Жестокая интуиция

Интуи́ция (лат. intuitio — «созерцание», от глагола intueor — пристально смотрю) — способность, свойство человека понимать, формировать и проникать в смысл событий, ситуаций, объектов посредством инсайта, озарения, единомоментного подсознательного вывода, основанного на воображении, эмпатии и предшествующем опыте, «чутьё», проницательность.

Большая российская энциклопедия

Лика

«Я могу смыть твою жизнь в унитаз!» — этими словами был испорчен вечер, который так уютно начинался. Затем последовали болезненные, не столько физически, скорее унизительные, удары.

***

Февральским вечером в доме внезапно погас свет. Явление нередкое для коттеджного городка. Мы устроились со свечой, одной единственной на весь дом, на кухне. Мама с папой пили чай и негромко беседовали. Малыши тихонько играли на ковре. Я же готовилась к очередному учебному дню, просматривая домашние задания в толстом ежедневнике, сидя за столом с родителями.

Всегда была поклонницей красивых канцелярских принадлежностей и тетрадей в винтажном стиле или с нежной цветочной тематикой. Ежедневник выбирала с особой тщательностью: с хорошим плотным переплетом, атласной лентой-закладкой с маленьким, имитирующим антикварный, ключиком на конце и гладкими на ощупь страницами. На обложке кофейного цвета нанесена тиснением надпись «My diary» буквами, будто выведенными чернилами и пером. Форзац украшают изображения лавандовых полей Прованса. Неудивительно, что маме, как и любой женщине, невзначай захотелось повертеть его в руках. Хотя она не имела привычки брать мои вещи, вчитываться в тексты конспектов или надписей.

Пару месяцев назад такая же мысль посетила и Тима. Он погладил один из листов моего ежедневника длинными пальцами. Выбрал случайную страницу, и она стала неповторимой, благодаря надписи, которую Тим вывел с особым старанием и нежностью: «Я тебя люблю». У него красивый, крупный почерк.

Замечали, как тайны обнаруживаются самым случайным образом? Нередко приспешником становится интуиция, которая что-то тихонько нашептывает между делом, привлекает внимание к незначительным мелочам. С мамой совершенно невозможно смотреть фильмы, ведь в большинстве случаев уже вначале она угадывает и объявляет вслух концовку. А потом не смотрит на экран и вяжет в кресле, лишь во время кульминации победно ликуя: «А я говорила!»

Примерно так происходило и в жизни. Мать без слов понимает моё настроение. Но слава Богу, не всегда догадывается о причине. Интуиция — не сверхспособность, а навык делать подсознательные выводы на основании предыдущего жизненного опыта. Наблюдательность, проще говоря. А этого у мамы столько, что ещё и другим взаймы может дать.

Слушая отца о делах в мастерской, она без каких-либо подсказок и закладок с первой же попытки открывает мой ежедневник на той особенной странице. И тут же поднимает глаза на меня. Сердце в груди замирает. Ну вот, начинается самый страшный мой кошмар. Только на этот раз он мне не снится. Всё реально.

Тук-тук-тук.

— Что это?

Тук-тук-тук.

Молчание.

— Это Тим написал? Можешь даже не отвечать. Вот так, значит?

Сколько миллиардов парней живет на земле? А мама сходу и безошибочно заподозрила Тима. Удары сердца бахают во всю громкость в ушах и горле. Глаза и щеки бьют пожарную тревогу. И главное, я не могу отпираться, не получается соврать, мать раскусит в ту же секунду. Как? Как она догадалась? Она же не знает, что мы вместе учимся. Тим даже в церкви с лета не появлялся.

Тут уже и папа заинтересовался. Ну зачем мама начала допрос при нём? Отец поднимается со стула. Тянет голову к ежедневнику. И срывается на дикий крик, как оскалившийся зверь.

— Значит, слов не понимаешь? Сейчас доходчивее объясню, — говорит отец и тащит меня за руку в другую комнату, запирает её, чтобы мать не посмела вмешаться.

Слышу, как снимает с пояса ремень. Собирается наказать меня в восемнадцать лет за три простых слова: «Я тебя люблю»? Серьезно? Хотя понимаю, что получу сейчас вовсе не за слова.

Удар.

«Разве тебя не предупреждали?» — цедит он сквозь зубы.

Удар. Унизительно. Разворачиваюсь в темноте, пытаясь избежать боли, но ремень обжигает бедра. Он бьет наугад, ведь везде, кроме кухни, темно. Ощущаю внутри волну ненависти, накрывшей меня. Как бы это ни было неправильно. Он сильнее меня, а я не могу убежать. Ничего не могу.

«Думаешь уже взрослая?!»

Ещё удар.

«Да я спущу твою жизнь в унитаз... если захочу».

Рыдаю, глотая ком за комом в горле. Не от боли. От обиды. Но не кричу и не издаю ни единого звука, не прошу прекратить, не даю обещаний, что, наверное, только подливает масла в огонь.

Сильные, шершавые от работы с деревом руки резко разворачивают меня за плечи.

Он трясёт меня:

«Я тебя предупреждал? Предупреждал. Ты не оставляешь нам с мамой выбора. Тебе всего восемнадцать — это первое. Но это самый опасный возраст. Дров можно на всю жизнь наломать. Ладно бы со взрослым, сознательным парнем встречалась, у которого уже работа есть, кому пора жениться. Этот тебе не пара. Щегол хвастливый. Обрюхатит и смоется. Не позволю! Слышишь?! Никогда! И могу это всё прекратить в один день. Легко! Буду возить, забирать с учебы, контролировать каждый твой шаг. Ты этого хочешь? Или в твоей голове есть хоть капля благоразумия и самоконтроля? Даю тебе один день для разговора. Завтра же. Поняла меня?»

Говорю «да», но не перестаю рыдать

«Тьфу, было бы из-за кого так убиваться», — тяжело вздыхая, бросает отец, выходя из комнаты.

Я свернулась калачиком прямо на ковре, в темноте той же комнаты. Мама зашла посочувствовать, но жалеет она лишь о грубости отца, а его решение поддерживает. Не станет она моей союзницей.

Ощущение бесправия, уничижения и позора не идет даже в сравнение с той горечью, которую ощущаю от предстоящего расставания с Тимом. Я не могу! Я не хочу! Но теперь под колпаком.

Тим

Достаточно одного взгляда на опухшие с багровыми прожилками глаза Лики, чтобы всё понять. Наслышан о таких её историях. В прошлый раз она так выглядела, когда рассталась с Данелем. Лика подходит к автобусной остановке, на которой встречаемся по утрам перед университетом, и падающий на лицо снег тает от её горячих слез. Всхлипывает и не может сказать ни слова. Не хочу даже слушать, что она скажет, для себя всё уже решил.

Увожу Лику с остановки прочь от зевак в маленький парк поблизости. Не пущу на занятия в таком состоянии. Стоим, огражденные рядами елей, как защитной стеной древнего города. В парке безлюдно. Раннее утро. Ещё не рассвело.

Лика без слов слегка приподнимает подол расклешенной юбки до колена, демонстрируя сквозь телесного цвета колготки вздувшиеся красно-фиолетовые синяки. Он её бил. К горлу подступает тошнота, потом кровь резко приливает в голову. Мне не хватает воздуха, будто кто-то беспощадно сомкнул костлявые руки на моей шее.

«Эти удары предназначались тебе. Он тебя бы размазал, а всыпали по первое число ей», — мерзко вопит прокурорский голосок.

Лика продолжает плакать. Её тело дрожит, наверное, не столько от холода, сколько от причиненных ей страданий. Она, как всегда, без шапки. В мороз. Снимаю свою и, невзирая на её протесты, натягиваю на её голову, покрытую снежинками.

«Он сказал, что я должна сама всё прекратить, иначе смоет мою жизнь...», — голос срывается в рыдание, но она успевает договорить, я обхватываю её лицо ладонями и начинаю целовать глаза Лики, солёные щеки, согреваю замерзшие губы своими теплыми. От шока она даже не шелохнулась и не ответила на поцелуй. Неважно. Хочу её пожалеть, уж как умею, защитить, окутать нежностью, которую она заслуживает вместо ссадин и синяков. Расстегиваю молнию на своём длинном пуховике и притягиваю Лику поближе, словно ограждая краями куртки, как щитом, от всех страданий.

— Не вздумай. Ни за что не отпущу. Не увезут же тебя в другой город только из-за меня. А остальное — не препятствие. Что-нибудь придумаем. Уйдем глубже в подполье. Нам не впервой. — Убаюкиваю её, как маленькую, слегка покачивая из стороны в сторону.

Уж я-то не сдамся, даже если придется просто встречаться с ней до конца жизни. Лика поднимает свои оленьи глаза на меня. Слезы иссякли, тело обмякло, нос распух и красный. Ей бы поспать. Ещё раз целую мягкие губы Лики, пока мои пальцы согревают её розовые щечки-яблочки. Голова кружится от прикосновений, от её духов, от гладкости кожи на лице, а сердце сжимается от жалости и одновременно ярости.

Лика

Вкус мятной жевательной резинки остается на губах после неожиданного мягкого поцелуя Тима. Он был похож на то, как сладкое мороженое медленно растворяется в горячем горьком кофе-гляссе. Именно так запомнился мне первый в жизни поцелуй, который случился при горьком стечении обстоятельств, но без них, вероятно, не случился бы и вовсе. В тот день мы прогуляли все-все пары. Вдвоем.