Глава 12

Первое, что исчезло, — это страх. Он растворился, как дым, когда лезвие скальпеля коснулось его кожи. Мир сжался до яркого пятна света фонарика, до алой, пульсирующей реальности под ее пальцами. Все остальное — грохот перестрелки снаружи, холод пола, запах смерти и пыли — отступило, стало фоновым шумом.

Она работала быстро, с хирургической жестокостью, которой научил ее этот ад. Разрез, расширение раны. Кровь хлынула темным, почти черным потоком. Значит, задела вену. Она нащупала зажим в наборе снайпера — примитивный, ржавый, но стерильный в спирте. Зажала сосуд. Дышать стало чуть легче.

Но главное было внутри. Она углубила разрез, раздвинула мышцы пальцами, смазанными его же кровью. И увидела. Пуля. Небольшая, деформированная, застрявшая где-то между печенью и диафрагмой. Рядом — разрыв ткани, темная кровь, сочащаяся из глубины. Задела печень. Возможно, кишку. Шансы... Шансы были ничтожны.

У нее не было времени думать о шансах. Она была его единственным шансом. Она взяла пинцет, ее руки не дрожали. Она была механизмом. Врачом. Спасателем. Вложила пинцет в рану, нащупала холодный металл. Пуля сидела плотно, впившись в ткань. Она осторожно, но решительно потянула. Пуля с хлюпающим звуком вышла, оставив после себя новый фонтан крови из поврежденного сосуда в печени.

— Черт, — прошептала она сквозь стиснутые зубы.

Нужно было ушивать. Но как? Не было нормального шовного материала, только грубая нитка из того же набора. И не было времени на аккуратность. Каждая секунда отсчитывала его жизнь.

Она набрала в шприц немного спирта и впрыснула в рану, пытаясь хоть как-то продезинфицировать. Он дернулся, издав слабый стон, но не пришел в сознание. Хорошо. Ему не нужно было чувствовать эту боль.

Она взяла иглу с уже продетой нитью. Игла была толстой, кривой, для сшивания кожи, а не внутренних органов. Придется импровизировать. Она нашла кровоточащий сосуд в печени, зажала его пальцами, и быстрыми, грубыми стежками зашила его. Это была не хирургия. Это было мясницкое ремесло. Но кровотечение замедлилось.

Потом она занялась разрывом в брюшине и поврежденной петлей кишечника. Промыла ее скудной водой из своей фляги, зашила. Каждый стежок был пыткой — и для него, и для нее. Она делала это почти вслепую, на ощупь, при тусклом свете, молясь, чтобы не задела что-нибудь важное.

Ее спина затекла от неудобной позы, пот заливал глаза, смешиваясь со слезами концентрации. Она чувствовала липкую теплоту его крови на своих руках, на коленях. Это был самый ужасный, самый отчаянный акт ее жизни. И самый важный.

Наконец, внутренние повреждения были более-менее ушиты. Кровотечение, казалось, остановилось. Она промыла полость еще раз, из последних сил, и начала зашивать мышечный слой, затем кожу. Швы получались корявыми, неровными, они навсегда оставят уродливый шрам. Но они держали. Они держали жизнь внутри.

Когда она наложила последний стежок и перевязала рану чистыми бинтами из его же (теперь ее) рюкзака, время словно обрушилось на нее обратно. Она откинулась назад, прислонившись к стене, и почувствовала, как ее трясет крупной, неконтролируемой дрожью. Руки, только что такие твердые, теперь дрожали как в лихорадке. Перед глазами поплыли круги.

Он лежал неподвижно, бледный как смерть, но его грудь поднималась и опускалась. Неглубоко, с хрипом, но дышала. Он был жив. Пока.

Снаружи перестрелка, кажется, стихла. Воцарилась зловещая тишина, прерываемая лишь далекими взрывами. Сохи прислушалась. Ни голосов, ни шагов. Где Чанг? Где Минджи? Выбрались ли они? Или...

Она не могла думать об этом. Она вытащила из его кармана планшет, нашла файл с координатами. Тайник. «Ночной ястреб». Если они живы, они попытаются добраться до него. Если нет... она осталась одна. С тяжелораненым командиром, в центре вражеской территории.

Паника снова подползла к горлу, холодными щупальцами. Она встала, подошла к окну. Переулок был пуст. Ни своих, ни чужих. Только следы борьбы — стреляные гильзы, сколы на стенах. Что делать?

Первое — вода. У него будет жар, обезвоживание. У нее осталось немного во фляге. Она осторожно приподняла его голову, поднесла флягу к губам. Он сглотнул рефлекторно. Хороший знак.

Второе — тепло. Он был в шоке, тело теряло тепло. Она сняла с себя бронежилет и свой теплый свитер, укутала его поверх его же куртки. Сама осталась в тонкой футболке, и холод сразу впился в кожу, но это не имело значения.

Третье — решение. Ждать здесь было самоубийством. Боевики могли вернуться в любую минуту. Нужно было двигаться. Но куда? Тащить его в госпиталь одна, через два квартала под огнем? Невозможно. Идти к тайнику? Она не знала точного местоположения, только координаты на карте. И даже если найдет — что там? Еда? Медикаменты? Укрытие?

Она посмотрела на его лицо. В свете фонарика оно казалось почти мальчишеским, без привычной жесткой маски. Он доверил ей пароль. Доверил свою жизнь. Теперь она должна была принять решение за них обоих.

Она открыла планшет, изучила карту. Тайник обозначался в полукилометре отсюда, в подвале разрушенного офисного здания в промышленной зоне. Это было в стороне от госпиталя, в потенциально более опасном районе. Но там могло быть все, что нужно: медикаменты, возможно, даже рация. Шанс.

Она взвесила свои рюкзаки. Один — с медикаментами из аптеки. Другой — его, с боеприпасами, водой и планшетом. Она оставила аптечный рюкзак. Тяжелый, не первостепенной важности сейчас. Взяла его рюкзак, пистолет - тяжелый, холодный, чужой в ее руке и фонарик.

Потом она наклонилась к нему. — Чонгук, слушай меня. Мы не можем остаться. Я понесу тебя. Будет больно. Прости.

Она перевернула его на здоровый бок, подсунула свои плечи под его руку и спину. Он был тяжелым, мускулистым, мертвым грузом. Она застонала от усилия, но поднялась, держа его почти на весу. Ее ноги подкосились, но она устояла. Так, шаг за шагом, она выволокла его из комнаты, оставив позади тело снайпера и лужу крови.

Спуск по лестнице был кошмаром. Она сползала задом, держа его, боясь уронить. Каждый шаг отдавался огненной болью в спине и плечах. На улице было уже почти темно. Сумерки сгущались, превращая руины в зловещие силуэты.

Она выбрала путь через задние дворы, подальше от открытых улиц. Тащила его, спотыкаясь о обломки, продираясь через заросли бурьяна. Дышала ртом, короткими, хриплыми вздохами. Каждые пятьдесят метров она останавливалась, опускала его на землю и сама падала рядом, слушая, не преследует ли кто.

Он бредил. Произносил отрывистые, бессвязные слова: «Отступать... приказ... Ким Тхэён... прости...» Иногда он звал кого-то по имени, которого она не знала. Иногда просто стонал от боли, когда ее движения тревожили рану.

— Тише, — шептала она ему, гладя его мокрый от пота лоб. — Тише, я здесь. Я с тобой.

Она не знала, слышал ли он. Но говорила, чтобы заглушить собственный страх.

Они ползли так больше часа. Полкилометра превратились в бесконечную, мучительную дистанцию. Руки онемели, спина горела огнем, в груди кололо. Она сбилась с пути, заблудилась в лабиринте развалин. Координаты на планшете казались абстракцией. Отчаяние начало подниматься, черное, липкое.

И тогда она увидела свет. Неяркий, мерцающий, где-то впереди, на уровне земли. Окно подвала. И силуэт здания, совпадающий с картой. Тайник.

Последние сто метров она преодолела ползком, таща его за собой, как мешок. Ее силы были на исходе. У входа в подвал — заваленная обломками дверь — она остановилась, прислушалась. Тишина. Она сдвинула ржавую металлическую плиту, загораживавшую лаз, и вползла внутрь, втащив его за собой.

Внутри пахло сыростью и мышами. Но это было укрытие. Она включила фонарик.

Комната подвала была небольшой, заставленной ящиками. На стене — символ, который она видела на планшете — стилизованный ястреб. Они нашли его.

Первым делом она нашла аптечку. Настоящую, армейскую, укомплектованную. Антибиотики, обезболивающие, шовный материал, капельницы. Она чуть не заплакала от облегчения. Быстро сделала ему укол антибиотика и сильного анальгетика. Потом нашла рацию. Мертвая тишина в эфире. Ни своих частот, ни чужих. Она оставила ее на всякий случай включенной.

Потом она осмотрела его рану снова, при хорошем свете. Ее грубая работа держалась. Нового кровотечения не было. Она сменила повязку на стерильную.

Только когда все было сделано, она позволила себе расслабиться. И тогда на нее обрушилась вся тяжесть произошедшего. Дрожь стала такой сильной, что ее зубы выстукивали дробь. Она свернулась калачиком рядом с ним на холодном бетонном полу, укрывшись найденным спальным мешком, и прижалась к его боку, слушая его хриплое, но ровное дыхание.

Она спасла его. Ценой неимоверных усилий, нарушив все его приказы, рискуя всем. Она оперировала демона, который держал на себе ее мир, и вытащила его с того света. А что теперь? Они были отрезаны, вдвоем, в подвале посреди вражеской территории. У нее был пистолет, который она не умела толком использовать, планшет и горстка припасов.

Но у нее был он. Живой. И пока он дышал, у нее была причина бороться. Та же самая причина, которая заставила ее взять скальпель и пойти против всех правил.

Она положила руку ему на грудь, чувствуя под ладонью слабые удары сердца. Его сердце. Оно билось. И пока оно билось, билось и ее. В унисон. В этом темном, холодном подвале они были больше, чем врач и пациент, больше, чем майор и доброволец. Они были двумя половинками одного сломанного целого, двумя выжившими в аду, которые теперь зависели только друг от друга.

— Держись, — прошептала она ему в темноту. — Держись, Чонгук. Я вытащила тебя. Теперь ты должен вытащить нас обоих. Ты должен.

Она не знала, слышал ли он. Но она верила. Потому что верить было не во что больше. Только в него. В его железную волю, которая теперь должна была бороться не за миссию, не за город, а за простую, примитивную жизнь. За их жизнь.

И, прижавшись к нему в кромешной тьме подвала, слушая далекие разрывы и его дыхание, Сохи поняла одну страшную и прекрасную истину: спасая его, она навсегда приковала себя к нему. Цепью из крови, боли и этого немыслимого, родившегося в аду чувства, которое уже нельзя было назвать просто влечением или симпатией. Это была связь, выкованная в огне. И разорвать ее могла только смерть.