Глава 2.

{Грегори}

Сегодня фирменный, привычный на вкус, клубный коктейль разбавлен молодняком. Разгар Лондонского сезона благоволит новым лицам. Сэр Альберт Бентворд презентовал племянника, а Кристофер Моррис сына, оба джентльмена надеются однажды сделать своих протеже полноправными членами сего достаточно престижного заведения. Окинув наметанным глазом мальчиков, я нахожу сына Морриса совершенно невнятным, весьма блеклым молодым человеком, а племянника Бентворда слишком юным. И зачем старый хрыч привел сюда ребенка - с неудовольствием думаю я. Сейчас этот самый отрок стоит передо мной. А ведь согласно правилам, не будучи членом клуба, он имеет право лишь на посещение ресторана, но да ладно, журить его за это я не собираюсь.

— Значит, вы пишите пьесы? — продолжаю я знакомство, вспомнив упомянутую вскользь Мельпомену. — Я так сразу и подумал, что вы увлекаетесь искусством. У вас любопытное мнение насчет наших инстинктов.

— Я не пишу. Забудьте. Кажется, я сморозил очередную глупость. — болезненно косится юноша на молодых людей: наш разговор все еще под их зубоскальным прицелом.

— Грегори, идемте к нам, вы идете обратно или нет? — раздается голос с капризной ленцой. — На вас подобные переводы дурно влияют.

— Вы сегодня в ударе, Холл, не пора ли заткнуться. — обрезает кто-то.

Приближение джентльмена в летах приструнило квинтет.

— Вот ты где! — восклицает сэр Альберт Бентворд, хочет, по-видимому, отчитать мальчишку, да передумывает. — Пикетт, рад вас видеть! Вы уже познакомились? Мой двоюродный племянник, Мэтью Спенсер! Ну, а вы, как я вижу, окружены почитателями своего таланта!

— Добрый вечер, сэр Альберт! — подтягиваются молодые люди.

— Перри, Холл, Крейтон! Ваша матушка, Модсли, ей уже лучше?

— Намного лучше, сэр!

— Вот и славно! — Бентворд разворачивается, узурпируя мое внимание.

— Кстати, насчет талантов, может вам показаться интересным, Мэтью — прямой потомок поэта Джонатана Харта Спенсера, он его прапрапраправнук!

— И это не делает мне никакой чести, дядя!

— Согласен, мой мальчик, а потому, пора относиться к жизни с большей ответственностью.

— Припоминаю, в вашем роду есть блистательные предки, сэр Альберт! — киваю я, вглядываясь в глаза юноши. Довольно широко расставленные, они и в самом деле имеют отстраненное поэтическое выражение, эдакое меланхоличное raffinée (*фр. утонченный).

— Блистательные предки? Несомненно! — живо соглашается дядя. — Но только не Спенсеры. Они проходят по отцовской линии Мэтью. Его мать — моя кузина.

— Так сколько же вам лет, молодой человек? — с нескрываемой долей иронии интересуюсь я.

— Двадцать один, сэр. — парень вызывающе буравит меня в ожидании реакции, получив ее, разряжается заготовленной фразой — Да, я знаю, что выгляжу гораздо моложе! — но сразу же оседает и заходится румяными пятнами, будто надышался свежего воздуха.

— Друг мой, из-за небольшого роста и худобы, наш Мэтью играет исключительно персонажей сказочных и невесомых: то Духа в Буре, то его наряжают в женское платье, чтобы изобразить какую-нибудь девицу, но зато как он играет! А возмужает — осилит и Гамлета! Хотя, смею надеяться, он подберет себе совсем другое поприще к этому времени! — Бентворд хлопает тяжелой рукой племянника по плечу.

Загадка с Мельпоменой решена, но мальчишка зажался в себе еще отчаяннее.

— Не слушайте дядю, — подбадриваю я — с его габаритами ему все кажутся лилипутами! — подскакиваю к Спенсеру, подогнув колени, и произношу: Вот видите, сэр Альберт, мы практически одного роста!

Шутка выходит площе некуда, но лицо паренька озаряется широкой улыбкой: ошеломлен неожиданной выходкой едва знакомого солидного человека.

— Возможно, здесь будет не настолько уныло как я думал. — запинаясь, проговаривает он.

— Ну, а это вы зря так решили. — сдержанно улыбаюсь я, отметив, что старания попали в яблочко.

— Пикетт у нас на особом счету, — просвещает племянника сэр Альберт Бентворд, — дело в том, что он не позволил себя захомутать ни одной женщине, а именно они, мой мальчик, выбивают из мужчин все дурачества!

На сем ставлю деликатную точку и откланиваюсь. Осматриваю залу. Мое маленькое стадо литературных агнцев, в отсутствие пастуха разбрелось кто куда, но завидев мое возвращение тут же резво собралось вновь, готовое продолжать. Джусти, молодой человек лет двадцати восьми из знатного и неприлично богатого франко-итальянского семейства, укоренившегося в Лондоне, страстный защитник Italia Irredenta, говорящий с акцентом — провел детство в Палермо — но очень любящий читать и даже пописывать на английском, принес любопытные маленькие перлы а ля лимерики Лира, только гораздо более кусачие и пошловатые. Мы зачитываемся ими и обсуждаем расслабленно и непринужденно: не то, что мой злополучный перевод! Один из опусов, особенно непристойный, вызывает взрыв гогота — такой можно услышать на улице от молодых парней, конечно же, со стороны он кажется возмутительно развязным и просто-напросто идиотским — на нас оглядываются — а Холл, снова удобно развалившийся в кресле, захлебывается табачным дымом и закашливается.

— Еще разок по Коллинзу?

— Я бы съел чего-нибудь существенного!

— Да, да! Уже время обедать, господа! Что скажете, Грегори?

— Поддерживаю!