Глава 7

После инцидента с Чангом в госпитале воцарилось новое, леденящее спокойствие. Дисциплина стала железной, любое нарушение, даже малейшее, каралось мгновенно и жестко. Даже медики, всегда позволявшие себе ворчать и жаловаться вполголоса, теперь говорили шепотом, оглядываясь по сторонам. Майор Чонгук стал не просто командиром охраны, а незримой, давящей силой, чья воля ощущалась в каждом уголке школы.

Сохи работала, как робот, погруженная в рутину разрезов и швов. Но образ его усталого лица в дверном проеме не давал ей покоя. Она видела его каждый день — на построениях, когда он обходил посты, молчаливый и неуклонный. Он казался еще более отстраненным, еще более холодным. Как будто наказание Чанга обожгло и его самого, и теперь он намеренно углублялся в свою роль ледяного командира.

Прошла неделя. Чанг медленно выздоравливал, но держался особняком, избегая взглядов. А госпиталь жил в ожидании. Ожидании новой волны раненых, нового обстрела, нового приказа, который мог перевернуть все с ног на голову.

И приказ пришел. Не из штаба, а свыше, в виде чудовищного шторма, обрушившегося на Миран в ночь на четверг. Ураганный ветер и ливень, которые вывели из строя линии связи, превратили улицы в реки грязи и сорвали с петель несколько тентов во дворе госпиталя. Но это было лишь прелюдией.

На рассвете, когда буря немного утихла, в госпиталь ворвалась группа бойцов «Волков», неся на самодельных носилках тело в камуфляже. Но не раненого. Мертвого. Сохи, выбежавшая на шум, увидела, как они кладут тело на стол в спортзале, и у нее сжалось сердце. Это был молодой парень, один из тех, что всегда улыбались, когда она их перевязывала. Пуля попала прямо в лоб.

И за этим телом принесли еще одно. И еще. Всего пять. Пятеро «Волков». Погибли в ночной засаде на нейтральной полосе, пытаясь эвакуировать раненого разведчика.

В госпитале воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя и сдавленными рыданиями одного из санитаров, дружившего с погибшими. Медики стояли в оцепенении, не зная, что делать. Они привыкли к смерти гражданских, солдат с других частей. Но свои... свои были щитом. И щит дал трещину.

И тогда появился он. Чонгук. Он вошел в спортзал, с которого капала вода с порванной крыши, и подошел к ряду тел. Его лицо было маской из влажного камня. Ни одной эмоции. Он медленно прошел вдоль строя, останавливаясь у каждого, смотря в невидящие лица. Он поправил воротник у одного, закрыл глаза другому — жесткий, механический, лишенный всякой сентиментальности ритуал.

— Лейтенант Пак, — его голос прозвучал громко, режущим контрастом с тишиной. — Оформить документы. Подготовить к отправке в тыл при первой возможности. Организовать караул. Остальные — по местам. У нас нет времени на траур. Работа продолжается.

Он повернулся, чтобы уйти, но его взгляд упал на Сохи. Она стояла, прислонившись к дверному косяку, и не могла отвести глаз от его рук. Они были сжаты в кулаки так, что костяшки побелели, и на них выступили капли крови — он, видимо, вонзил ногти в ладони.

— Доктор Кан, — позвал он, и голос его был странно плоским. — Пройдемте.

Она последовала за ним, как загипнотизированная. Он привел ее не в кабинет, а в тот же самый подвал, в котельную, где она когда-то застала его в момент слабости. Дверь захлопнулась за ними, и он, наконец, позволил плечам ссутулиться. Но это был не слом. Это была концентрация ярости, такой плотной, что, казалось, воздух вокруг него вибрировал.

— Пятеро, — прошипел он, не глядя на нее. — Пятеро лучших. Из-за проклятой погоды, из-за сломанной связи, из-за тупой, слепой случайности! Они шли за мной. Они доверяли мне. И теперь они мертвы.

Он ударил кулаком по ржавому котлу, и тот издал глухой, жалобный звон. — Я послал их. Мой приказ.

— Вы не могли знать, — тихо сказала Сохи.
— Я ДОЛЖЕН БЫЛ ЗНАТЬ! — он обернулся к ней, и в его глазах горел адский огонь боли и самоистязания. — Это моя работа! Предвидеть, рассчитывать, принимать риски! Я просчитался! Их кровь на моих руках, доктор! Понимаете вы это? Я веду их на смерть, а потом закрываю им глаза и пишу письма их матерям!

Он тяжело дышал, его грудь вздымалась. Сохи не знала, что сказать. Никакие слова не могли унять эту боль. Она сделала шаг вперед, инстинктивно протянув руку, чтобы коснуться его плеча, но он отпрянул, как от огня.

— Не надо, — его голос снова стал жестким, контролируемым. — Не нужно сочувствия. Я вызвал вас не для этого. У меня... есть ранение. Нужно, чтобы кто-то посмотрел. Кто-то, кто не будет болтать.

Только теперь Сохи заметила, как он неестественно держит левую руку, прижимая ее к боку. И темное, влажное пятно, расползающееся по рукаву камуфляжной куртки у плеча.

— Вы ранены?! — воскликнула она. — Почему сразу не пошли в лазарет?
— Потому что это пустяк. И потому что я не могу показывать слабость сейчас. Не перед ними. Обработайте, и все.

Он расстегнул куртку, стянул ее вместе с футболкой, обнажив верхнюю часть торса. Сохи задержала дыхание. Тело перед ней было картой войны — старые шрамы от пуль и осколков, синяки, следы от ожогов. И свежая рана — глубокая, рваная, будто от удара чем-то острым, может, обломком, на плече. Кровь сочилась медленно, но рана была загрязнена землей и ржавчиной.

— Что случилось? — спросила она, уже доставая из кармана халата небольшой набор для первой помощи, который теперь носила всегда с собой.
— Обрушилась стена. Когда вытаскивали их... тела. Придавило. Пустяк.

«Пустяк» мог привести к газовой гангрене или столбняку. Сохи, забыв обо всем — о его ярости, о своих чувствах, — переключилась в режим врача. Она нашла в углу котельной канистру с относительно чистой водой и остаток спирта.

— Это будет больно, — предупредила она, смачивая тряпку.
— Не важно.

Она начала очищать рану. Он не издал ни звука, лишь мышцы на его спине напряглись, как тросы. Она работала быстро, эффективно, вымывая грязь, оценивая повреждения. Кость, слава богу, цела, но рваная ткань и глубокое загрязнение.

— Нужно зашить. У меня есть шовный материал. Но анестезии...
— Без анестезии, — отрезал он. — Просто делайте.

Сохи взглянула на его лицо. Он смотрел в стену, челюсти сжаты. Она кивнула, достала иглодержатель и нить. Это был не тонкий атравматичный шовный материал для аккуратных разрезов, а простая, но стерильная нить для полевых условий.

Первый укол иглы. Он даже не вздрогнул. Сохи, стараясь быть максимально быстрой и точной, накладывала шов за швом, стягивая края рваной раны. Работа в полутьме, при тусклом свете ее фонарика, была адски сложной. Пот катился у нее по спине. Она чувствовала жар его кожи под пальцами, слышала его ровное, нарочито спокойное дыхание.

— Вы... хорошо это делаете, — сквозь зубы произнес он на девятом стежке.
— Спасибо, — пробормотала она, концентрируясь. — Вы... тоже хорошо это терпите.

Он фыркнул, и это было почти похоже на смешок. — Терпеть боль — это первый навык, которому здесь учишься.

Она закончила последний шов, перевязала рану чистым бинтом из своего набора.
— Готово. Но вам нужен антибиотик. И наблюдение. Если начнется воспаление...
— Я знаю, — он натянул футболку, затем куртку, двигаясь осторожно, но без гримасы боли. — Спасибо, доктор. Ваша помощь... ценна.

Он посмотрел на нее, и в его глазах, все еще полных тени горя, появилось что-то вроде уважения. Не как к женщине или коллеге, а как к человеку, прошедшему испытание. Человеку, который видел его уязвимость и не воспользовался ею, а просто сделал свою работу.

— Вы не пойдете в лазарет, — сказала она не вопросом, а утверждением.
— Нет. Но я буду менять повязки. И... если что, вы будете первой, кого я проинформирую.
— Это безответственно. Вы — командир. Ваше здоровье...
— Мое здоровье — это последнее, о чем я должен беспокоиться, когда погибли мои люди, — резко оборвал он ее. — Они отдали жизни. Моя рана — ничто по сравнению с этим. Я должен обеспечить, чтобы их смерть не была напрасной. Понимаете?

Она понимала. И ненавидела эту логику, но понимала.
— Хорошо. Но вы даете слово, что при первых признаках заражения...
— Я найду вас. Дал слово.

Они стояли в полумраке, и напряжение между ними изменилось. Гнев и боль, выплеснувшиеся из него, немного утихли, сменившись странной, усталой близостью двух людей, познавших горечь потерь и грязь войны.

— Они... как их звали? — тихо спросила Сохи.
Чонгук закрыл глаза. — Ким Тхэён. Ему было девятнадцать. Он мечтал стать инженером. Ли Джонхва. Оставил беременную жену. Пак Минсок, Чхве Джинён, Кан Дэхён... — он произносил имена медленно, словно высекая их на камне своей памяти. — Они были не просто солдатами. Они были... людьми. А я превратил их в цифры в отчете о потерях.

— Вы не превратили. Война превратила. А вы пытались их спасти.
— Не спас, — отрезал он. И снова в его голосе прозвучала та же мертвая интонация, что и в спортзале. — Ладно. Довольно. Вы должны вернуться. И... забудьте, что видели это. Все.

Он уже снова был майором Чонгуком. Но Сохи видела трещину. Видела боль, которую он прятал под броней. И знала, что забудет она не скоро.

В тот день госпиталь работал в особом, приглушенном режиме. Смерть своих наложила отпечаток на всех. Даже раненые, казалось, вели себя тише. А Чонгук, с его свежезашитым плечом, скрытым под курткой, продолжал командовать, отдавать приказы, быть тем самым «Волком». Но Сохи ловила его взгляд, и в нем читала ту же тяжесть, что и у нее на душе.

Вечером, когда она зашла в лазарет проверить Чанга, он лежал, уставившись в потолок.
— Вы слышали, доктор? Про ребят?
— Да.
— Майор... как он?
— Он... командует, — уклончиво ответила Сохи.
— Он будет винить себя. Всегда винит. За каждого. Он... он берет на себя слишком много. Когда-нибудь это его сломает. — Чанг повернул голову, и в его глазах была не обида, а что-то вроде тревоги. — Он нуждается... не знаю, в чем. Но не в том, что есть у нас, солдат. Может, в чем-то другом. В чем-то... нежном. Хотя сам никогда в этом не признается.

Сохи ничего не сказала. Но слова Чанга застряли у нее в голове. «Нежное». Это слово казалось таким чуждым, таким невозможным в этом месте, по отношению к такому человеку. И все же...

Ночью, когда она снова не могла заснуть, она думала о его плече, о шрамах на его теле, о шрамах на его душе. Он был сломан, как и все они здесь. Но он продолжал держать на себе небо, потому что если он упадет — рухнет все. И эта мысль вызывала в ней не жалость, а нечто новое, пугающее и глубокое — уважение, смешанное с желанием... что? Поддержать? Прикоснуться? Спасти?

Она встряхнула головой, отгоняя эти мысли. Это было безумием. Он был майором. Он был «Волком». А она — врачом из другого мира, который сейчас казался таким далеким и нереальным.

Но когда на следующее утро она увидела его во дворе, отдающего приказы, слегка побледневшего, но непоколебимого, ее сердце сжалось. Не от страха. От чего-то другого. От осознания, что под этой броней скрывается раненый зверь, который, возможно, нуждается не в жалости, а в чем-то таком же сильном и тихом, как он сам. В чем-то, что могло бы стать якорем в его личном аду.

Но якоря в аду не держат. Они тонут. И Сохи боялась, что если она попытается стать таким якорем, то утянет его на дно вместе с собой.