20. Несправедливый мир

Стоило Альберту оказаться в столице, он свел общение с родителями к минимуму, но мать всё еще надеялась, что он передумает и вернется домой, не выдержав трудностей самостоятельной жизни. Когда она поняла, что он не намерен возвращаться, он вновь стал для нее недостойным и настоящим позором, в результате чего он полностью прекратил это общение. Он и так привык справляться без поддержки родителей, и ничто не изменилось теперь.

Однако этот путь оказался гораздо сложнее, чем он себе представлял. И несмотря на то, что Альберт добился чего хотел — поступил в лучший университет и снял квартиру, он не чувствовал удовлетворения и приобрел много новых проблем, решить которые самостоятельно был не в силах. По большей части они касались финансов. Жизнь в столице оказалась безумно дорогой, от чего запас его денег быстро закончился, а поиск работы существенно затянулся. Альберт каждый день просматривал разделы вакансий в нескольких газетах, но найти нечто подходящее было нелегко, потому что на интересующие его должности, как правило, не подходил он.

Однажды он увидел объявление о поиске санитара в психиатрическую клинику, с удобным ночным графиком и хорошей зарплатой. Это было именно тем, что он и искал всё это время. Недолго думая, он помчался туда, рассчитывая на удачу.

Глазам Альберта предстало длинное четырехэтажное здание светло-желтого цвета, с шестью белыми колоннами по центру, что доходили до уровня третьего этажа. Оно было настолько старым, что наверняка представляло историческую ценность, хотя определить его точный возраст было непросто — качественная реставрация скрывала его слишком умело. Располагающаяся в нем клиника оказалась частной и к тому же очень дорогой, на что указывало множество автомобилей премиум класса, которые Альберт успел рассмотреть пока шел к входу через большую парковку.

Внутренняя обстановка клиники соответствовала внешней. Просторные помещения и длинные коридоры имели такие же светлые тона. Мебель и предметы интерьера были выполнены в едином стиле подходящего зданию периода, что не исключало их современное производство и технологичность. Это визуально застрявшее в прошлом заведение больше напоминало тематический музей, нежели действующую психиатрическую клинику, и могло порадовать взор даже самых капризных эстетов.

Отдел кадров располагался прямо на первом этаже, так что его не пришлось искать слишком долго. Там Альберту сразу дали понять, что без опыта работы у него нет никаких шансов, и его это возмутило. Он спросил, где взять этот опыт, если по причине его отсутствия, ему отказывают в трудоустройстве буквально везде. Кадровики не смогли внятно ответить на его вопрос, чем вынудили его сказать что-то громкое и содержательное в их адрес, а после — хлопнуть за собой дверью.

Расстроившись, Альберт поторопился к выходу. Он пребывал в неутешительных мыслях о будущем полном нищеты и, не заметив на своем пути одного из местных докторов, что шел навстречу с толстой папкой документов в руках, случайно задел его плечом.

— Смотреть нужно вперед, а не в бумаги! — крикнул на него Альберт, всё же не выдержав нагрузки этого дня, пределом которой действительно стала такая мелочь, как необходимость извиниться за это столкновение, произошедшее по его вине.

Увидев, как все находящиеся поблизости сотрудники клиники и даже некоторые пациенты замерли на своих местах, с удивлением уставившись на него, он осознал, что перегнул с громкостью и реакцией в целом, и поторопился скрыться с их глаз за входной дверью.

Оказавшись на улице, он первым делом закурил сигарету, надеясь, что этот постыдный эпизод быстро сотрется из памяти свидетелей. А потом он вдруг понял, что больше никогда их не увидит, и переключился на более важные размышления: он попытался вспомнить, у кого из знакомых еще не занимал денег, но таких людей в его памяти не оказалось.

Доктор, с которым он столкнулся в коридоре, тоже вышел на улицу. Заметив Альберта, нервно курящего возле входа и не замечающего ничего вокруг, он подошел к нему и попросил зажигалку. Альберт без лишних слов протянул нужную незнакомцу вещь, даже не обратив на него внимания.

— Для меня сегодня тоже плохой день, — сказал доктор и прикурил сигарету дорогой марки.

Альберт не хотел вступать с ним в диалог, потому что ему хватало собственных проблем. Однако голос незнакомца показался ему приятным, и любопытство вынудило его обратить внимание на этого человека. Идентифицировав в нем того, на кого он только что наорал в коридоре, ему стало ужасно стыдно, так что он был вынужден извиниться за свою невнимательность и потерю контроля. Не услышав своевременного подтверждения, что этот инцидент исчерпан, Альберт принялся сверлить его своим ожидающим взглядом и заметил, что незнакомец оказался довольно симпатичным.

Он был выше и значительно старше — лет на пятнадцать, что выдавал небольшой живот и пара едва заметных морщин под глазами. Его несколько квадратное лицо не выражало никаких эмоций. Проницательный взгляд карих глаз устремлялся на Альберта, будто точно так же оценивая его, но по каким-то другим параметрам.

— Могу я поинтересоваться, что Вас так расстроило? — спросил доктор, сделав свой голос удивительно спокойным и нейтральным.

Конечно, Альберт не любил откровенничать с первыми встречными, но так как он был полностью растерян, всё же рассказал незнакомцу с чарующим голосом о своих неудачных поисках работы в этом несправедливом мире, где ему даже не дают шанса. Доктор предположил, что сможет помочь с проблемой несправедливого мира, и предложил вернуться в клинику.

Альберта посетила пугающая мысль, будто в этом предложении скрывается какой-то подвох, ведь клиника была психиатрической; да и перед ним, судя по всему, стоял психиатр с внушительным стажем, что лично наблюдал его срыв в коридоре. И всё же он быстро отогнал от себя эту паранойю, посчитав, что у этого человека наверняка есть знакомые в отделе кадров или он просто находится в хороших отношениях с начальством. Это дало скромную надежду всё-таки получить работу, так что он направился вслед за доктором сперва внутрь здания, а затем и на второй этаж.

Он очень удивился, заметив надпись на двери кабинета, возле которого они остановились — фамилия Мюллер часто мелькала в медицинских журналах.

— Господин Мюллер — главный врач первого отделения? — уточнил Альберт у своего спутника, прочитав написанное на табличке до конца.

— Да, и владелец этой клиники, — улыбнулся доктор.

Альберт понял, что сейчас ему предстоит иметь дело с очень влиятельным человеком, который действительно сможет помочь ему, если захочет, и перспектива встречи с такой важной персоной заставила его нервничать. Стремясь произвести хорошее впечатление, он поправил галстук и пригладил растрепавшиеся волосы, чем вновь вызвал улыбку у своего спутника.

Даже не постучав, доктор схватился за ручку двери и вошел внутрь, от чего Альберт занервничал еще сильнее. Ему подумалось, что господин Мюллер будет не рад такому наглому вторжению, но, оказавшись в просторном кабинете, он понял, что здесь никого нет: вокруг была только мебель, родом из давно ушедшей эпохи, материалом которой служило дорогое красное дерево. Альберт удивленно посмотрел на своего спутника, который тут же закрыл дверь кабинета на замок и направился к большому креслу из бордовой кожи, что стояло за массивным письменным столом.

— Эрвин Мюллер, — представился он, стоило ему оказаться на месте.

Альберт растерялся от такого стечения обстоятельств и, стремясь пожать ему руку, едва не опрокинул стоящий на его столе метроном, от чего пришел к выводу, что хуже быть просто не может. Он боялся, что и так произвел на него не самое лучшее впечатление сперва своей необоснованной агрессией, а затем и нытьем, но менять модель поведения было уже поздно.

— Это полный провал, — констатировал он и смущенно присел в кресло напротив, с трудом удерживаясь от того, чтобы не заслонить лицо руками.

— Полных провалов не существует, — опроверг Эрвин. — В конце концов, Вы оказались здесь только потому, что смогли отвлечь меня от бумаг... Но давайте забудем об этом недоразумении и поговорим о действительно важных вещах.

Альберт кивнул и услышал несколько странных вопросов, совсем не связанных с работой или профессиональной частью, на которые просто ответил то, что думал, хотя его мысли в этот момент были не слишком оптимистичными.

Удовлетворившись ответами, Эрвин рассказал о некоторых особенностях этой работы и о том, что ожидает Альберта после заключения договора. В перспективе было обучение, длительностью в две недели, а затем испытательный срок неограниченного периода, точное время которого в каждом случае определялось индивидуально.

Эрвин сразу предупредил, что является строгим и требовательным начальником и за каждое, даже незначительное нарушение правил, Альберта ожидает серьезный штраф. Премии здесь тоже существовали, но за последние несколько месяцев их не получил ни один санитар. Из приятного здесь было полностью официальное трудоустройство, ночной график и высокая зарплата, а именно это и было необходимо Альберту. Так что он сказал, что его устраивают такие условия.

Это слегка удивило Эрвина — большинство кандидатов, услышав о внушительных штрафах, тут же разворачивалось и уходило. Он подумал, что бедный студент совсем отчаялся, раз решился на это, после чего сделал один телефонный звонок и распорядился о том, чтобы его немедленно приняли. Хотя он слабо себе представлял, как Альберт будет совмещать учебу днем и работу ночью, ему стало любопытно, надолго ли его хватит.

Альберта не пугала перспектива отсутствия полноценного отдыха и возможные штрафы, потому что он был уверен в том, что справится с любой задачей. Особенно теперь, когда его мечта наконец-то осуществилась, и спустя полгода безуспешного поиска работы, он всё же нашел ее. И это было настоящим везением — попасть в такое хорошее место, не имея ни опыта, ни связей.

Эрвин действительно оказался непростым начальником. Он постоянно искал поводы придраться, но, так и не обнаружив их, отстал. К тому же он смог довольно быстро оценить все лучшие качества своего нового сотрудника, характеризующие его исключительно в положительной манере. Альберт был ответственным, исполнительным, пунктуальным, вежливым и единственным из санитаров, кто не имел никаких замечаний, причем не только в первом отделении, а во всей клинике. Подконтрольная ему территория всегда отличалась особой чистотой и порядком. А взаимодействия с ним в стиле подай-принеси были невероятно удобными и комфортными, потому что он никогда не задавал лишних вопросов и делал всё быстро и точно, так что его испытательный срок закончился уже через две недели.

За год работы в клинике Альберт зарекомендовал себя хорошо. Он регулярно получал премии и в итоге даже получил повышение до должности старшего санитара, но этот успех был в ущерб полноценному отдыху. Часто замечая его в усталом состоянии, Эрвин настойчиво предлагал ему изменить график или хотя бы взять дополнительные выходные, но Альберт отказывался, уверяя его, что в порядке. Ему были нужны деньги для оплаты съемной квартиры, которая была недешевой. Он не мог жить в общежитии из-за того, что не любил, когда его окружают люди, причем совершенно ему незнакомые, неинтересные и, возможно, шумные. Ему хватало пациентов, хотя их он любил гораздо больше, чем людей, что не имели никаких ментальных проблем. В ближайшем будущем он также собирался приобрести автомобиль, чтобы было удобнее и быстрее добираться до работы и учебы — клиника находилась за городом, а университет и дом в центре. Он как раз закончил автошколу и получил права.

Когда у Альберта появились проблемы со сном, он посчитал, что тратить это время впустую — непродуктивно; и раз он всё равно не отдыхает, то выходные ему больше не нужны. Он пришел к Эрвину и сообщил о своем желании работать больше, но его идея не была одобрена, потому что противоречила не только режиму труда и отдыха, а еще и здравому смыслу. Эрвин насторожился, но рассчитывая на его сознательность, просто выписал ему снотворное.

Альберт не согласился с этим отказом и начал подменять коллег из других отделений втайне от руководства, в результате чего у него совсем не осталось времени на какой-либо отдых. Проведя в таком графике около пяти суток, ему всё же не удалось остаться незамеченным. Провожая пациента с тяжелой формой аутизма до палаты, Альберт с вдохновением рассказывал ему о своих гениальных идеях, пока не нарвался на Эрвина, которого сразу напугало его состояние. Помимо откровенного недосыпа и чрезмерной двигательной активности, Альберт имел неадекватно хорошее настроение. А тот бред, что он нес далекому от реальности слушателю, не оставлял никаких сомнений. В одно мгновение он превратился из сотрудника клиники в пациента, а Эрвин из его начальника в его лечащего врача.

После двух суток медикаментозной комы продуктивной симптоматики уже не было, однако теперь Альберт не понимал, для чего его удерживают в палате, сполна ощутив все прелести такого положения. Если раньше его забавляло поведение пациентов, особенно бессмысленное сопротивление и просьбы отпустить их, то теперь он понял, насколько это унизительно и безысходно. Конечно, он не сделал из этого выводов о своем неправильном отношении к ним, а только в очередной раз убедился, что мир несправедлив к нему и что окружающие его ненавидят, раз заставляют проходить через это без веских причин.

Эрвин пытался объяснить, что у него серьезные проблемы и ему необходима помощь, но Альберт был не в состоянии понять это и даже просто воспринять поступившую информацию хоть в какой-то степени адекватно. Он попросил закрыть глаза на его вышедшее из-под контроля состояние, которое, как он полагал, было ошибочно принято за психоз. Эрвин понял, что этот случай гораздо труднее, чем показалось на первый взгляд. Он больше не пытался убедить Альберта в проблемах, а лишь поставил его перед фактом, что лечение — его единственная перспектива и ему лучше поскорее это понять.

Но Альберт понимал только то, что должен как можно скорее получить свободу, чтобы продолжить учиться и работать. Его мыслями управлял навязчивый страх, будто выпав из привычного графика на длительное время, он потеряет всё, после чего будет вынужден вернуться к родителям и признать, что они были правы. Перед его глазами стояла именно такая картина будущего, и он не видел никаких альтернативных вариантов.

Между его нахождением в клинике и возвращением к родителям стоял несокрушимый знак равенства, и так как теперь он убедился, что любая мелочь может быть принята Эрвином за патологию, он решил не рассказывать о себе вообще ничего. Учитывая его трудное детство, это казалось ему мудрым решением, потому что такой клубок было невозможно распутать в короткий срок, а он действительно боялся задержаться здесь надолго.

Этот страх и вынуждал его сопротивляться попыткам Эрвина диагностировать его расстройства. Во время разговоров Альберт совсем не стремился откровенничать. Обычно он просто отказывался отвечать на вопросы или врал. Он использовал разные тактики, рассчитывая найти наиболее подходящую и как можно скорее убедить Эрвина в том, что у него нет никаких проблем и всё это — ошибка. Эрвин закономерно не верил ему, чем вынуждал его заходить дальше. Альберт пытался манипулировать, а когда понимал, что манипуляции не работают, переходил к открытым угрозам судами, физической расправой и всем, что только мог придумать.

Его поведение тоже отличалось от допустимого. Он разбивал посуду, ломал мебель и даже нападал на бывших коллег — санитаров, потому что считал, что они должны помочь ему уйти, а не удерживать его здесь. Быстро утомив Эрвина своими выходками, он оказался надолго зафиксирован на кровати, без возможности даже самостоятельно принимать пищу. Однако такое положение оттолкнуло его от идеи сотрудничества еще дальше, и он даже возненавидел Эрвина, о чем неоднократно сообщал ему. Эрвин старался не реагировать на его слова, а только слушал их, надеясь понять его чуть лучше, но вскоре Альберт перестал говорить даже о своей ненависти.

Эрвин признал, что Альберт оказался для него настоящим вызовом, но не подал вида. Не имея других вариантов, он решил получить немного сторонней информации о своем непростом пациенте, который гораздо больше нравился ему в качестве подчиненного. Подняв некоторые связи, он узнал номер телефона его матери и позвонил ей. Но стоило ему только известить ее о том, где находится ее сын, она безэмоционально сказала, что Альберту там самое место, и бросила трубку. Попытка перезвонить ей не увенчалась успехом — она больше не ответила.

Ее отношение к возникшей ситуации шокировало Эрвина. Несмотря на свой внушительный опыт, он редко сталкивался с подобным равнодушием родственников, и оно касалось скорее длительно невменяемых пациентов. Это показалось ему несправедливым по отношению к Альберту. И тем не менее из этого короткого разговора с его матерью он сделал несколько важных предположений, касательно его патологий и их источника. От этого уже можно было оттолкнуться.

Однако сложности оставались прежние: Альберт совершенно не шел на контакт и от него было глупо ожидать честных ответов. Его не убеждали ни слова, ни угрозы. На него в принципе было невозможно влиять ни одним из доступных способов, что вынудило Эрвина задуматься о недоступных. Он как раз имел одну любопытную идею, заимствованную из далекого прошлого. Такие методы были запрещены сообществом психиатров, как находящиеся далеко за пределами гуманности, но так как Эрвин действительно хотел помочь, никакие запреты его не остановили. Он предупредил Альберта о своем намерении использовать электричество и, получив очередной отказ сотрудничать, привел план в действие.

Уже после первых сеансов, что закончились унизительными просьбами прекратить и потерей сознания, Альберт понял, почему ему следует поддерживать диалог с этим человеком. Конечно, он не хотел разговаривать, но и уходить от ответов у него больше не получалось — это было наказуемо.

Эрвин довольно быстро получил необходимую информацию и, сопоставив ее со своими предположениями, понял, в чем заключается проблема Альберта и что может привести его к правильному пониманию ситуации. После этого в ход шли только медикаменты и разговоры, во время которых Эрвин пытался убедить его в необходимости взглянуть на себя адекватно и осознать, что нет никакого смысла ставить перед собой недостижимые цели, ведь именно из-за подобных стремлений и завышенных требований к себе Альберт и усложняет свою жизнь.

Альберт воспринимал его слова как жесткую критику, на которую никогда не умел реагировать правильно, и в результате одного из таких разговоров выпрыгнул из окна его кабинета, хоть и не был склонен к суициду или самоповреждениям. Так как этаж был второй, он отделался всего парой незначительных переломов и легким сотрясением мозга. В кабинетах врачей быстро появились оконные решетки, о необходимости которых до этого случая никто не задумывался.

Эта ситуация заставила Эрвина усомниться в правильности выбранных методов, медикаментов и даже в собственной компетенции. Он понимал, что с Альбертом было невозможно действовать иначе, но чувство вины, появившееся после этого инцидента, не давало ему покоя. Он считал, что перегнул, и не знал, как теперь это исправить, пребывая в полной уверенности, что Альберт непременно подаст на него в суд, когда выйдет из клиники. Всё это серьезно дестабилизировало его состояние, и он уже был готов бросить эту не приносящую результата затею: отпустить Альберта и даже компенсировать ему случившееся материально, но внезапно возникшая мысль, что это просто очередная попытка манипулировать им, не позволила ему опуститься до подобного.

Он решился на откровенный разговор о произошедшем и сразу дал понять, что Альберт ничего не добьется своими манипуляциями. К его удивлению, Альберт сказал, что устал от происходящего в голове, и попросил о помощи. Эрвин понял, что это была не манипуляция и он всё-таки добился желаемого — Альберт осознал, что имеет проблемы. Вот только цена этого результата оказалась слишком высокой: он довел своего пациента до попытки суицида, что было недопустимо лично для него. Причем не простого пациента, а подчиненного, которому всегда симпатизировал. Наверно, именно из-за своей симпатии он и признался ему, что не хотел этого.

Альберт ответил, что сам во всём виноват, и попросил Эрвина не унижаться этими необъективными сожалениями. Он впервые разговаривал нормально и честно; без масок, манипуляций и угроз, потому что наконец-то видел ситуацию правильно и осознавал, что было ошибкой считать несуществующим диапазон между всем и ничем. Было ошибкой так невнимательно относиться к своему состоянию и, потеряв над ним контроль, сопротивляться лечению и вести себя столь высокомерно, в действительности являясь ничтожеством.

Он понимал, что потерял всё, причем по собственной воле: с момента, когда он оказался в клинике в качестве пациента, прошло более двух месяцев, за время которых он отсутствовал как на учебе, так и в съемной квартире. А это время могло стать продуктивным, и он уже мог оказаться на свободе, если бы не начал гнуть свою линию. Это было очень скверное осознание, что виновником всех своих проблем является он сам, и он признался, что именно оно и заставило его сделать шаг в окно. Будучи под препаратами он не понимал, на каком этаже находится, и рассчитывал, что это будет его первый и последний полет.

Так как теперь ему было больше некуда и незачем торопиться, он был готов к лечению. Он признал, что Эрвин был прав с самого начала, и попросил дать шанс на нормальную терапию, несмотря на то, что не заслужил его.

Эрвин понял, что теперь работать предстоит не только с изначальными проблемами Альберта, но и с теми, что он сам для него создал, используя эти деструктивные методы. Однако он был готов к подобной работе, так что спустя примерно полтора месяца в состоянии Альберта уже наблюдались значительные улучшения, хотя добиться этого прогресса было нелегко.

Разговоры поначалу вызывали у него серьезный дискомфорт из-за того, что он не привык рассказывать о личном и честно отвечать на неприятные вопросы, да еще и тому, кто запросто может использовать эти знания против него. Во время таких разговоров он ощущал целый спектр негативных эмоций, возникающих как от воспоминаний, так и от осознания собственных ошибок, что разрушало его некогда важные иллюзии.

Эрвин рассчитывал научить его реагировать на справедливую критику более адекватно, так что Альберту приходилось слышать ее в свой адрес довольно часто, что совсем не было для него приятным и привычным — он никогда не слышал ее от посторонних людей. Хотя назвать Эрвина посторонним теперь было невозможно. Он провел с Альбертом достаточно времени и многое о нем узнал. И конечно, он узнал, как может быстро и эффективно на него влиять.

Несмотря на такую возможность, он не злоупотреблял ею. Он старался думать о комфорте Альберта и помимо критики не забывал и хвалить его, стремясь повысить его самооценку, которую сам так беспощадно уничтожил. Он также старался акцентировать его внимание не на неудачах, а на достижениях, и говорил много приятных вещей. Это очень нравилось Альберту и вскоре действительно повысило его самооценку. Но не восстановило ее до прежнего уровня.

За это время Альберт понял несколько важных вещей о своих родителях и почему ему нужно вычеркнуть их не только из своей жизни, но и из мыслей. Он понял многое о себе и о своем ошибочно сложившемся мнении, что всегда создавало проблемы. Поверил в мир, не делящийся исключительно на черное и белое. И самое главное, он научился доверять. Доверять тому, кто без труда заставил его почувствовать себя ущербным и просто выйти в окно. Понимание этого вызывало у Альберта неоднозначные чувства: страх и восхищение этим человеком. Он старался играть по его правилам, но не только потому, что знал о последствиях их нарушения, а потому что хотел ему угодить.

Альберту понравилось его общество, не ограниченное жесткими рамками отношений начальник-подчиненный, как было в самом начале. Теперь он вообще ощущал себя кем-то более важным для него, и не потому что Эрвин мог располагать к себе пациентов таким образом, позволяя чувствовать себя исключительными. Здесь было что-то другое — настоящее, чего Альберт прежде не видел ни в чей адрес. Столько времени Эрвин не уделял еще никому, благодаря чему Альберт быстро понял, что он оказался приятным человеком. Он был внимательным, тактичным и к тому же просто идеальным собеседником. Во время прогулок по внутреннему двору клиники он рассказывал много интересных вещей. Он хорошо разбирался в истории, политике, литературе, музыке и многих других областях, от чего Альберт чувствовал себя глупым и необразованным на его фоне, но всё равно был очень рад новой информации.

Перспектива задержаться в клинике еще на пару месяцев больше не пугала его, так как он всё равно не имел понятия, что ему делать дальше. Пока он был здесь, ему, по крайней мере, не приходилось об этом думать. Он еще не обсуждал возможность возвращения на работу, но надеялся, что Эрвин ему не откажет.

Так как клиника была частной и о его нахождении в ней не существовало официальных сведений, он не боялся, что это разрушит его будущее. Впрочем, он всё равно больше не видел его. До тех пор, пока однажды, после особо трудного для него разговора, Эрвин не сказал ему то, что он и не мечтал услышать. Все его проблемы оказались решены — после завершения лечения он мог вернуться в университет и в квартиру, которая теперь была оплачена на год вперед.

Альберт был удивлен и не мог в это поверить. Эрвин сказал, что хотел помочь и как раз мог это сделать. Как выяснилось, он неплохо знал директора университета, так что ему не составило труда договориться с ним. Он считал, что Альберт должен двигаться к своей цели, и так как в его жизни не было людей, понимающих это и желающих помочь, он решил сделать это сам. Альберт сказал, что обязательно вернет деньги или отработает, но Эрвин опроверг необходимость этого. Он всё еще чувствовал вину в произошедшем и, будучи далеко не бедным человеком, предпочел избавиться от этого чувства именно таким способом.

Альберт был благодарен и невероятно счастлив. Еще никто и никогда не решал его проблемы, тем более по собственному желанию. Видеть небезразличие, да еще и со стороны постороннего, но такого важного для него человека, оказалось приятно.

Проведя в клинике в общей сложности полгода, Альберт наконец получил свободу, к которой так стремился в самом начале. Так как ему предстояло много учиться: за короткое время изучить все пропущенные темы, Эрвин не решился назначать ему сильные препараты. В качестве альтернативы он выбрал более легкие. Помимо этого, они встречались два раза в неделю.

Альберту казалось, что этого мало. За проведенное в клинике время он привык к обществу Эрвина и постоянному контролю с его стороны, так что теперь самостоятельная жизнь виделась ему сложной. Он вообще забыл, как жил раньше, до лечения, и необходимость возвращения в прежнее русло доставляла ему дискомфорт, о котором он предпочитал молчать, боясь осуждения и полагая, что всё же сможет справиться с этим самостоятельно. Так как его цели остались неизменными, он довольно быстро догнал программу обучения. Правда, для этого ему пришлось прекратить прием назначенных препаратов в первую же неделю. Они хоть и считались легкими, но всё равно не позволяли ему мыслить продуктивно. Он не говорил об этом Эрвину, потому что полагал, что услышанное его не обрадует.

Больше не чувствуя нагрузки, Альберт попросил вернуть его на работу. Эрвин не отказал ему, однако теперь решил лично контролировать его график, который имел всего две неполные смены в неделю. Кроме того, он сразу обозначил границы общения и то, что не должно пересекаться. Это совсем не порадовало Альберта, но он был вынужден смириться.

Несколько месяцев спустя Альберт понял, что может и должен работать больше — у него появился страх деградировать без дела и сложных задач. Сидение дома не позволяло и добиваться большего, особенно в финансовом плане, а идея о покупке автомобиля никак не выходила из его головы.

Объяснив свои мотивы, он попросил у Эрвина больше рабочих смен или придумать что-то посерьезнее как в плане обязанностей, так и зарплаты. Однако придумать то, что подходило бы его запросам оказалось сложной задачей, потому что он и так достиг максимума на этой должности, а для любой другой он пока не имел образования. И тем не менее Эрвин поинтересовался, как далеко его подопечный готов зайти в стремлении к финансовому благополучию. Получив честный и вполне ожидаемый ответ, он сказал, что в ближайшем будущем найдет для него применение, но это едва ли будет приятным, во всяком случае, поначалу. После этого он протянул Альберту ключи от своего автомобиля.

Он уже давно собирался купить себе новый, но постоянно откладывал поездку в автосалон. Теперь для нее появился хороший повод, и таким образом Эрвин хотел минимизировать риски для себя. Опыт подсказывал, что гораздо проще и безопаснее сразу дать Альберту то, что ему нужно, чем снова столкнуться с ним в качестве пациента, если он в очередной раз не рассчитает свои возможности в стремлении работать больше.

Альберт был удивлен таким хорошим отношением к себе, и это подтверждало созданную во время лечения установку, что не все люди его ненавидят. А когда в конце смены он оказался на парковке, в поисках неизвестного ему автомобиля, то удивился еще больше. Он полагал, что увидит нечто старое, но этой продукции господина Бенца не было и двух лет. И, несмотря на то, что он уже давно поверил в справедливость, ему показалось, будто он не заслуживает подарков, а таких дорогих — тем более. Это было слишком хорошо. Он решил вернуться к Эрвину, чтобы поделиться с ним этим размышлением, и уже направился в клинику, но не успел зайти внутрь, удачно встретив его на выходе, где и озвучил свою мысль. Эрвин предложил обсудить это во время консультации, напомнив о границах, но стоило Альберту послушно развернуться и направиться к машине, он попросил подвезти его до дома, потому что ненавидел такси и не учел этого, отдавая ключи.

Вскоре обязанности Альберта действительно увеличились. Он начал помогать Эрвину в лечении сложных пациентов, на которых они стали часто практиковать запрещенные методы, не ограничиваясь теми, что были использованы по отношению к нему. Первое время это казалось ему жестоким, но не потому, что он жалел пациентов — в его воспоминаниях часто всплывали собственные ощущения, которые совсем не были приятными. Один раз ему даже пришлось очень быстро удалиться из помещения, потому что он не смог привести свои мысли в порядок. И так как момент был ответственный, это разозлило Эрвина, впоследствии вынудив довольно жестко напомнить Альберту, что он сам просил о серьезной работе и уверял, будто готов ко всему.

Закономерно почувствовав себя некомпетентным куском дерьма, что подло оставил коллегу наедине с трудностями, Альберт извинялся до самого конца смены. Впрочем, потом они обсудили эту ситуацию нормально, и он получил несколько советов на тему того, как нужно справляться с неуместными мыслями. Когда это начало получаться, он заметил некоторые странности в том, что они делают. Почти все их пациенты всегда говорили одно и то же и совсем не выглядели потерявшими связь с реальностью. Он спросил у Эрвина, почему ему так кажется, и получил ответ, что эти люди здоровы, просто очень богаты.

Альберт никогда не симпатизировал ни коррупции, ни вымогательству, но теперь стал относиться к таким вещам нейтрально. Сперва он просто боялся разочаровать Эрвина и был рад хоть какой-то возможности проводить время с ним рядом, а потом, получив зарплату, понял, что это выгодно и ему. Случайно услышав, что за суммы фигурируют в этих делах, он очень удивился и осознал, какой вес имеют знания, которыми он располагает. Он рассчитывал сделать их своим рычагом влияния на Эрвина, если возникнет серьезный риск потерять его поддержку. Иногда Альберта пугали эти мысли, но по большей части они, наоборот, его успокаивали, особенно когда Эрвин не был достаточно внимателен к нему. Каждый получал то, что хотел, и Альберту это нравилось.

***

Однажды Альберту позвонила мама. Она не стала интересоваться, как закончился тот случай с психозом, и даже не поинтересовалась его жизнью в целом, а сразу перешла к волнующей ее теме. Она начала рассказывать о том, какой Отто был молодец: не пил и не прогуливал школу целую неделю, а два дня назад украл большую сумму денег и пропал в неизвестном направлении.

Альберт с трудом удержался от того, чтобы не засмеяться прямо в трубку, ведь он еще до своего отъезда предсказывал ей такое развитие событий. Он спросил, для чего она позвонила ему, и предложил ей обратиться в полицию. Что было предсказуемо, она боялась проблем с законом и последующих осуждений со стороны ближайшего окружения, так что попросила Альберта приехать и помочь найти Отто, после чего каким-то образом повлиять на него. Она прямо сказала, что их конфликты не должны касаться его отношений с братом.

В ее словах была истина. Альберт понимал, что брат здесь ни при чем. Хоть мать и делала из него инструмент влияния, он был не виноват в этом. Его вины не было и в том, что в результате ее воспитания он стал таким идиотом. Альберт сказал, что обдумает ее просьбу. После этого разговора он довольно быстро пришел к выводу, что брату всё-таки стоит помочь. И так как оформить краткосрочный отпуск на учебе проблем не составляло, ему предстояло только разобраться с работой.

Оказавшись в клинике, он первым делом спросил, может ли взять несколько выходных за свой счет. Этот вопрос не звучал еще ни разу и потому очень удивил Эрвина. Он даже поинтересовался, что случилось. Альберт прекрасно знал его мнение на тему родителей и был уверен, что идея поездки к ним в гости ему совсем не понравится. И всё же он решил не скрывать от Эрвина правду и рассказал ему о звонке матери и проблемах с братом.

— Вы же понимаете, что никогда не получите от них одобрения независимо от того, что делаете? — напомнил Эрвин.

— При чем здесь одобрение? — не понял Альберт.

— А для чего Вам помогать брату, которого Вы ненавидите? — уточнил его проницательный собеседник, но услышав в ответ молчание, продолжил: — Ваше стремление помочь ему — и есть попытка получить одобрение родителей. Только они всё равно обесценят Вашу помощь или, что будет еще хуже, обвинят в случившемся именно Вас.

— Может, они что-нибудь осознали за это время? — надеялся Альберт.

— Я бы на это не рассчитывал. Но выбор в любом случае за Вами.

— Тогда я рискну.

Эрвин огорчился, что одним своим решением Альберт мгновенно уничтожил результат длительной терапии, которая еще даже не подошла к концу. Тем не менее он не стал препятствовать его встрече с родителями, хоть и мог, просто отказав ему в выходных.

— Рискните. Только когда Вы пожалеете о своем решении, не просите у меня помощи, — предупредил он.

Это прозвучало пугающе, но Альберт старался мыслить позитивно и надеялся на хороший результат. Отпросившись на пять дней, он заправил машину до полного бака и выдвинулся в путь, в свой родной город. И так как дорога в одну сторону занимала почти двое суток, он сделал одну остановку на сон, приметив неплохой отель в середине маршрута.

В доме родителей ему предстояло выслушать длинный и содержательный рассказ матери о тяжелой жизни с трудным подростком, который ни во что ее не ставит и поступает исключительно так, как ему вздумается. Иллюзии Альберта оказались разрушены довольно быстро, стоило маме подвести рассказ к тому, кто стал для Отто примером такого своевольного поведения. Потом она напомнила ему, что он уехал, вместо того чтобы остаться и помочь с воспитанием брата.

Альберт не слушал, что она говорила о нем дальше. Он просто завис в мыслях о том, насколько отвратительным окажется признание неправоты, когда он вернется домой и будет вынужден просить Эрвина о помощи. Но раз он уже встал на этот путь, его нужно было пройти до конца. Не желая терять драгоценного времени, он поехал искать Отто.

Объехав всех его возможных друзей и все места, где могли собираться подростки, Альберт не получил желаемого результата и понял, что миссия провалена. Он поехал к дому родителей, размышляя над тем, как сообщить им эту новость, но проезжая мимо круглосуточного алкомаркета, вдруг заметил брата с бутылкой пива в руке, в окружении таких же подпитых друзей.

Он обрадовался такому удачному стечению обстоятельств и дерзко заехал на тротуар, перекрыв дорогу этой шумной компании и чуть не положив на капот одного из приятелей брата. Стоило ему выйти из машины, Отто сразу узнал его и оказался очень рад этой встрече, будто совсем ничего не смыслил в причинно-следственной связи. Альберт не хотел проводить воспитательную беседу на глазах его товарищей и, не сообщив о цели своего появления, предложил ему немного прокатиться вокруг города. К его удивлению, Отто быстро согласился на поступившее предложение, с любопытством рассматривая его автомобиль, в который уселся не задавая вопросов. Похоже, он был настолько глуп и наивен, что действительно полагал, будто они: не видевшиеся столько лет и не имеющие ничего общего — поедут бесцельно кататься по областным дорогам.

На протяжении нескольких минут слушая комплименты и иные слова восхищения, Альберт пытался понять, как у брата могло сложиться такое хорошее мнение о нем, когда всё их взаимодействие в прошлом сводилось к одной пощечине. И сейчас Отто говорил ему все эти лестные вещи совершенно не задумываясь, для чего он здесь оказался и куда они едут на самом деле. Альберту стало даже жаль этого дурочка, но он должен был сделать то, ради чего приехал, так что всё же остановился на обочине старой объездной дороги и позвал своего юного пассажира поговорить снаружи.

На улице он закурил сигарету и, оглядев темную лесную чащу по обе стороны дороги, спросил, помнит ли брат об обещанном несколько лет назад. Реакция полностью выдала Отто — испуг на его лице был заметен даже в темноте, красноречиво свидетельствуя о том, что он прекрасно всё помнит. Альберт наконец уведомил его о причине своего визита, после чего несколько демонстративно надел толстые кожаные перчатки и, убедившись в отсутствии проезжающих мимо машин, перешел к делу.

Он считал боль универсальным средством для достижения, пожалуй, любой цели, ведь она была единственным понятным каждому человеку и даже зверю ощущением, которое всякое условно нормальное существо стремилось немедленно прекратить. С ее помощью можно было легко повлиять на чужое поведение, что он и рассчитывал сделать, раз уж мотивировать брата другими способами не представлялось возможным. Он даже не предполагал, что в один прекрасный момент может потерять тормоза и зайти в своих воздействиях гораздо дальше, чем планировал, едва не оставив свою лежащую на земле жертву без сознания.

Альберт долго не мог сосредоточиться на остановке кровотечения: в его мыслях, подобно восхитительной музыке, звучали извинения и слезные просьбы брата прекратить, вперемешку с криками, стонами и другими нечленораздельными звуками. Отвлечься от этого было непросто. Даже пациенты редко выдавали такую сильную реакцию на его действия, и он нашел это любопытным.

С трудом вернув его внимание в реальность, сидящий напротив него Отто спросил, всё ли с ним в порядке, чем даже смог удивить его. Альберт считал, что после такого жестокого избиения брат должен ненавидеть его, а никак не волноваться о его самочувствии. Но Отто понял, что эта мера была вполне заслуженной, так что не имел никаких претензий и даже не обижался. Более того, он пообещал, что впредь будет вести себя лучше.

Убедившись в том, что его кровотечение остановлено, а нос, ребра и конечности не сломаны, Альберт помог ему подняться и, отряхнув его одежду от налипшей земли, пригласил его в машину, после чего они не торопясь направились к дому родителей, слушая многозначительную тишину, окутавшую просторный кожаный салон. Альберту было совсем не до разговоров — всю дорогу он размышлял о случившемся, потому и пребывал в молчании, которое Отто никак не решался нарушить, боясь снова разозлить его, да и просто не зная, что может ему сказать, кроме того, что сожалеет о своих поступках.

Родители были в ужасе, заметив на лице Отто следы воспитательной беседы. Мать, будто позабыв о краже денег и его побеге из дома, тут же начала обвинять Альберта в том, что у бедняжки теперь наверняка психотравма, и неизвестно, как она повлияет на его дальнейшую жизнь. Альберту показалось примечательным, что о его психотравмах, после стольких лет откровенных издевательств, мать никогда не задумывалась и, похоже, не задумывается до сих пор.

Отто не стал молчать и, к всеобщему удивлению, принял сторону старшего брата. Он сказал, что сам во всём виноват, и даже извинился перед родителями за свое поведение, но это лишь подлило масла в пламя семейного скандала: мать предположила, что Альберт просто запугал его, вот он и защищает своего обидчика. Отто возразил ей, но отец тут же схватил его за руку и, говоря о том, что в силу возраста он еще ничего не понимает, решительно повел в комнату второго этажа, несмотря на громкие протесты, выраженные типичной для трудного подростка, нецензурной бранью. Возле лестницы Отто попытался оттолкнуть отца и едва не начал с ним драку за свободу и справедливость.

Глядя на эту сцену, мать расстроенно констатировала толи в пустоту, толи рассчитывая на одного вполне конкретного слушателя, что по вине старшего брата неокрепшая психика ее ангелочка теперь разрушена и вскоре он непременно свяжется с дурной компанией, сопьется и попадет в тюрьму. Она назвала Альберта, что стоял в стороне и молча наблюдал за разворачивающейся перед ним драмой, моральным уродом, и попросила больше не приближаться к их семье.

Он и сам больше не хотел задерживаться в их жизни, так что просто вернулся в машину и поехал домой, причем даже без остановок на сон, по дороге пытаясь понять, что сделал не так, когда мать сама просила его повлиять на Отто и не ограничила конкретикой: как именно это должно быть сделано. И о какой сломанной психике могла идти речь, когда брат уже попал в плохую компанию и в свои тринадцать лет был способен перепить любого взрослого мужчину.

Альберт действительно не понимал, за что родители так ненавидят его и почему всегда им недовольны. Месяцы терапии, во время которой Эрвин объяснял ему механизмы происходящего, просто вылетели из его головы. Он снова чувствовал несправедливость по отношению к себе, и его это злило. Конечно, он понимал, что должен просто стереть этих людей из своих мыслей, но он не знал, как сделать это самостоятельно. Он боялся, что теперь Эрвин точно не станет помогать ему, и попытался придумать, как заставить его оказать помощь.

Он продумал множество шаблонов их диалога, зная, что ни один по итогу не подойдет и ему всё равно придется озвучивать неприятную правду, потому что Эрвин всегда подводил его именно к этому. Но он не хотел признавать свои ошибки и унижаться таким образом.

В его мысли внезапно вклинились воспоминания об избиении брата: кровь на перчатках из толстой кожи, присутствующая также и на лице Отто, искаженном в гримасе боли, под звуковое сопровождение из нытья и стонов — и это дестабилизировало его состояние сильнее. Он не понимал, что с ним происходит, и хотел, чтобы это скорее закончилось. Теперь ему было уже неважно, что говорить Эрвину, он просто должен был встретиться с ним.

Прибыв в столицу поздним вечером, Альберт не придумал ничего лучше, чем приехать к нему домой. Увидев незваного гостя, Эрвин дал ему минуту времени для того, чтобы он признал свою неправоту, извинился за столь серьезное нарушение границ и покинул его территорию.

Рассчитывая заинтересовать его, Альберт сказал всё, что он хотел услышать. Но уезжать он не собирался. Вместо этого он попросил о помощи, причем об экстренной, но закономерно получил отказ, о котором был предупрежден заранее. Ворота закрылись прямо перед его лицом, и он остался наедине со своими мыслями, что было хоть и жестоко, но вполне справедливо. Он понимал, что сам в этом виноват. Однако видеть безразличие единственного человека, который хорошо к нему относился, оказалось невыносимо. Он просто сел на капот и, закурив сигарету, зарыдал.

Выезжая с утра на работу, Эрвин очень удивился, заметив автомобиль Альберта в том же месте. Это вынудило его подойти и спросить, в чем дело на этот раз. Узнав, что Альберт провел возле его дома всю ночь, еще и без сна на протяжении уже четырех суток, он был крайне недоволен. Он на повышенных тонах рекомендовал следовать за ним в клинику, но после того как Альберт, разворачиваясь, снес один из его уличных фонарей, выгнал его с водительского сидения и указал на правую дверь собственного автомобиля. Эрвин понял, что будет гораздо безопаснее доехать на одном транспортном средстве, и чтобы не волноваться о втором, быстро загнал его в свой двор и припарковал там.

Вернувшись за руль, Эрвин закрыл ворота и направился к клинике, не забывая критиковать легкомысленность своего пассажира. Впрочем, Альберт был готов к его критике. Она, во всяком случае, была справедливой и означала, что Эрвину на него не плевать.

Оказавшись в одной из свободных палат, Альберт был быстро вырублен каким-то мощным препаратом, так что они смогли поговорить только когда он пришел в себя — через сутки. Сон прояснил его мысли, и теперь он не видел особой трагедии в том, что произошло в родительском доме, хотя всё равно чувствовал несправедливость и понимал, что с этим нужно что-то делать. После долгих уговоров, он всё же смог добиться от Эрвина согласия помочь, так что тема родителей вновь стала актуальной для всех дальнейших консультаций.

Альберт подробно рассказал об их последнем общении. Он утаил только случившееся во время избиения брата, вроде своих приятных ощущений и кратковременной потери контроля. Пусть эта тема и вызывала у него беспокойство, он побоялся ее поднимать, так как предположил, что Эрвин будет осуждать его или вообще уволит. Он надеялся, что это была обыкновенная случайность, которая больше никогда не повторится, и что скоро он забудет об этом.

Этим надеждам было не суждено сбыться. Более того, события стали набирать обороты. Альберт всё чаще замечал за собой желание причинить кому-нибудь боль, и подобные настроения стали распространяться на пациентов. Ему казалась заманчивой перспектива сделать что-то намеренно или не прекратить свои действия вовремя. Иногда он так и делал, не торопясь своевременно реагировать на команды Эрвина, пока однажды чуть не убил нужного ему человека. И так как даже незначительные промедления в работе с электричеством могли закончиться смертью, недовольство Эрвина по этому поводу было вполне закономерным и не ограничилось словами. Альберт впервые получил штраф, составляющий почти половину его зарплаты, от которого его не спасли отмазки, что он просто отвлекся. И всё же это было меньшим из зол.

Альберт начал искать более безопасные способы получать желаемую реакцию и удивился от того, насколько слеп был всё это время, каждый раз наблюдая разговоры Эрвина с пациентами, но не принимая их к сведению. Он стал внимательно следить за ним: за его словами, интонацией голоса, мимикой и, конечно, взглядом. Проанализировал, что пугает его самого. Выбрав наиболее неприятного для себя пациента, он собрал о нем необходимую информацию и при каждом удобном случае, когда никого не было рядом, разговаривал с ним, стремясь дестабилизировать его состояние, что получалось весьма неплохо.

Спустя некоторое время Эрвин вызвал его к себе и сказал, что его действия уже не сублимация, а откровенное насилие. Он порекомендовал больше не пытаться повторять за ним и вообще не злоупотреблять давлением и угрозами, потому что грань очень тонка и даже опытному человеку бывает сложно ее увидеть.

Альберт был удивлен, что Эрвин, узнав о его странных интересах, реагирует на них достаточно спокойно.

— У меня складывается впечатление, будто Вы совсем не удивлены, — заметил Альберт.

— Это довольно распространенная патология среди персонала, — ответил Эрвин. — А в Вашем случае это было более чем ожидаемо.

— Почему? — удивился Альберт.

— Ваша реакция на манипуляции, проводимые с пациентами, полностью выдала Вас с самого начала.

— Но я отследил у себя все эти мысли совсем недавно.

— Механизмы защиты психики — забавная вещь. Задумайтесь, что подтолкнуло Вас к решению посветить жизнь медицине. Может, всё не так очевидно, как Вы привыкли считать?

В его словах была истина, недоступная Альберту до этого момента. Он вспомнил, как изучая первую помощь, находил ее скучной и не вызывающей никаких эмоций. Но стоило ему столкнуться с тем машинистом и остаться без присмотра отца на короткое время...

Он впервые почувствовал себя настоящим моральным уродом, потому что его интерес не ограничивался желанием одобрения, благодарности и признания. Хотя он не сказал ни единого слова, Эрвин заметил, что он всё понял и совсем не обрадовался этому пониманию.

— Чувство жалости только мешает помогать людям, особенно если требуются радикальные действия, — попытался успокоить Эрвин. — Но нужно уметь контролировать себя и не заходить в другую крайность. Вы меня поняли?

— Да, господин Мюллер.

— Хорошо, тогда я ограничусь штрафом в размере пятидесяти процентов.

— Но у меня и так был штраф в этом месяце, — расстроился Альберт.

— Вот именно — Вы уже второй раз теряете тормоза, и за это Вас следовало бы уволить. Но я надеюсь, что отсутствие зарплаты Вас наконец-то образумит и Вы больше не будете выходить за рамки дозволенного. Никто же не запрещает Вам наслаждаться тем, что в них входит.

Результат этого разговора получился весьма противоречивым. Отсутствие зарплаты было крайне неприятным фактом. Но, с другой стороны, Альберт узнал, что происходящее с ним не так уж и страшно, и больше не боялся осуждений своего проницательного начальника. Чтобы не оказаться уволенным, он решил прислушаться к его совету и не повторять таких вещей.