Глава 1.

{Грегори}

Двадцатое мая тысяча восемьсот восемьдесят шестого года. Ароматы надушенных платков и весенних бутоньерок выскальзывают из тяжелых волн табачного дыма освежающими нотками, а гулу бесед аккомпанирует случайный звон хрусталя и фарфора в помпезном, но сдержанно-строгом интерьере курительной клуба. Нас шестеро сегодня, праздных любителей словесности.

— Грегори, вы приготовили что-нибудь новенькое? — Холл манерно раскинулся в кресле и потягивает папиросу новомодной марки.

— Небольшой опус Феогнида Мегарского. — отвечаю я, извлекаю листок из внутреннего кармана. – Но он несколько фривольного характера.

— Что же там может быть фривольного у греческого классика?

— Греческая любовь!

— Ах, это, ну конечно! — издает смешок Перри.

— Ну, давайте уже, зачитывайте!

Я кладу ногу на ногу, привычным жестом подкручиваю кончики напомаженных усов и отвожу руку с сигарой в сторону. – Что ж...

«Свежесть ланит нежно-розовых я воспевать не устану,

Юноша сердцу любезный, доколи бьется оно.

Не возбранится тебе быть любимым и я пред тобою

Встав на колени, молю о любви, не стыжусь я молить.

Мальчик, уважь, ведь однажды богиня Киприда одарит

Этим гостинцем тебя, обязуя другого желать.

Пусть же венок из фиалок надев, ты отведаешь горечь,

Что предлагаешь жестоко из чаши любовной испить.» (*перевод автора с английского)

— Крейтон, да на вас лица нет, вас так глубоко тронула эта запретная тема? — слышится фальцетная насмешка.

— Не иронизируйте, Холл, мне просто жаль... Перевод красивый, но я вот думаю, стоит ли вкладывать свой труд и время, когда подобное на занятиях скромно пропускают, чтобы и в оригинале не читать.

— Я намерен перевести всего Феогнида Мегарского, друг мой. Разве должна табуированная тематика останавливать переводчика? — бесстрастно возражаю я.

— Мда, подобную liason (*фр. связь) сейчас не приветствуют.

— Греческой любовью прикрывают и оправдывают в наше время всякий грешок. — цедит Перри, щурясь от табачного дыма.

— Перевод хороший. — деликатно оценивает Модсли, не обращая внимания на комментарии. — Вы собираетесь издавать свои работы, Грегори? У вас их, кажется, уже достаточно накопилось.

— Тема не для широких масс! — разгоряченно парирует Крейтон. — Конечно, мы с вами, здесь присутствующие, понимаем ценность и красоту этого перевода, но есть ли смысл популяризировать элитарную поэзию? Они и не поймут, а если поймут, осудят или им будет скучно, одно из двух. Пичкайте народ одами, эпитафиями, они их проглотят. Но подобным переводам место в научных кругах! Определенно! Покажите их профессору Бикерстэду!

— Не согласен! Их обязательно нужно издать, хотя бы небольшим тиражом! Они станут замечательным дополнением к трудам Джона Драйдена!

— Бикерстэд силен в латыни, а не в греческом, тут вы запутались, дорогой мой! — возражаю я вяло, пытаясь скрыть легкое раздражение, убираю листок в карман жилета и щелчком поправляю бутоньерку из трех лепестков лимонно-салатовой гортензии в серебряной tussiemussie(*фр. булавка на лацкане в виде миниатюрной вазы). — Конечно, многие образцы дошли до нас только на латыни и арабском, что очень прискорбно. Перевод — не есть оригинал. А я стараюсь все же работать с оригиналами. К слову, не так давно мне удалось наладить переписку с Вильямом Гудвином из Гарварда. Осмелюсь рекомендовать его в качестве лучшего ученого-классициста нашего времени. Он поддерживает публикацию в Америке, возможно, к концу года я этим и займусь.

— А вы как думаете, Спенсер? — спрашивает кто-то, и заинтересованные лица оборачиваются к незамеченному мной слушателю, облокотившемуся на спинку кресла.

— Я? — отзывается тот, пробуждаясь от оцепенения. — О чем именно?

— Стоит ли нести в массы греческую любовь?

В компании смеются.

— Разве что только в просветительских целях.

Джентльмены снова прыщут со смеху.

— Найдется ли... кто не дрогнет перед красотой Давида Микеланджело или Меркурия Огюстена Пажу — выпаливает отбивающийся и запинается. — Я хотел сказать, что в каждом бурлят страсти, но мы, в отличие от греков, укрощаем их, а значит, более цивилизованы. По крайней мере... большинство из нас.

Звонкий голос, наивная откровенность. — Мы не представлены, — подаю я руку, невольно расплываясь в улыбке: слишком зеленый для нашего общества, мальчишка.

— Знакомьтесь, Грегори! Современный, вест-эндский Ганимед, мистер Мэтью Спенсер! — паясничает Холл. Фраза кинута с торжеством остроумия и ухмылкой вдогонку за разговором. Паренек улавливает интонацию, проклюнувшийся энтузиазм тут же угасает.

— Тогда уж, не виночерпий, а служитель Мельпомены. — подправляет по-доброму Модсли.

— Здравствуйте, сэр! — губы у нового знакомого сжаты, светлые, невероятно светлые глаза уже обиженно безучастны.

— Грегори Пикетт!

Ладонь окатывает меня такой же прохладой, как и взгляд.