенной, почти саморазрушительной яростью. Он лично проверял каждый пост, каждый блокпост на периметре, проводил бесконечные допросы пленных и задержанных, пытаясь выйти на след группы, устроившей ту засаду. Его рана, которую Сохи тайно перевязывала раз в день в уединении подвала, заживала медленно — он не давал ей покоя, постоянно напрягая плечо.

Сохи тоже погрузилась в работу с головой, но теперь ее мысли постоянно возвращались к нему. К его сжатым челюстям, к тени под глазами, к тому, как он иногда, думая, что его никто не видит, на секунду прикрывал глаза, словно пытаясь стереть усталость. Она ловила себя на том, что следит за ним взглядом, и каждый раз одергивала себя. Это было не только непрофессионально, но и опасно. Для них обоих.

А госпиталь, тем временем, превращался в пороховую бочку. Потери среди охраны и постоянный стресс делали солдат «Волков» нервными, взвинченными. Медики, измотанные до предела, начали срываться друг на друге. Нехватка всего — от медикаментов до еды — усугубляла ситуацию. И в эту горючую смесь добавили искру.

Искрой стал новый пациент. Его привезли глубокой ночью на броневике с разбитым лобовым стеклом. Мужчина лет сорока, в дорогом, но порванном и грязном костюме. Он был без сознания, с огнестрельным ранением в живот. Но необычным было то, кем он оказался. В его документах, которые нашел лейтенант Пак, значилось: «Ким Дэхён, советник мэра Мирана по экономическим вопросам». А еще, как выяснилось из срочного запроса штаба, — ключевой свидетель по делу о коррупции и возможных связях городской администрации с боевиками «Рассвета Восстания». Его нужно было не просто спасти. Его нужно было сохранить любой ценой для допроса.

Чонгук, получив эту информацию, немедленно изолировал палату, где оперировали Кима. Поставил двойной пост своих самых проверенных людей. Приказал никого не подпускать к нему без своего личного разрешения, включая медиков, кроме непосредственно оперирующей бригады. В эту бригаду вошли Минджи и Сохи.

Операция была сложной. Пуля повредила кишечник и задела печень. Они работали несколько часов, ушивая, промывая, борясь за жизнь не столько человека, сколько ценного актива. Когда они наконец закончили, Сохи чувствовала, что валится с ног. Ким был стабилен, но критичен. Его перевели в изолированную палату на втором этаже, где окна были забиты досками, а у двери круглосуточно дежурили двое «Волков».

Именно этот пациент стал точкой кипения. Среди местных помощников, работавших в госпитале, пошли слухи. Шептались, что «волки» прячут какого-то важного чиновника, который, возможно, виновен в том, что город оказался в руках боевиков. Что он знает, где спрятаны деньги и припасы, пока простые люди голодают. Атмосфера накалялась.

Чонгук чувствовал это. Он усилил охрану, ограничил передвижения гражданских по зданию. Но искра уже тлела.

Сохи впервые ощутила это враждебное напряжение, когда шла по коридору на втором этаже, чтобы сменить повязку Чонгуку. Мимо нее, сжимая швабры как оружие, прошли две местные женщины. Одна из них, та самая, темноволосая, которой Чанг когда-то передавал консервы, бросила на Сохи злобный взгляд.

— Лечите убийц, доктор? — прошипела она по-местному диалекту, но Сохи поняла.
— Я лечу всех, кто нуждается, — холодно ответила Сохи, ускорив шаг.

В классе на третьем этаже Чонгук уже ждал ее. Он сидел на подоконнике, глядя в узкую щель между досками, закрывавшими окно. Его профиль на фоне полоски серого неба казался высеченным из усталости.

— Вы опоздали, — сказал он, не оборачиваясь.
— Извините. Закончила обход. — Она подошла, доставая бинты и антисептик. — Снимите куртку.

Он повиновался, его движения были скованными от боли. Когда она развернула старую повязку, то увидела, что рана воспалена. Края красные, горячие на ощупь. Плохой знак.

— У вас начинается инфекция, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал профессионально, а не тревожно. — Нужен серьезный антибиотик. И покой. Хотя бы на день.
— Невозможно, — отрезал он, глядя куда-то в пространство перед собой. — Этот свидетель... Ким. Вокруг него сгущаются тучи. Я чувствую. Как будто весь госпиталь замер в ожидании взрыва.

Она обработала рану, наложила новую повязку с мазью, которую удалось раздобыть с большим трудом.
— Люди шепчутся. Они злятся.
— Я знаю. И у них есть на то причины. Этот Ким... если слухи правдивы, он продавал город по кусочкам, пока другие гибли. А теперь мы его спасаем. Ирония.

Она посмотрела на его лицо. В нем читалось не только напряжение, но и отвращение. Он ненавидел эту ситуацию так же, как и они.
— Что вы будете делать?
— Свою работу. Охранять объект. Если кто-то попытается добраться до него... — он не договорил, но смысл был ясен. Он будет стрелять. Даже в тех, кого призван защищать.

Сохи закончила перевязку. Он натянул футболку, затем куртку, игнорируя боль.
— Спасибо, — пробормотал он. Потом, не глядя на нее, добавил: — Будьте осторожны, доктор Кан. Держитесь подальше от изолированной палаты. И от местных. Особенно от той... Сольи. Темноволосой. У нее брат погиб в первые дни взрывов. Она винит во всех чиновников.

— Вы думаете, она способна на что-то?
— В гневе люди способны на все. — Он наконец повернулся к ней. Его глаза были темными безднами. — Я не могу защитить каждого. Моя задача — защитить миссию. И свидетеля. Вы понимаете?

Она понимала. И снова ненавидела эту логику. Но кивнула.
— Хорошо. Вы тоже будьте осторожнее. Ваше плечо... если инфекция пойдет дальше...
— Я справлюсь, — он отмахнулся. — Идите. И помните: если что-то случится, ваш приоритет — не геройствовать. Спрятаться и ждать. Мои люди найдут вас.

Он сказал это не как приказ, а почти как... заботу? Или просто как констатацию плана на случай чрезвычайной ситуации. Сохи не стала гадать. Она вышла из класса, чувствуя тяжесть на душе.

Взрыв, которого все ждали, произошел не так, как она ожидала. Не ночью, не тихо. Случилось это посреди дня, когда госпиталь был полон людей.

Сохи как раз заканчивала перевязку молодому солдату, когда услышала крики со второго этажа. Не крики боли, а яростные, гневные выкрики на местном диалекте. Потом — грохот, звук падающей мебели, и резкая, отрывистая команда на корейском: «Стой! Назад!»

Она бросилась к лестнице. На площадке второго этажа уже собралась толпа: медики, санитары, несколько «зеленых» раненых. У двери изолированной палаты стояли двое «Волков», скрестив автоматы, преграждая путь толпе из пяти-шести местных мужчин и женщин. Во главе толпы была та самая Солья, ее лицо было искажено ненавистью. В руках у нее и у других были подручные «орудия» — куски арматуры, тяжелые ключи, даже огнетушитель.

— Отдайте его! — кричала Солья, ее голос срывался на визг. — Отдайте убийцу! Он должен ответить! Он знал о взрывах! Он получал за это деньги, пока наши дети гибли!

— Отойдите! Это приказ! — кричал один из солдат, но в его голосе слышалась неуверенность. Стрелять в безоружных (относительно) гражданских? Это был приказ, которого ни один солдат не хочет исполнять.

— Мы не уйдем! Он должен умереть как собака, как он заслужил! Или вы защищаете таких, как он?! Вы с ними заодно?!

Толпа, подогреваемая ее словами, рванулась вперед. Солдаты отступили на шаг, прижимаясь к двери. Один из них поднял автомат, целясь в воздух. «Не стреляйте!» — закричала Сохи, но ее голос потонул в общем гуле.

И в этот момент появился он. Не бежал, а словно возник из тени лестничного пролета. Чонгук. Он прошел сквозь толпу медиков, и люди расступались перед ним, как перед ледоколом. Его лицо было спокойным, даже бесстрастным, но глаза горели холодным, смертоносным огнем.

— Остановиться, — сказал он. Не крикнул. Сказал. И этого одного, тихого слова хватило, чтобы толпа нападавших замерла. Они обернулись, увидели его, и ненависть в их глазах смешалась со страхом.

— Майор, они... — начал солдат.
— Молчать, — отрезал Чонгук. Он подошел вплотную к Солье. Она была почти такого же роста, но казалась хрупкой тростинкой перед ним. — Вы нарушаете порядок. Угрожаете охраняемому лицу. Угрожаете моим солдатам. Немедленно разойтись.

— Мы не уйдем! — выкрикнула она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. — Он... он предатель!
— Возможно. Но это решат судьи. Не самосуд. Последнее предупреждение: разойтись. Или будет применена сила.

Один из мужчин позади Сольи, пьяный от ярости и, возможно, от чего-то еще, вдруг выхватил из-за пояса арматуру и замахнулся на Чонгука. — Долой военных! Все вы одинаковые!

Все произошло за долю секунды. Сохи даже не успела вскрикнуть. Чонгук не отступил. Он сделал молниеносный шаг вперед, его левая рука блокировала удар, а правая нанесла короткий, сокрушительный апперкот в челюсть нападавшего. Тот рухнул на пол, как подкошенный. Арматура с грохотом покатилась по кафелю.

Тишина стала абсолютной. Чонгук стоял над телом, его дыхание было ровным, но Сохи видела, как дернулась мышца на его скуле от боли в плече.

— Всем лечь на пол! — рявкнул он, и на этот раз в его голосе прозвучала такая сталь, что все, включая Солью, послушно опустились на колени, а затем легли. По лестнице уже бежали другие «Волки», ведомые лейтенантом Паком.

— Задержать их всех, — приказал Чонгук, не глядя на них. — Отвести в подвал для выяснения обстоятельств. Доктор, осмотрите этого, — он кивнул на лежащего без сознания мужчину. — Остальным — по местам. Предпоследнее, что я хочу видеть сегодня, — это бунт в моем госпитале. А последнее — трупы. Всем ясно?

Никто не ответил. Но было ясно. Очень ясно.

Когда толпу увели, а Сохи, с помощью санитара, подняла мужчину, она увидела, как Чонгук стоит у окна в конце коридора, снова глядя в щель между досками. Он держался за раненое плечо, и его лицо на мгновение исказила гримаса боли. Она подошла к нему.

— Вы... вы использовали больную руку. Вы могли...
— Я сделал то, что должен был, — перебил он, не оборачиваясь. — И вы тоже. Все кончено. Вернитесь к работе, доктор.

— Ваше плечо... дайте я посмотрю.
— Позже. Сейчас не до этого.

Он ушел, оставив ее одну в опустевшем коридоре, где на полу осталась лишь лужица крови от разбитой губы нападавшего и ощущение, что пороховая бочка не взорвалась лишь чудом. Или не чудом, а благодаря железной воле одного человека, который, казалось, готов был разорваться на части, но продолжал держать весь этот адский мир от окончательного коллапса.

В тот вечер она снова нашла его в подвале. Он сидел на ящике, склонив голову на руки. Повязка на его плече была темной от просочившейся крови.
— Вы истекаете кровью, — сказала она без предисловий, ставя на пол свою сумку.
Он поднял голову. Его глаза были пустыми. — Я знаю.
— Почему вы не пришли?
— Потому что я должен был допросить их. Солью и других. Потому что этот бунт был не спонтанным. Кто-то их натравил. Кто-то знал о Киме и хочет его тихо убрать до того, как он заговорит.

Она снова перевязала его рану, на этот раз молча. Боль была сильнее, он стиснул зубы, но не издал ни звука.
— Кто? — спросила она, завязывая узел.
— Не знаю. Может, свои же. Может, те, кто снаружи. Этот свидетель — ключ ко многому. И многие заинтересованы, чтобы он его сломал. Или чтобы он умер.

Он посмотрел на нее. — Вы сегодня не испугались?
— Испугалась. Но не за себя.
— За кого?
Она встретилась с ним взглядом. — За вас.

Он замер, и в его глазах что-то дрогнуло. Нежность? Нет, скорее, недоумение. Как будто он забыл, что кто-то еще может беспокоиться о нем.
— Не стоит, — прошептал он. — Я... я не та монета, на которую стоит ставить.
— Это не ставка. Это... — она запнулась, не зная, как закончить. — Это просто факт.

Он медленно поднялся. Они стояли совсем близко в полутьме подвала. Воздух между ними сгустился, стал другим. Он смотрел на ее губы, потом снова в глаза. Она видела борьбу в его взгляде — желание отступить и что-то еще, темное, жадное, опасное.

— Доктор Кан... Сохи, — он впервые назвал ее по имени, и от этого ее сердце екнуло. — Вы... вы становитесь проблемой.
— Проблемой?
— Да. Потому что я начинаю... замечать вас. Не как врача. А как... — он не договорил, резко отвернулся. — Это неправильно. И опасно. Для вас. Для меня. Для всех.

— Почему? — ее голос прозвучал тише шепота.
— Потому что у меня нет права... ни на что, кроме долга. Потому что если я позволю себе... отвлечься, люди погибнут. Как сегодня. Я едва сдержал их. Еще чуть-чуть, и пришлось бы стрелять. А если бы в тот момент я думал о вас... — он сжал кулаки. — Уходите, Сохи. Пожалуйста.

Она не ушла. Она сделала шаг вперед и осторожно, как к дикому зверю, прикоснулась к его здоровому плечу. Он вздрогнул, но не отпрянул.
— Вы не один, — повторила она слова, сказанные когда-то в этом же подвале. — И думать о чем-то, кроме смерти и долга... это не слабость. Это то, что делает нас людьми. Даже здесь. Особенно здесь.

Он обернулся, и в его глазах бушевала буря. Боль, гнев, усталость и то самое «что-то еще», что заставляло ее собственное сердце бешено колотиться. Он протянул руку, коснулся ее щеки, едва касаясь, как будто боясь обжечься или сломать.
— Ты... ты не понимаешь, во что ввязываешься, — прошептал он, и его голос был хриплым, полным какой-то древней, запретной муки.

Но она понимала. Понимала, что стоит на краю пропасти. И что следующий шаг может сбросить ее вниз. Но в тот момент, глядя в его искаженное болью и желанием лицо, она поняла, что уже падает. И ей было все равно.

Пороховая бочка не взорвалась днем. Но теперь она тикала внутри них самих, и счетчик до детонации отсчитывал последние секунды.