Глава 13. Только раз в году

Полуторачасовой перелёт до Санкт-Петербурга показался сущим адом. Несмотря на купленные и сразу выпитые в Москве успокоительные, всю дорогу Сашу трясло. Сердце болело, слёзы не останавливались, а хорошим было лишь одно — самолёт оказался полупустой и рядом не было соседа. Стыдиться было некого. Музыка в наушниках абсолютно не отвлекала, а в голове пульсировал механический голос автоответчика, гудки, а где-то совсем далеко позади этого — Димино мягкое, бархатистое «обещаю».

Едва шасси коснулись взлётно-посадочной полосы, а связь уже появилась, как телефон зазвонил. Целым скопом стали приходить уведомления, и всё это хоть немного, но вывело Сашу из полного оцепенения и прострации. Повернув экран к себе, он тут же прочитал высветившееся «Димочка». Сердце забилось быстрее, дыхание перехватило. Одно касание экрана, телефон у уха...

— Алло, Саш, Сашенька, ты долетел? Прости меня, пожалуйста, у меня телефон разбился, я при выходе из аэропорта уронил... Ты ведь не подумал, что я тебя заблокировал? Саш, я не брошу тебя, слышишь? — родной голос доносился с помехами, но Саша слышал, как Дима взволнован. Он говорил непривычно быстро, будто стараясь донести информацию в сжатые сроки, объяснить всё раньше, чем Саша успеет надумать себе чего-то и обидеться. Несмотря на это, внутри поднялась какая-то странная злость. Надумать Саша успел, при том ещё в Москве, а сейчас, оставшись на полтора часа без способов отвлечения наедине только с собственным сознанием, додумал ещё больше.

— Ты не мог мне хотя бы как-то об этом сообщить? — сквозь зубы процедил Саша. — Ты понимаешь, что я испугался? Ты вообще в курсе, что мне могло плохо стать?

— Сашенька... Прости, я...

— Ну что ты мямлишь, а? Са-ашенька, про-ости! — тут же передразнил он. — Я думал я вообще не долечу! У меня сердце болит, меня трясёт всего, а ты извиняешься! Ты не мог никак по-другому связаться со мной?!

В трубке послышалось какое-то шуршание, затем тихий, растерянный голос.

— Саш, ну я не мог никак тебе позвонить или написать... Я сразу в ремонт поехал, оставил телефон, мне его пока сделали, пока что... Потом я звонил, у тебя уже недоступно было, сейчас связь появилась. Не злись на меня, пожалуйста, я ведь не мог предугадать... — он чуть помолчал, затем продолжил. — Там у выхода скользко было, помнишь, где ты поскользнулся? Вот я там чуть не упал, телефон выронил...

— Да мне плевать, слышишь?! — по щекам с новой силой потекли слёзы. — Я волновался, идиот! Я думал, ты опять меня... — Саша понизил голос и максимально зло и холодно произнёс, не заканчивая предыдущую мысль. — Я сейчас в самолёте, потом поговорим.

В трубке опять послышался голос Димы, но Саша сбросил звонок. Внутри всё кипело. Хотелось закричать, что-нибудь ударить, в конце концов, разбить телефон. Голова заболела и Саша чувствовал, как удары сердца пульсируют прямо в висках. Он сидел и нервно ждал, когда же наконец самолёт подъедет к аэропорту, когда же наконец можно будет выйти и когда же наконец Саша окажется дома. Хотелось побыстрее позвонить Диме, накричать в два раза сильнее, отчитать, ведь тот стресс, который Саша пережил за последние четыре часа, был ни с чем не сравним, а виновник заслуживал самого жестокого наказания. Но стоило только покинуть самолёт, как осознание содеянного накрыло волной... Всё вмиг стало казаться неправильным, сам Саша стал особенно противным и ненавистным самому себе, а Дима... Что он теперь думает...?

На пути к выходу из аэропорта Саша стал звонить любимому, только вот после трёх гудков динамик замолчал. Сначала показалось, что трубку взяли, но когда после «Алло, Дим, слышишь? Прости меня, пожалуйста, я очень виноват» не последовало ответа, он понял — телефон сел. Мало того что до любимого не дозвонится, так ещё и такси не вызовет...

— Твою мать... — тихо выругался Саша и выбежал из стеклянной двери.

Тридцать девятый автобус, метро, десять минут пешком... Всё это казалось ещё большим адом. Гул давил, толпы людей сводили с ума. Голова кружилась, поэтому, выйдя из метро, Саша с особым наслаждением вдохнул холодный воздух. Долго стоять он, конечно, не смог: во-первых, жизнь в центре Питера обрекала на постоянные потоки людей на улице, во-вторых, нужно было скорее перезвонить Диме и извиниться. Оставшуюся дорогу до своего дома Саша практически бежал. Несмотря на неважное состояние, желание поскорее извиниться добавляло сил. Или, по крайней мере, заставляло не останавливаться. Вот Саша уже бежит по набережной, а вот заходит к себе во двор...

Воткнув телефон в зарядку на кухне, Саша стал ждать. Было тревожно, страшно и, вместе с тем, дико пусто внутри. Гнев на себя переполнял всё нутро и ужасно хотелось получить наказание. Заметив, что экран так и не загорается, Саша подошёл к кухонному шкафу, достал оттуда самый острый нож, закатал рукава свитера. Одна за другой на запястье стали появляться красные полосы. Всё ужасно жгло, но это приносило удовольствие. Он прикрыл глаза, вонзился в кожу поглубже, затем ещё и ещё... Услышал звонок телефона...

Отбросив нож, Саша всего в два шага подлетел к другому концу кухни, схватил мобильный, принял вызов от главного человека в свей жизни, начиная говорить первым.

— Дима... Димочка, прости... — рыдая, начал он. — Я идиот... Я... Я просто испугался очень сильно, и... Дим, я люблю тебя, люблю, прости... Я не хотел ссориться, ты... Ты ведь действительно не мог ничего сделать... Любимый мой...

На другом конце провода послышался вздох. Мягкий бархатистый голос тут же что-то заговорил, но Саша никак не мог сконцентрироваться на сути. Он лишь слушал его, слушал любимый тембр и улавливал тёплые нотки в голосе. Одно лишь «Сашенька» было бальзамом на душу и залечивало всю внутреннюю боль. Но не внешнюю. Но не боль в руке. На периферии сознания вспыхнул страх того, что он опять вернулся к причинению боли, страшно, что он не сможет остановиться. Только вот острые ощущения были нужны слишком сильно. Они приводили мысли в порядок, помогали успокоиться и прийти в себя.

— Дим... — тихо начал Саша. — Ты то как? Не упал, не ушибся? Как себя чувствуешь?

— Со мной всё хорошо, не упал. Чувствую себя нормально, скоро буду спать ложиться и тебе советую с дороги, тем более что у тебя она была стрессовой. Хорошо хоть завтра ещё выходной, потом уже на работу выходим. Вы так же?

— Угу. Дим, я скучаю. Очень скучаю... Давай не о работе сейчас...

Буквально через полчаса разговора Саша попросил перейти в видеозвонок. С одной стороны, от этого стало ещё больнее — ещё утром он видел его вживую, а сейчас и в ближайшие полгода будет только так, а с другой - это был неплохой способ обмануть сознание и представить, что Дима рядом. На глазах застывали слёзы и Саша еле держался, чтобы не разреветься в очередной раз. В этот же вечер он выработал себе установку — как бы тяжело ни было, нельзя показывать этого Диме.

Созваниваться решили ежедневно. По утрам, как только Саша просыпался, он набирал Диму по видеосвязи, умывался и завтракал вместе с ним. Это помогало хоть как-то притупить чувство одиночества, навязчиво преследующее повсюду. На протяжении дня Саша почти не писал. Из-за плотного графика времени абсолютно не было, но если и выпадала пара свободных минут, он старался делиться какими-нибудь фотографиями или и вовсе присылал картинки с котами и подписью «мы». Первое время Дима, конечно, сопротивлялся таким детским выходкам, говорил, что всё это - подростковые глупости, но к концу января полностью привык и изредка даже сам отправлял что-то подобное. Завершающий день созвон обычно происходил вечером. Саша не звонил слишком поздно, чтобы Дима мог ложиться спать вовремя, но до своих семи часов — Диминых двенадцати — спокойно мог побыть с ним, пусть и в режиме онлайн.

Через экран они учились улавливать настроение друг друга, узнавали привычки и новую жизнь каждого. Когда Дима не получал звонок в десять часов, сидя в своём рабочем кресле с чашкой чая, он понимал — Саша проспал, а значит сейчас будет второпях собираться на работу, за целый день ничего не поест, а позвонит только вечером уставший, измученный и непривычно тихий. В такие дни Дима старался как-нибудь его развеселить, рассказывал о своём дне и играл на гитаре. Когда ситуация была обратной, а уставшим был Дима, Саша читал ему рассказы и стихи, иногда даже написанные им самим. Последние Саша использовал только в особо важных случаях — когда Дима грустил. Он не старался скрыть эмоции и состояние, как делал это Саша, поэтому лекарство от меланхолии находилось быстро, хоть и сидело за пять тысяч километров.

Сашино молчание приводило к весьма печальным последствиям. Он почти не спал и не ел, заваливал себя работой и не оставлял себе ни минуты свободного времени. Едва оставшись наедине с собственными мыслями, он думал только о Диме и расстоянии. Он переживал за него в дни, когда любимое лицо было особенно печальным или изнурённым, когда при звонке внезапно обнаруживался кашель или насморк, когда сообщения подолгу оставались без ответа. Каждую ночь он вновь и вновь плакал, обнимал и гладил себя, представляя, что это делает Дима и только так мог уснуть.

И без того недолгие и беспокойные сны практически всегда включали в себя Диму. От всех них Саша мучился, а порой кошмары были приятнее обычных сновидений. Когда Дима оказывался ненастоящим, рассыпался или бросал, подъём был быстрым и лёгким. Хотелось не возвращаться в этот кошмар, поскорее забыть его и наконец написать настоящему Диме. Тому, кто не превратится в каменную глыбу или не окажется Виктором, тому, кто не бросит и уж точно не изменит с женатой психологиней. А вот из приятных снов не хотелось уходить. Сашу манили хоть и не настоящие, но поцелуи, трепетные объятия и прогулки по набережной. Он хотел лежать рядом с Димой, чувствовать его запах и тепло, а не оказываться в пустой холодной спальне, где из тёплого было только одеяло, а из Диминого — свитера, которые Саша теперь носил дома.

Порезы на руках возобновлялись даже по мелочам. Неудачно подобранное слово, которое, в действительности, едва ли могло обидеть Диму, малейший холод с его стороны или мизерный повод для ревности. Всё это незамедлительно отражалось на запястьях и подолгу терзало сознание. Почти у каждого пореза Саша мог назвать причину: это Дима сходил в бар с коллегами, это он сказал Саше ложиться спать и сбросил вызов, а это Саша в шутку назвал его дураком, имея ввиду скорее нечто наполненное лаской и любовью, нежели действительно оскорбление.

Зачастую Саша жертвовал сном ради разговоров с Димой. Он откладывал проверку тетрадей или заданий по подготовке к экзаменам и олимпиадам на ночь, сидел с ними до трёх ночи, а уже в пять утра нужно было вставать и собираться на работу. Чтобы выжить с таким распорядком дня, приходилось сидеть на энергетиках, кофе и даже таблетках кофеина. Только так получалось не засыпать в течение дня, вечером разговаривать с Димой, а ночью заканчивать работу.

В феврале, когда всё резко начало таять, Саша попал в аварию. От недосыпа внимательность и быстрота реакции сильно снизились, поэтому от вылетевшей на встречную полосу машины увернуться не удалось. Слишком поздно заметил, слишком медленно соображал, что делать... Сам Саша почти не пострадал — небольшая травма ноги, из-за которой он хромал ещё около месяца, пара синяков и царапин —, только вот с машиной была беда. Вся передняя часть оказалась разбита вдребезги и даже в одном из лучших ремонтных сервисов отказались браться за работу. Хотя Саша до ужаса перепугался и за себя, и за свой почти новый Лексус, первой мыслью было одно — главное, чтобы Дима ничего не узнал.

И он действительно не узнал. Саша почти сразу написал, что у него случились непредвиденные обстоятельства, из-за которых нужно вернуться на работу, поэтому созвониться не выйдет, а в дальнейшем просто ни о чём не говорил.

К четырнадцатому февраля они наконец обменялись посылками с небольшими подарками. Дима отправил Саше клетчатый шарф и кожаные перчатки, чтобы он не мёрз, добавил сладости и небольшую открытку с подписью от руки — «Любимому Сашеньке от всего сердца». Саша, в свою очередь, поступил чуть более креативно. Помимо самих подарков, он сделал к ним бирки с подписями: струны для гитары, которые покупал ещё девять с половиной лет назад на день рождения — «Эти струны были твоими любимыми, но больше их не выпускают», кожаный кошелёк ручной работы — «Здесь ты будешь хранить деньги на билет ко мне» и ключи от квартиры — «Ключи к моему сердцу». Всё это сопровождалось небольшим письмом о любви полностью в стихах.

Когда, созвонившись вечером, они открывали полученные накануне посылки, Дима оценил всё, кроме ключей. Он понял Сашин намёк на переезд, но не проронил ни слова. Саше стало пусто и обидно, но он не сказал ничего, кроме негромкой реплики, после которой разговор закончился, а в руках опять появилось лезвие.

— Дим, если не хочешь — можешь отправить ключи обратно, я пойму.

Уже в начале марта в одном из разговоров Дима мельком упомянул, что ключи вернутся в Питер к Сашиному дню рождения, и тогда стало ясно — эта часть подарка действительно была слишком смелой и попросту лишней. Именно поэтому их судьба — вернуться к хозяину вместе с посылкой на день рождения.

Саша не хотел, чтобы этот день наставал. Он искренне ненавидел этот праздник и никогда, даже в детстве, не понимал, почему же в песне поётся

«К сожаленью, день рожденияТолько раз в году».

У Саши никакого сожаления не было, даже напротив. Этот праздник он не отмечал, да и едва ли мог назвать его праздником. С ним было связано слишком много негативных эмоций и отнюдь не радостных, хотя и ярких воспоминаний. Он слишком часто сталкивался в этот день со всеми несправедливостями жизни, поэтому и в этом году хотел обойтись без празднования и прожить обычный день.

Проснуться в пять часов утра, чтобы комфортно собраться и позавтракать, он не смог, что уже обрекало на тяжёлый день. Радовало только то, что была пятница, а значит впереди выходные. Наскоро умывшись, он скидал необходимые вещи в сумку, надел любимый серый брючный костюм и выбежал на улицу. Стоя в метро, прочитал поздравление от Димы. Оно было не слишком длинным, но весьма душевным и трогательным. О традиции воздерживаться от празднования Саша не говорил, поэтому среди всех пожеланий и строк о любви было и «Желаю, чтобы день принёс самые яркие сюрпризы». Это позабавило, но ответное сообщение было наполнено только безграничной благодарностью. Свою станцию Саша, увлёкшись чтением и ответом, проехал, поэтому пришлось возвращаться.

Едва не опоздав на урок, он начал свой рабочий день. Первым в расписании стоял десятый социально-экономический класс. Среди всех детей, только с ними у Александра Евгеньевича были проблемы — наглые, невоспитанные чада чиновников, депутатов и прочих важных лиц. Они абсолютно не имели интереса к учёбе и, более того, у них и не было в этом необходимости. Каждый ребёнок понимал, что точно поступит в любое высшее учебное заведение, которое ему только понравится, и никаких усилий это точно не потребует.

Помимо отсутствия мотивации к учёбе соц-эконом выделялся и поведением. Среди умных детей, поступивших в первую очередь за знания, проявленные в олимпиадах, конкурсах или на вступительных испытаниях, они чувствовали себя своего рода королями. Особенными, теми, кто обошёл систему, кто не нуждается ни в стараниях, ни в знаниях, ни, тем более, в деньгах. Почти все они ходили в брендовой одежде, хвастались новой техникой и прочими причудами для богатых. Они могли спокойно унижать других за материальное положение, хамить учителям и устраивать беспредел. И хотя такие случаи старались пресечь, иногда всё же всплывали неприятные и неприемлемые инциденты.

В этот день жертвой богатеньких отпрысков стал и сам Александр Евгеньевич. Стоило ему только запустить детей в кабинет, как все тут же начали говорить что-то о молодой учительнице истории, Яне Максимовне, а когда один из детей подошёл лично к преподавателю, картинка сложилась.

— Александр Евгеньевич, а правда, что вы с Яной Максимовной спите?

Внутри всё упало. Разумеется, с ней он не спал, но общался достаточно часто и тесно. Он помогал ей освоиться в школе, когда она только пришла, вводил её в курс дела о всех мероприятиях и локальных требованиях администрации, иногда помогал с отчётами или подсказывал, где можно брать материалы для работы с детьми, подающими какие-либо надежды. Саша не видел в ней никого, кроме друга, да и то друга по работе, так что стало ужасно неприятно. Сердце будто обожгло. Рассердившись, он сказал классу замолчать, только вот это не сильно помогло.

Урок проходил под хихиканье детей, от которого внутри Александра Евгеньевича всё закипало. Со следующим классом ситуация повторилась сразу же. Ещё на перемене начались вопросы о Яне Максимовне, на уроке раздавались смешки и перешёптывания, а затем один особо смелый восьмиклассник и вовсе удосужился крикнуть «И как Вам Яна Максимовна в постели?!».

На одной из перемен в коридоре повесили распечатанную фотографию, выполненную не очень умелым фотошопером. На ней Александр якобы целовал Яну. Заметив это, учитель сорвал распечатку, скомкал и унёс к себе. Стало противно даже находиться в школе, а ещё абсолютно непонятно — что вообще стало поводом для этого всего?

О причине спросить он решил саму Яну. Когда уроки закончились, а у Александра Евгеньевича остались только запланированные личные консультации с некоторыми детьми, он пошёл к коллеге. Без стука войдя в кабинет, он заметил, что у Яны сидит одна из учениц того самого соц-эконома — Соня Лапшина. На лицах девушек вмиг появились улыбки. Забывая о налитой кружке чая, Лапшина поднялась и, подмигнув Яне Максимовне, вышла из кабинета.

— Яна, что происходит? — хмуро сказал Александр, когда дверь хлопнула.

— Что происходит? — тонким голосом, показавшимся особенно противным, Яна состроила непонимание. — А, ты о том, что я тебя ещё с днём рождения не поздравила? Са-аша!

Она понялась со стула и, цокая каблуками, подошла к нему. Легонько обняла, поцеловала в щёку, оставляя след от помады. В нос тут же ударил резкий запах чего-то приторно сладкого. Саша не понимал, где именно, но точно знал — он слышал этот аромат.

— Сашулик, с днём рождения! Желаю тебе всего самого лучшего, а самое главное любви!

Александр Евгеньевич отстранился, протёр щёку и ещё холодно осадил её.

— Яна Максимовна, соблюдайте, пожалуйста, этику рабочего общения. И потом, Вы прекрасно понимаете, о чём я Вас спрашиваю. О нас распускают непонятно какие слухи ещё и без как таковой причины. А сейчас я вижу у Вас подмигивающую Лапшину в кабинете.

Девушка поникла, опустилась назад в своё кресло и постучала ногтями по столу.

— Саш, я просто с ней общалась. Как учитель.

— С чашкой чая? Нет, это я ещё могу понять, но что за подмигивания и неоднозначные поглядывания в мою сторону?!

Яна опять встала. Звук каблуков, рука на Сашином плече...

— Саш, ну раз тебе не нравится, что слухи без причины, так давай её создадим, м?

Она вновь приблизилась к лицу Александра в попытке его поцеловать, но он практически оттолкнул её. Развернулся, направился к выходу и уже у двери рявкнул.

— Я Вам помогал, а Вы ведёте себя как... salopeфр. — сволочь, мерзавка, проститутка, негодяйка.!

Приторный сладкий. Мерзотный розовый. Тот запах был в том ненавистном ногтевом салоне.

Индивидуальные занятия по подготовке к заключительному этапу олимпиад по русскому языку и литературе в этот раз давались с трудом. И хотя Александр Евгеньевич действительно любил свои предметы, обожал разбирать усложнённые задания по ним и горел тем, чтобы научить чему-то детей, сейчас было совсем не до этого. В голове крутилась Яна Максимовна, её дружеские посиделки и, видимо, сочинение сплетен с Соней Лапшиной, обнаружившиеся чувства. Конечно, Александр и до этого замечал странное поведение коллеги, только вот никогда не воспринимал это всерьёз. Всё казалось чем-то неосновательным и поверхностным, чем-то и близко не стоящим с возвышенным чувством влюблённости и уж тем более любви. Хотя оно и не было возвышенным, раз для привлечения внимания Яна выбрала такой метод.

В школе Саша просидел аж до восьми часов. Совсем забыв о телефоне, он только тогда написал Диме, что задерживается. Он понимал, что любимый, скорее всего, уже спит, но только ответ пришёл сразу. Дима сказал, что подождёт и будет ждать звонка, сколько бы ни потребовалось времени, а на все Сашины доводы о том, что уже поздно и пора спать, было две отговорки — во-первых, день рождения, во-вторых, завтра суббота.

Хотелось как можно скорее вернуться домой, только вот на выходе из школы Александр Евгеньевич встретил директора. Он тут же позвал учителя в кабинет и разбирательства со слухами пошли по новому кругу, только уже с другим человеком.

— Александр, потрудитесь мне объяснить, почему это вся школа у нас говорит о подробностях вашей с Яной Максимовной личной жизни?

Строгий голос вгонял в смущение, но Александр не подавал вида. Раз уж он ни в чём не виноват, то терять нечего, нужно отстаивать свою честь до конца.

— Вы знаете, Давид Игнатьевич, меня этот вопрос тоже интересует. Особенно учитывая то, что никаких таких подробностей в действительности и не было, — твёрдо парировал педагог.

— Меня не интересует, было что-то или нет! Вся школа только это и обсуждает! Вы понимаете, как это может повлиять на репутацию нашей школы?! Да я Вас за такое могу уволить к чёртовой матери! Двоих!

Крики гулом отдавали прямо куда-то в сердце. Было страшно до ужаса, но виду подать было просто нельзя.

— А Вы понимаете, как мой уход может повлиять на репутацию Вашей школы? На данный момент все самые сильные дети находятся под моим кураторством. Если я уйду, то кому Вы хотите их передать? Надежде Викторовне, на которую за неделю стабильно пишут по несколько жалоб? Или Оксане Дмитриевне, у которой дети даже на регионе ничего толком занять не могут? И потом, увольнять меня из-за глупых детских выдумок — полный бред!

Аргументы Александра неожиданно быстро поставили директора на место, только вот отпускать педагога домой видимо не торопились. Практически десять минут Давид Игнатьевич говорил о том, что происходящее сильно портит статус школы, что если всё выйдет за пределы, то плохо будет буквально всем работникам, и что именно Александр Евгеньевич должен решать эту проблему.

В метро голова разболелась сильнее, а на улице и вовсе стало прихватывать сердце. Продуктов дома практически не было, так что вставала острая необходимость зайти в ближайший EuroSpar, закупиться там на выходные или даже неделю, а затем ещё и приготовить поесть. Из магазина Саша позвонил Диме. Тот действительно ещё не спал и ждал звонка, но вместо разговора получился лишь совсем короткий диалог.

— Димочка, прости, я ещё не дома... У меня есть совсем нечего, я сейчас продукты куплю, минут через десять позвоню, хорошо?

— Конечно, Саш, я жду тебя.

— Дим... Ты бы ложился, у тебя уже почти три часа ночи...

Послышался вздох, какие-то шорохи, затем тишина.

— Дим...?

— Да, Саш? Я жду тебя, не переживай. Высплюсь ещё.

Возвращаясь совсем уставшим и поскальзываясь на мартовской слякоти, Саша нёс два тяжёлых пакета с продуктами. Уже почти у парадной, от усталости и бессилия по щекам покатились слёзы. Он поднял глаза к небу, подумал о Диме. Ужасно хотелось к нему. Хотелось, чтобы он поцеловал, обнял, чтобы...

— Саш, давай сюда пакеты, — прозвучал его негромкий голос, а всё тяжёлое из рук тут же подхватили.

В шоке и растерянности Саша уставился на до боли знакомое лицо.

— Дима...? Ты...

На лице тут же засияла улыбка, а Саша обнял любимого, легко и совсем нежно целуя в щёку.

— С ума сойти, я только вот о тебе подумал... Ты тут откуда...? Ты как вообще...? — отстранившись, стал расспрашивать Саша.

— Ну я же говорил, что ключи к твоему дню рождения сюда вернутся, так ведь? — довольно улыбнулся Дима и пошёл к подъезду.

Совсем скоро они уже были на кухне и разгружали пакеты. Саша всё ещё не верил в происходящее, поэтому задавал совершенно глупые вопросы, ответы на которые мог знать только Дима.

— Дим, а сколько мне было лет, когда я впервые попробовал шаурму?

— Восемнадцать, Саш, — рассмеялся Дима. — Это со мной было, я готовил. И я тогда очень удивился, что ты такое никогда не ел.

На несколько секунд Саша успокаивался, верил, а затем возвращался к расспросам.

— Так, ладно, а... Что было на моём выпускном?

— На выпускном? В смысле?

Саша нахмурился, прищурился, тут же выдал:

— Вот ты и попался, ненастоящий Дима!

— Нет, Саш, я правда не понимаю... — он замолчал на некоторое время, достал из пакета фрукты, положил их на стол. Сообразил. — М, ты про ключи и кошелёк? Серёжа и Артём у тебя все вещи из плаща на пол в гардеробе высыпали, а ключи и кошелёк забрали. Мы с тобой ко мне поехали, хотя не планировали, а эти два идиота в итоге возвращали вещи при директоре.

— Ну ла-адно! — протянул Саша и поцеловал Диму в шею, обнимая со спины. — Знаешь, я впервые согласен тем, что очень жаль, что день рождения только раз в году.

Дима продолжил разгружать пакет, но едва дошёл до шести банок энергетиков, как нахмурился и отстранился.

— Саша, что за гадость ты покупаешь? Ты это пьёшь?

Саша медленно кивнул, попытался обнять Диму опять, но тот не дал.

— Ты понимаешь, что это вредно? Саш, ужас! С твоим то сердцем такое вообще противопоказано! — строгим директорским тоном начал он.

Саша виновато посмотрел на него, сел на стул и посмотрел печальными уставшими глазами.

— Дмитрий Александрович, не отчитывайте меня, пожалуйста. Я устал на работе и... — на глаза выступили слёзы, но он по привычке сдержал их. — Давай завтра, ладно?

Дима вмиг потеплел, сел перед Сашей на пол и положил голову на колени.

— Саш, извини... Я не подумал... просто тебе нельзя такие вещи, да ещё и в таких количествах...

— Я знаю, Дим, давай завтра. Я правда не могу сейчас слушать вот это вот всё. Иди пока в душ, я сейчас приготовлю по-быстрому что-нибудь... Ты не сильно против рыбы на ужин? Ну точнее не сильно против рыбных полуфабрикатов? Я взял филе лосося в панировке, чтоб побыстрее пожарить... — он как-то виновато, будто оправдываясь, посмотрел на Диму.

Получив согласие, он поднялся. Разбор продуктов закончили вместе, после чего Саша наскоро начал готовку, а Дима ушёл сначала разбираться со своими вещами, а потом в душ с дороги, ведь прилетел буквально пару часов назад и всё это время готовился встречать Сашу.

Еда была готова, а Дима всё не выходил. День опять стал всплывать в голове, а потому возникла практически физическая нужда в том, чтобы порезать себя. Саша достал чистый нож, сел за стол, сделал пару надрезов. Внутри стало легче, снаружи — больнее. Опустив руки на деревянную поверхность, он лёг на них и стал быстро проваливаться в сон под успокаивающий шум воды. Всё-таки надо было выпить энергетик...