Глава 15.

{Мэтью}

Я выхожу на улицу. Дышу вечерним воздухом, смотрю на проезжающие экипажи и прогуливающихся людей. Загораются электрические фонари. Лезу по привычке в карман, но матушка предусмотрительно лишила меня и мелочи, и сигарет. Придется разменивать фунт.

Добыв спички и пачку Капстан Нави Кат в ближайшей табачной лавке, я выбиваю сигаретку, закуриваю и не спеша иду в сторону фешенебельного Найтсбридж. Никаких записок я решил не передавать, «дождусь финала, если хватит запала».

На отцовских часах еще без четверти восемь, торопиться нет смысла. Такие пиршества заканчиваются поздно, а гости могут разойтись и под утро. Меня передергивает от одной мысли о ночном бдении под чужими окнами. Вот-вот я совершу отчаянную глупость, еще более сумасбродную, чем все, что мне удавались до этого и бог знает, как воспримет ее тот, для кого я стараюсь.

«Подойдите ко мне сегодня, и я буду знать, что мы с вами все еще друзья». По телу пробегает приятная дрожь. Я инстинктивно поправляю пиджак, будто укутываюсь в него. Ради меня писалось строгое письмо, в нем горечь и обида. Мистер Пикетт, Грегори Пикетт, младший сын барона Генри Пикетта, внук лорда Эндрю Пикетта, виконта Батли. Зачем я полез штудировать последнее издание Книги Пэров, как только вернулся из клуба, где встретил его, и сам не знаю. Мне же это все не важно. Я всего лишь актер и не изменю своей стезе. Мне не нужны связи, мне нужен человек.

Найтсбридж, Кадоган сквер, свежие нарядные здания из красного кирпича с уютными ромбовидными балконами и пышными входами. Найдя указанный особняк, и убедившись в том, что подступы к нему легкодоступны с мостовой, я решаю скоротать долгие часы ожидания в таверне неподалеку. Сегодня у меня вышел день заведений. Заказываю пинту стаута и баранью котлету под соусом, немного расслабляюсь и выкуриваю еще сигарету, пока не встречаюсь взглядом с неприятным типом, он подает двусмысленные знаки. Вылетаю вон. Оглядываюсь удостовериться, что тот не преследует меня.

Возвратившись на место, я попадаю к самому разгару веселья.

Помпезный особняк ожил и разгорелся золотистыми огнями, зазвучал кристальными звуками вальса. Он весь колыхается тенями и светом, искрится и звенит как огромный, наполненный до краев бокал шампанского. Гости выходят на балконы, переливчатому смеху дам вторят мужские басы. Силюсь опознать среди господ «его», выстраиваю перед внутренним взором силуэт, но не могу изобразить, не помню деталей. Как же плохо я его, оказывается, знаю!

Наконец, створки дверей поочередно распахиваются лакеем в старомодной богато украшенной ливрее, бросая из холла радостный поток света и расстилая его большим желтым ковром на тротуаре. Цокот копыт и щелчки сбруй: экипажи начинают подъезжать к парадному входу. Господа, кареты, лакеи. Под аркой крыльца, между колонн выплывает и сама хозяйка, немолодая особа, облаченная в красивейшее платье, с вьющимся за ней шлейфом, возвышается над всеми словно статуя, и исчезает вновь. Я боюсь упустить его, не узнать в толпе.

Свет падает на осанистую фигуру в высоком цилиндре и легком плаще, небрежно накинутом поверх фрака. Он! Его нарядный, торжественный вид и щегольской лоск на секунду приводят меня в ступор. Попрощавшись с каким-то господином рукопожатием и широкой улыбкой, он направляется беззаботной пружинистой и слегка нетвердой походкой к своему экипажу. Лакей уже предусмотрительно открыл дверцу. И я, колеблясь между двух страхов: стать объектом всеобщего внимания и упустить момент, перебегаю улицу, ступаю на самую кромку полутеней и света и негромко окликаю его. Он застывает в замешательстве, будто не веря своим глазам, а потом устремляется ко мне.

— Святой Юпитер! — восклицает он, осматривая меня с головы до ног. — Это и в правду вы! Что вы здесь делаете?

— Ваше письмо! Мне нужно было вас увидеть! Сегодня! — эмоции переполняют меня, и я захлебываюсь.

— Вам холодно? — он начинает снимать плащ.

— Нет, ни сколько!

— Друг мой, поверить не могу! Мне и в голову прийти не могло, что этим обернется. Сколько часов вы тут простояли?

Я неопределенно мотаю головой.

— Садитесь скорее! — Он подталкивает меня внутрь своего экипажа и запрыгивает сам. Карета трогается. Я падаю на мягкое сиденье, снимаю шляпу и с облегчением кладу голову на сафьяновый подголовник. Мистер Пикетт садится напротив и с радостью, и тревогой изучает меня.

— Немыслимо! Как вы меня нашли?

— Ваш секретарь дал адрес, не ругайте его, сэр. Это все я.

— Ох уж этот Донахью! Он у меня попляшет! Вам бы сейчас горячей еды и горячительного. Едем, едем ко мне! Кухня спит, но мы что-нибудь сообразим! Заодно вместе отчитаем Бена, чтобы больше так не проказничал!

Мистер Пикетт снова со мной как с ребенком. Наверное, я заслужил.

— Я провел пару часов в трактире, пока вас ждал. И ни есть, ни пить не хочу.

— Вот как? Прекрасно! Это, в самом деле, прекрасно! Гора с плеч!.. Значит, вам надо домой, ваши близкие, вероятно, не находят себе места.

— Нет, сэр, не думаю. Я же уже совершеннолетний, прихожу домой, когда вздумается, матушка, должно быть, давно спит. — лукавлю я, уверен, дома меня ждет грандиозная головомойка.

Он недоверчиво улыбается, не верит мне, но все же расслабляется, облокачивается на сиденье.

— Так что же, значит, в Герберт Холл?

Я передергиваю плечами.

— Вот что, друг мой, говорите адрес, вам все же лучше ехать домой. — настаивает он решительно.

— Лонстоун плейс тридцать один, сэр.

— Прекрасно!

Он передает мои слова кучеру.

Я потихоньку любуюсь им.

Мистер Пикетт благосклонно посматривает на меня — глаза полуприкрыты, на щеках румянец: он, конечно же, после празднества навеселе — но скоро встряхивает головой и закрывает лицо ладонью в белой лайковой перчатке.

— Вы, милый мой, признаться, выбили меня из колеи. Если вам не к спеху... Вы не возражаете, если мы немного пройдемся?

— Нет, сэр.

Мы спускаемся в глубокую майскую ночь, на Кромвель роуд. Аккуратные улицы освещены, кусты шиповника утопают в благоухающем цвету. Мой дом уже неподалеку, но я не хочу домой.

— Идемте, мне надо подышать свежим воздухом, развеяться, а вам прогуляться, успокоиться. Ночной моцион нам пойдет на пользу. — он слегка ударяет тростью по корпусу кареты, и кучер понятливо пускает лошадок тихим шагом вслед за нами.

Несколько глубоких вдохов изрядно прибавляют ему бодрости.

— Какой сегодня замечательный вечер, не правда ли? Сладкий воздух. Ощущаете, какой сегодня сладкий воздух? — произносит он с наслаждением.

Я счастливо киваю.

— Удивительный вы молодой человек, скажу я вам! Самый иррациональный из всех, кого я знаю!

— Да, видимо, самый глупый!

— Нет, именно иррациональный, непредсказуемый. Зато в вас страсть, эмоции. Вся палитра чувств! Вы мне определенно импонируете!.. Не возражаете? — он стягивает с руки перчатку, достает сигару, отрезает кончик гильотинкой и останавливается, чтобы ее разжечь, чиркнув спичку об эмалированную спичечницу, прикрепленную к цепочке карманных часов.

Дойдя до Стэнхоуп Гарденс, мы присаживаемся на скамью со стороны сквера.

Карета останавливается поодаль. Мне немного жаль этих несчастных на каблучке, кучера и лакея, обязанных бодрствовать в полночный час по прихоти вздорных господ. Я привык считать, что ночной сон слуг — это незыблемо.

Мистер Пикетт кладет ногу на ногу и с тем же флером наслаждения и любования, с которыми он вдыхал ночную природу, осматривает мое лицо. Я отвожу взгляд в сторону.

— Почему вы это сделали, друг мой? Что вами движет? Почему решили найти меня, во что бы то ни стало? — мягко спрашивает он.

Я не знаю что сказать, краснею.

— Отчего-то мне с вами хорошо. — произносит он умиротворенно, не дождавшись ответа.

— И мне с вами. В Герберт Холле у меня было такое странное чувство, как будто я наконец-то пришел домой, трудно объяснить. — признаюсь я.

Мои слова будят его от спиртного марева и расслабленной полудремы. Глаза загораются воодушевлением, он привстает.

— И вы хотели все это перечеркнуть одним росчерком пера на клочке бумаги? — восклицает он эмоционально.

— Я думал...

— Милый мой мальчик! — он берет меня за руку и крепко сжимает ее, замолкая на секунду и переходя на проникновенный шепот — Позвольте высказаться откровенно. Такие, как мы с вами должны держаться вместе! Помогать друг другу! Отныне Герберт Холл и ваш дом! Приходите хоть каждый день! Когда вы придете? Завтра приходите! Нет, завтра, возможно, я буду разбит. Давайте послезавтра!

Я не совсем понимаю смысл ошеломляющей меня тирады, но мне очень льстит объединяющее «мы» и приглашение в Герберт Холл. Табачное, с пробирающим привкусом спиртного, дыхание в горьковатом облаке парадного парфюма, тепло рук и мягкость лайковой кожи, все это окутывает меня счастьем, будто что-то зажглось внутри и стало приятно тлеть. Хотя, этот новый огонек и порывается затушить мысль о том, что на утро, протрезвев, он будет уже не так благосклонен ко мне.

Природа знаменует ветерком переход от глубокой ночи к зарождению утра, и соловей заливается трелями где-то неподалеку.

— Что ж, я думаю, нам пора. — мой спутник вздыхает и неохотно поднимается, затушив сигару. — Позвольте. — Он подставляет мне локоть, и я несмело обхватываю его. Конечно, в этом жесте нет ничего особенного, я так иногда прогуливаюсь с дядей. Но он обычно означает между людьми некую близость.

— Вы придете послезавтра?

— Да, сэр! С радостью!

Он одобрительно похлопывает мою ладонь, лежащую на его руке.

Подойдя к экипажу, мы обнаруживаем, что возничий и лакей спят глубоким сном.

— Уилсон! — мистер Пикетт снова использует свою трость для общения с кучером, только теперь она упирается в его плечо, а не корпус повозки.

Бедняга соскакивает и скорее будит лакея.

Под легкую встряску рессор, в полутьме салона, меня беспокоит мысль, что дома, вероятно, горит свет, матушка ходит кругами, заламывая руки, а тетушки, ее компаньонки, которых я терпеть не могу, подливают драматизма своими причитаниями. И эта душераздирающая картина — заплаканные истеричные женщины в домашних платьях и ночных чепцах — в бурном своем кипении выльется наружу как сбежавшее молоко и опозорит меня.

— Что вы скажете своим близким? — интересуется мистер Пикетт, будто почувствовав мой страх.

— Не знаю. Еще не решил.

— Не думаю, что стоит им рассказывать о нашей ночной прогулке, мальчик мой.

— Что же мне говорить?

— Все, как и было, только, будто вы только что меня дождались и сразу же вернулись домой.

— Хорошо, сэр.

— Рад нашей беседе по душам! — он снова крепко сжимает мою ладонь.

В доме и вправду горит свет, но только ночник в матушкиной спальне. Я побыстрее прощаюсь. Мистер Пикетт, думаю, и сам не хотел бы быть представленным моей матери при таких обстоятельствах, и экипаж проворно трогается с места.