Глава 16.
{Автор}
Во внешности тети Оливии есть что-то восточное, экзотическая изюминка. Будто все капли крови заморской прародительницы Пиккетов, растворившиеся в ее детях, путешествовали по венам потомков веками, чтобы собраться воедино вновь в теле этой энергичной женщины.
Все знают как добра и благодетельна Оливия, ведь она взяла под свое крыло Розалинду и Ричарда Пикеттов, когда те осиротели. Она бы с радостью приютила в своем доме и Грегори, самого младшего из отпрысков брата, но мальчика оставил при себе ее своенравный отец, лорд Эндрю.
В двадцать девять лет Оливия уже успела пройти сквозь унылые, монотонные тернии несчастливого замужества, очнувшись от ступора богатой и бездетной вдовой, когда вспыхнувшая на севере Индии холера унесла жизни Генри и Элеанор Пикетт, и семейная трагедия предоставила ей шанс принять на свои плечи материнские заботы.
Ребята были достаточно взрослыми. Тринадцатилетний Ричард, собирался поступать в школу-интернат и вел себя настолько важно и чинно, что казалось, по зрелости перещеголял своих гораздо более старших троюродных братьев, а двенадцатилетняя Розалинд уже порой откладывала кукол и подолгу вертелась у зеркала, пощипывая губки и подкручивая пальчиком локоны. А потому, больше всего надежд Оливия возлагала именно на десятилетнего Грегори. Ведь в нем еще оставалось так много детства!
Как же она неистовствовала, когда престарелый виконт Батли рявкнул свое «Нет! Мальчишка остается при мне, и это решение окончательное и обсуждению более не подлежит!» В тот день приличия и манеры рассеялись, будто утренний туман, и разразилась битва родственных титанов, отца и дочери, одинаково упрямых и волевых!
Прошло много лет, а тетя Оливия все также считает своим долгом заботиться о благополучии совсем уже взрослых воспитанников. Из года в год она гостит по несколько недель, а порой и месяцев в их домах. Как заведено, у Ричарда в Прайм Хаус на Рождество, у Грегори в Герберт Холл в Лондонский сезон, а у Розалинд в Чадвик Парк и весной и осенью.
{Грегори}
«Грегори, мальчик мой, ну что с тобой! – произносит она сердечно, беря меня под локти и подставляя щеки для поцелуев – Ты болен?»
Вопрос простой и даже наивный, но разве не задан он для того, чтобы пристыдить меня и указать на мою распущенность?
Вечер выдался восхитительным! И горячая волна эйфории и зудящего нетерпения отнесла меня прямиком в спальню Бена, где мой сонный и напуганный друг был атакован шквалом сумбурного повествования о сладком тет-а-тет посреди ночного Стэнхоуп Гарденс. А когда страсти немного улеглись, мы продолжили банкетничать с бутылочкой Курвуазье, пока рассвет не начал пробивать голубые полосы меж тяжелых гардин. И как же обидно, что именно в этот июньский день, исполненный благодати, который я собирался провести в расслабленной неге, смакуя и культивируя внутреннюю сладость, подогреваемую воспоминаниями о пронзительной неискушенной юности, ленно попивая кофе в постели и уединенно отдыхая в саду у журчащих вод, окруженных синими головками дельфиниумов, явилась она! Как всегда без предупреждения! Ведь Герберт Холл, словно форпост, должен стоять наготове, чтобы принять тетю Оливию в любую минуту!
Запахивая халат поплотнее, и, несмотря на, мягко говоря, несвежий вид, я силюсь напустить на себя толику благочестия и учтивости.
-Да, тетя, нездоровится! Мигрень! – импровизирую я. В конце концов, хоть и легкое, похмелье здоровьем не назовешь!
Она с сожалением глядит на меня.
-Это, конечно, все бокс!
-Да, тетя, пара нокаутов в молодости и мигрени обеспечены!
-И ты, конечно, лечил себя бренди? Как обычно!
-Мда, тетя.
-Ведь я посылала тебе действенную микстуру! А вырезка из газеты? Там был отличный рецепт настойки от баварского врача, как же...! Не помню имени, но его очень хвалят! Ты, милый мой, обманываешь себя, а не меня! Ты падаешь в пропасть!
-Не думаю!
Оливия останавливается на пороге и осматривает меня с таким глубоким сожалением, что даже дворецкий начинает подгонять лакеев, вносящих в дом ее саквояжи и коробки, чтобы те не глазели на хозяйское посрамление.
-Ни семьи, ни наследников, ни высоких стремлений, которыми можно было бы оправдать отсутствие первых двух! Тебе давно пора устраивать свою жизнь, мальчик мой! Давно пора! Пока не стало слишком поздно!
Рядом с тетей Оливией мне приходится постоянно стряхивать с себя неуклюжего застыженного ребенка. Ничего не изменилось с тех пор как ее ландо цвета слоновой кости подъезжало к Герберт Холлу, чтобы воссоединить брошенное без должного воспитания дитя, то есть меня, со своими кровными, напомаженными и разодетыми во все выходное и светское, братом и сестрой, а после доставить в парк.
Помню необъятный кринолин согласно тогдашней моде. Оливия спускалась из повозки, подхватив одной рукой подол, а второй опираясь на помощь лакея, подплывала к отцу, затем склонялась ко мне, побуждая к родственным поцелуям. Но после, мгновенно ее лицо приобретало выражение крайнего недовольства и даже отвращения. Поправляя на мне галстук или одергивая пиджак, она нарочито громко восклицала «Бедный ребенок! Если некому как следует одеть его, то хотя бы научите его одеваться самостоятельно!» или «Ну что за вид, сэр? Что подумают о вас респектабельные люди?» Всегда она находила во мне признаки неряшливости или плохого воспитания. Ее слова завораживали меня как чары злой ведьмы, и я мгновенно превращался в убогого увальня, недостойного ни парка, ни даже места в роскошном ландо. Брат и сестра, которых подводила к моему деду гувернантка, впитывали тетин перформанс с большим любопытством и после всю дорогу поглядывали на меня так, будто я и в правду был глупее и ниже их статусом, а на прогулке обидно подшучивали, особенно болезненно Ричард, и это притом, что уже к двенадцати годам я с легкостью читал Георгики Вергилия на латыни, и тот набор тьюторов, которым щедро снабжал меня дед, им даже не снился. Тогда я не осознавал, что дело было вовсе не во мне: из раза в раз я становился оружием в руках проигравшей и обиженной тети Оливии в ее подспудной и мстительной войне против отца.