Глава 5.

{Мэтью}

Переступив порог, я сморщил лоб и открыл рот от удивления. Книжные ряды размещаются так плотно, что, кажется, само сооружение построено из них — уходят ввысь, теряясь в проблеске белого света где-то там, на самом верху. Словно ластящаяся ящерица вьётся кованая черная лестница, удерживает тонкими лапами широкие дубовые перила и ступени. По центру — крестообразный стеллаж, он тоже забит томами. За всем этим проглядывают узкие стрельчатые витражи на толстой свинцовой протяжке, с библейскими и рыцарскими сюжетами, отбрасывают мерцающие тени и красочные слюдяные всплески на обложки книг, пускают солнечных зайчиков по деревянным кромкам стеллажей.

— Мы сейчас в той башне, которая вам приглянулась снаружи. — говорит мистер Пикетт, упершись одной рукой по-свойски в бок, а второй приглаживая усы.

Признаться, вначале я очень боялся, что хозяин перепоручит меня старшему в читальне — им оказался каланча Модсли — и на том наше знакомство будет окончено, глупая мысль, он лишь провел меня показать ее устройство, мимоходом представив студентам, которые тут же соскочили с мест при виде своего благодетеля. А затем, мы вошли в приватную часть библиотеки — огромный, невероятно огромный зал, уставленный не только книжными стеллажами, но еще и статуями и глобусами, с нависающим резным потолком из темного дерева, с барельефами на стенах, среди которых проступают завуалированные монограммы, обыгранные в сценках символики. Из знакомых мне только масонские циркуль с наугольником, облюбованные толстенькими херувимами, да розенкрейцеровский орнамент, сложенный из трилистных крестов боттони и роз. Вспоминаю о печатках тайных обществ и пытаюсь различить гравировку на кольце Пикетта, приглушенно поблескивающем выщербленной золотой каплей на его левом мизинце, но пока что тщетно. И вот, мы в башне, странной, красивой и убогой одновременно! Как же я благодарен!

— У вас необыкновенный дом! — выдыхаю я.

— О, да! Огромный, старый, изживший свое.

Недоумеваю, как можно так говорить, излишняя скромность, этикет? Он разглядывает мой задохнувшийся ступор с вежливым ожиданием.

— Это, это же не так! — смущенно объясняюсь я. — Если бы у меня был такой дом, я бы тоже ни за что не стал что-то в нем менять, наводить лоск, он прекрасен как есть. В нем вековая память, таинственность, столько истории. Здесь можно заблудиться и он никогда не надоест!

— Как поэтично. Вы заставляете меня посмотреть на сию обитель другими глазами, мистер Спенсер. — снисходительно улыбается хозяин.

— Но я прав! Просто вы привыкли! Вас окружает красота, истинная красота. Красота придает сил, вдохновляет на новые свершения!

— Когда ее в меру. Слишком много красоты подавляет своим величием, восхищение отнимает силы, а со временем, как вы и сказали, к ней привыкаешь и перестаешь замечать.

— Прискорбно.

— А что еще хуже, мистер Спенсер, быть свидетелем ее угасания... А у вас, друг мой, есть дома будоражащая красота?

— Да что там — фыркаю я презрительно, с досадой, — зеленые да малиновые обои, увешанные третьесортной мазней.

— Тогда, вероятно, у вашего дяди в родовом поместье? — мистер Пикетт пытается загладить неуместный вопрос.

— Это не то, совсем не то! — выпаливаю я с искренним укором «вы и сами понимаете». Спохватившись, осознаю, что мой запал становится бестактным.

Мы вступаем в книжный туннель и поднимаемся по скрипучим ступеням, будто углубляясь в гигантскую раковину древнего моллюска аконита. Цепляюсь за обшарпанные перила, чтобы не упасть: глядеть под ноги некогда, читаю надписи на обложках. Некоторые имеют глубокое тиснение, другие поблескивают золотыми оттисками, третьи настолько стары и дряхлы, что кожа утратила краски, а обрезы покрылись разводами. Достигнув витражей, останавливаюсь, зачарованный.

— Башню воздвигли во времена вашего великого прапрапра. А витражи еще древнее, — отмечает хозяин. — Семейная легенда гласит, что Генрих восьмой отписал нашему предку Ричарду монастырские земли, аббатство было разрушено, а витражи сохранены и перевезены сюда. Жаль, их сейчас не рассмотреть, слишком узкий проход. Подумывал я перенести их к парадной, но архитектор посчитал, что башня, скорее всего, не выдержит моей затеи.

Пытаюсь что-то ответить, не нахожу слов, глупо раскрыв рот, и мы двигаемся дальше.

На самом верху старинную башню венчает куполообразная комната с мощным перекрестом из балок под потолком, также обставленная книгами, и все же особенная, в ней было бы уютно и приятно читать. На деревянном полу выстелен старый персидский ковер, у стены с готическим окном-розой притулилась потрепанная временем французская гобеленовая софа с пасторальными рисунками.

— Ребенком я любил сюда забираться, иногда меня долго искали. — произносит мистер Пикетт, поглядывая на мой детсковатый — с прискорбием признаюсь себе — восторг в задумчивой полуулыбке, то ли с насмешкой, то ли польщенный. — Теперь я здесь собираю свою коллекцию.

Прохожу пальцами по кожаным переплетам: Гай Валерий Катулл, Лукреций, Тит Макций Плавт, Геллий, Квинтилиан...

— К моему стыду, мое познание древности ограничивается Итонской программой. — каюсь я. — А сейчас в Лицеуме, в театре, мы будем ставить «Сон в Летнюю ночь» Шекспира и меня утвердили на роль Пака.

— Неужели, наконец, Пака будет играть не девица? Считаю девиц в мужских ролях кощунством! Прекрасно, рад за вас! Очень люблю эту пьесу! — горячо жмет мне руку хозяин.

— Да, я тоже, сэр! — воодушевляюсь, — В ней столько юмора! Так вот, ведь действие разворачивается в древних Афинах!

— Формально. Шекспира не слишком беспокоили исторические реалии.

— Да, я это понимаю, но мне все же захотелось узнать о настоящих Афинах побольше.

— А что вас интересует: право, общественное устройство, философия, поэзия, театр?

— Обычная жизнь.

Мистер Пикетт подходит к другому стеллажу и задумывается, рассматривая обложки.

— Обычная жизнь отчасти отражается в элегиях и драме. Возьмите Эсхила, Софокла, Еврипида, Аристофана. — предлагает он.

— Тогда Эсхила, — решаю я, вытаскивая фолиант в темно-синем переплете. Рассматриваю титульный лист и мрачнею. — Они все у вас на древнегреческом, да? Я в древнегреческом профан, хоть и учил.

— Простите, я не подумал. Вы хорошо знаете латынь?

— Пожалуй.

— Вот, замечательный сборник «Эсхил, Софокл, Еврипид», изданный в Лейдене в тысяча шестьсот двенадцатом году, под редакцией Иоганна Ван Мера.

— Он вам, наверное, очень дорог, мне даже в руки брать страшно!

— Не беспокойтесь об этом. Держите, вижу, вы осознаете ценность старинных книг, а значит, вам можно их доверить. Пролистайте, понятен ли язык, он отличается от преподаваемого, но незначительно. А я подумаю, что есть на английском или французском.

Я засматриваюсь на потертую, выцветшую обложку, богато украшенную мелким, кое-где уже едва заметным, тиснением, с позолоченным незнакомым гербом в центре: книга будто впитала в себя все прожитые ей века. Открываю страницу наугад и пытаюсь прочесть.

— Вспомнил! — внезапно всплескивает руками мистер Пикетт, и в моей памяти всплывает наш простоватый школьный библиотекарь Хармс, — Есть у меня драмы Эсхила в переводе преподобного Роберта Поттера! Сможете читать на английском! — хозяин живо пододвигает лестницу. — Должно быть здесь, сейчас посмотрим! Вот, нашел! — довольный, спускается и вручает мне книгу.

— Огромное спасибо, сэр!

— Можете взять почитать домой, издание не столь ценно.

Я прижимаю том к груди. Из окна открывается живописная панорама: внизу раскинулся сад, с петляющими дорожками, беседкой, статуями, яркими цветочными островами, дальше идут пристройки, конюшня, манеж, высокая каменная стена, овитая плющом и каскадом фиолетовой глицинии, а за ней соседские особняки, сады и лужайки — миниатюрные по сравнению с просторами Герберт Холла.

— Хотите, я распоряжусь накрыть нам на свежем воздухе? — предлагает хозяин.

— Да, конечно! — соглашаюсь я.