Глава 13.

{Мэтью}

— Защищайтесь, сударь!

Тонкое острие вонзается между моих лопаток. Я роняю краешек занавеса и резко оборачиваюсь. Маленький воин в чулках и коротком камзоле отставляет рапиру, заливаясь веселым смехом, сжимает мою ладонь и отпечатывает на щеке молниеносный поцелуй. — Мэтти, рада, что ты пришел!

Хэтти, милая Хэтти! Совсем не такая как остальные девушки, с которыми я знаком. Ни у кого я не видел столь открытой и непосредственной улыбки и не слышал столь задорного раскрепощенного смеха. Актрисы — особенные существа. Даже моя троюродная сестра Софи превращается рядом со мной в тихое подобие статуи, хоть и знаем мы друг друга с пеленок.

— Ну, что там? — шепчет Хэтти заговорщически. Я снова легонько отодвигаю край тяжелой ткани с золотой бахромой. «Юный воин» прижимается к моему плечу и теперь уже мы вместе оглядываем зрительный зал. Он огромен, его убранство великолепно. Стены и балконы украшены золотой лепниной, ложи задрапированы красным бархатом, а потолок расписан не хуже сводов Герберт Холла. Он фонит тонкой диссонансной распевкой хора, перебиваемой тягучими и скрипучими звуками настройки оркестра, почти пуст, зато директорскую ложу, расположенную на уровне бенуара, вблизи сцены и партера, заполняют зрители важнее и строже некуда: режиссер, мистер Лавдей, обсуждает что-то немного нервно с музыкальным руководителем и композитором, мистером Боллом, а директор-распорядитель театра, мистер Брэм Стокер, склонился к лицу самого «дьявола»: руководитель театра и наш великий трагик мистер Ирвинг уже в образе, облаченный в мерцающий алый костюм, под бледным гримом с хищными носом и высоко вздернутыми бровями-стрелами. Он — искуситель Мефистофель и скоро покинет ложу, чтобы присоединиться к труппе на сцене.

Сегодня генеральная репетиция новой постановки «Фауста», в которой я не задействован, «но, Спенсер, вы как новичок присутствовать обязаны!» — представьте, пожалуйста, что эти слова были произнесены с особой педантичностью, занудством и четкой театральной дикцией — о манере говорить мистера Ирвинга ходят легенды и многие пытаются его передразнивать или копировать. Признаться, я бы и так ни за что не пропустил это действо. Оно задумано грандиозным и фееричным. И будет здорово увидеть как все его части: игра актеров, богато украшенные костюмы, величественные декорации в виде скал и замков, дым, вспышки света, грохот и, наконец, пение хора под оркестровое сопровождение соберутся воедино. Будучи актером, понаблюдать за своим ремеслом со стороны дорогого стоит!

За нашими спинами снуют работники сцены, выставляя антураж для первого акта, налаживая электрические лампы и газовые светильники. Говорят, в этой постановке задействовали сто тридцать два человека!

— Как думаешь, какое у него настроение? — жалобно фальцетит Хэтти, конечно, подразумевая мистера Ирвинга.

— Думаю, адское.

Мы потихоньку хихикаем.

— Да, сегодня за нами наблюдает сам дьявол! Ладно, чем хуже костюмированная репетиция, тем лучше премьера! Брр! — «Юный воин» нервно разминает руки, — Пусть лучше все пройдет гладко!

Пока действие не началось, «особенные зрители» ведут себя почти так же, как и обычные: переговариваются, встают, поправляются, вот только никто из них не одет во фрак, и это сразу же напоминает о том, что сегодня все-таки репетиция, а не премьера. Мистер Лавдей кладет на колени блокнот и готовит карандаш, чтобы сделать заметки о недочетах во время действия, в соседней ложе устраивается драматург мистер Уиллс, а в первых рядах партера копошатся зрители попроще: актеры труппы, не задействованные в спектакле и кто-то из театральных мастерских.

Перехватывает мой интерес возникшая невесть откуда компания джентльменов довольно любопытного вида, и, к моему удивлению, мистер Ирвинг поднимается, чтобы поприветствовать их, а не отчитать охрану за то, что впустили незнакомцев. При виде грозного Мефистофеля в алой мантии, господа замирают в благоговении и принимаются рассыпаться в восторженных эпитетах. На фоне монументальной фигуры злого духа эта группа смотрится подстать, весьма театрально и богемно. Особенно один из них привлекает мое внимание. Двигается он будто осторожно, хоть и не стар, немного прихрамывая и опираясь немощным телом на трость. Зато как разодет! Из-под синего пиджака-визитки с белой лилией в петлице выглядывает жилет из темной парчи, на шее по-байроновски повязан шелковый платок из бардовой ткани с восточными мотивами, а фигурный золотой набалдашник трости сжимает рука, усеянная перстнями. Как по мне, перебор для джентльмена! Еще во времена молодого Дизраели, может быть, явится в парламент было к месту в изумрудном камзоле и синих бриджах, в наборе из колец, нанизанных на пальцы поверх белых перчаток, да и то весьма смело, а сейчас уж тем более старомодно или немного вульгарно или даже вызывающе. Впрочем, я привык, что в театральной среде встречаются эксцентричные и необычные личности.

— Хэтти, а это кто такие? — спрашиваю я, указывая на них.

— Лорды-завсегдатаи. — поясняет она. — Думала, ты с ними знаком. Разве не все лорды знают друг друга?

— Конечно, не все! И, Хэтти, я не лорд. Даже, если стану баронетом, лордом мне не быть.

— Нет, Мэтти! Ты все равно лорд! Я всем говорю, что теперь в нашем театре служит настоящий лорд! Ты будешь первым актером-лордом и прославишься на весь мир! — девушка еще крепче сжимает мою ладонь.

— Хорошо, милая, обязательно! Только не возьму в толк, отчего этим господам не возбраняется находиться в зале во время репетиции. И мистер Ирвинг будто их знает?

— Разумеется, знает! Кори — это тот, который похож на принца — Хэтти показывает пальцем на разодетого — был раньше статистом и теперь ему можно на репетиции и за кулисы. Так вот, он очень просил мистера Ирвинга позволить прийти сегодня, потому, что отбывает в Париж и не успеет вернуться к премьере. А он никогда не пропускает премьеры, ни одну!

Тем временем незнакомые господа проходят в ложу на бельэтаже, и крупный, рыжеватый господин с бакенбардами осторожно поддерживает тонкого и немощного под локоть. Вспоминаю, что уже слышал о знаменитых статистах Лицеума, страстных энтузиастах и поклонниках театра. Кто-то из них стал известным художником, как мистер Уолтер Сикерт, кто-то писателем и драматургом, как мистер Оскар Уайльд, и все они до сих пор обожают театр и дорожат дружбой с мистером Ирвингом. Недавно меня представили мистеру Уайльду, и он был добр со мной и шутил.

— Кыш, кыш, детки! — налетает на нас мистер Фокс — Начинаем! Поторопитесь, ребята! Быстро!

Улыбка моментально сходит с округлого личика Хэтти, уступая место сосредоточенности. Мы устремляемся в закулисье, по узкому коридору с высоченными потолками, мимо декораций, работников театра и актеров, и останавливаемся около распахнутых дверей Зеленой комнаты (* так называется комната для отдыха актеров в британском театре).

— Уфф! Мне пора! — юркая фигурка отдаляется от меня немного косолапой походкой в туфельках-чешках в сторону дамских столиков.

— Сломай ногу!

— К черту и спасибо! — бросает Хэтти решительно.

— Здорово, Спенс! — не вынимая сигаретки изо рта, цидит Харви, втиснутый в костюм средневекового солдата, с намалеванным на щеках румянцем. Он нехотя отрывается от дверного косяка, который только что подпирал, и подает мне обе руки.

— Здорово, где Билли?

— В гримерке , наверное. — бормочет он.

Я направляюсь дальше по коридору, мимо ряда однообразных дверей с табличками, пока не достигаю милой сердцу «М. Р. Спенсер, У. Т. Беринжер». В Лицеум я перешел из Друри Лейн будучи уже вполне утвердившимся актером, и поэтому делю комнату лишь с еще одним напарником. Другие же, бывает, ютятся и вшестером.

Влетаю внутрь и, да, застаю обыкновенную картину перед спектаклем: в костюме что-то разошлось или порвалось и необходимо залатывать сию же минуту! Билли Беринжер — высокий, плечистый, немного деревенский, но видный парень. Не удивительно, что слишком приталенные, облегающие одежды расходятся на нем; одно неаккуратное движение и треск по швам!

— Не вертитесь, мистер Беринжер! — умоляюще взвизгивает Миллард, наш костюмер, когда Билли пытается поприветствовать меня. — А вы, мистер Спенсер, вам же сегодня надо быть в зрительном зале!

— Дуй в партер, живо! — соглашается Билли — А то, пропустишь начало и получишь нагоняй!

Я сменяю сочувствующую физиономию на ободряющую улыбку.

— Сломай ногу, Бил!

— Еще чего! — наигранно злится тот.

— Да, вы бы лучше чего хорошего пожелали! — подхватывает Миллард.

— А, Бог с вами! — машу я рукой.

— Вот так-то лучше! — пыхтит костюмер.

Пробравшись в зал черным ходом, осматриваюсь, ищу к кому бы притулиться. Я еще в труппе новенький, и все, с кем сдружился, сегодня на сцене, а в первых рядах расселись Хоу и Кольридж, которые невзлюбили меня с первого взгляда, считают выскочкой и баловнем судьбы. Ведь я еще молод, но мои роли гораздо более значительны, чем их. На меня возлагаются надежды. Стоило им узнать, что мистер Ирвинг знал лично моего дядю Джона Спенсера, так они сразу же растрезвонили на всю труппу, что я здесь оказался благодаря связям. Только мистер Ирвинг никогда бы не пошел на это. Мы — его хлеб и репутация, и за знакомства он в театр нанимать не станет!

Свет становится приглушенным, а из оркестровой ямы льется мелодия. Я сажусь на первое попавшееся место один-одинешенек.

Поднимается занавес, средневековая келья ученого. В роли Фауста основательно загримированный под старика мистер Джордж Александр, статный и привлекательный актер нашей труппы, впервые получивший заглавную роль. Фауст готов выпить яду, ибо весь мир разочаровал его, но рука не успевает донести до рта склянку с отравляющей жидкостью — торжественный и мрачный гимн прерывает его, а келью застилает туман, из которого возникает Мефистофель! Действо сразу же затягивает меня с головой. Настоящее наслаждение. В сценических отсветах замечаю и группу господ в ложе. Они тоже захвачены происходящим, и еще не раз мой взгляд притягивается к ним. Как же интересно наблюдать за зрителями! Особенно за этим Кори, его лицо — удивительное зеркало сцены. На нем и грусть, и восторг, и испуг, и удовлетворение отражаются в некоей утонченной искренности переживания.

Вот для чего мы, актеры, посвящаем свои жизни тяжкому труду. Только мы способны оживить великие тексты и заставить людей плакать и смеяться!