16. По собственному желанию

— Чудесное утро, не правда ли? — разбудил знакомый голос.

Открыв глаза, Анна увидела того, кого увидеть никак не рассчитывала — напротив нее сидел Клаус и внимательно наблюдал за ее реакцией. Он выглядел таким невозмутимым, будто совсем не переживал о том, что в комнату в любой момент может войти кто-нибудь из персонала блока и, обнаружив его здесь, поднять тревогу.

Анне было совершенно непонятно, как он сюда попал. Она предположила, что Альберт забыл закрыть замок, когда уходил от нее ночью, потому что она не слышала ни поворотов ключа, ни любых других, указывающих на это звуков. Осознав возникшую из-за этого проблему, она уже собралась завопить что есть мочи, но Клаус прислонил палец к ее губам.

— Не шуми, я пришел просто поговорить, — предупредил он.

— Поговорить со мной? — уточнила Анна, не особо веря в существование общих тем. — О чем?

— Вчера я нашел кое-что любопытное, — Клаус вытащил из нагрудного кармана своего кителя купюру в пять тысяч марок и продемонстрировал ее Анне, — знакомая вещица?

— Почему она должна быть мне знакома? — спросила Анна, изобразив легкое удивление. Она уже догадалась, к чему он ведет, и даже насторожилась по этому поводу, однако решила не подавать вида и не паниковать раньше времени — пока ее гость не откроет все свои карты.

Клаус достал из кармана маленький фонарик и, включив его, посветил на купюру. Под лучом фиолетово-голубого света на ее правой стороне Анне отчетливо увиделась та самая надпись, что вызывала опасения Альберта: «за убийство Августа».

— Я не понимаю, на что Вы намекаете, — ответила она, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие и безэмоциональность в голосе.

— Я намекаю на проблемы, которые могут начаться у господина Вайса, — пояснил Клаус. — Прокуратуру заинтересует любой повод, а такой серьезный — тем более.

— Купюра с надписью, происхождение которой даже не ясно, не является каким-либо доказательством, — опровергла Анна.

— Свидетели, по-твоему, тоже не доказательство? А машина, которая внезапно появилась у господина Вайса? Это коррупция, Эдельвейс.

— Коррупция — это то, что делаете Вы, заставляя людей признаваться в преступлениях, которых они не совершали.

— А кто это докажет? Никто! Потому что я делаю это осторожно, чего не могу сказать о нем. Так что скоро чьей-то карьере придет конец. Как минимум карьере, — Клаус довольно улыбнулся, видимо, представив описанный результат. — Но у тебя есть возможность остановить меня. Мне нужна половина, и тогда прокуратура ни о чем не узнает.

— Половина от чего? — не поняла Анна.

— От той суммы, что тебе заплатило «Сопротивление». А заплатило оно три миллиона, насколько мне известно.

— Вы опоздали. Их забрал Хайнц, у него и спрашивайте, — соврала Анна, надеясь, что Клаус не в курсе реального положения дел.

— Уже спросил, только он у меня, представляешь?!

— Своевременно, — ухмыльнулась Анна.

Как выяснилось из дальнейшего разговора, если бы Хайнц нашел деньги у нее дома, как и планировал изначально, ничего этого бы не было. Но он потратил силы и время на обыск ее большой квартиры впустую, от чего и был вынужден обратиться за помощью к единственному человеку, который мог на нее надавить и получить необходимый результат.

Вспомнив алчность своего бывшего приятеля, Анна удивилась, что он требует от нее только половину, а не всю сумму целиком — это было совсем на него не похоже. Клаус не стал отрицать, что парнишка и правда раскатал губу на все три миллиона, даже не задумавшись о том, что Анна вполне могла истратить некоторую часть этих денег, если и не все. Он также не стал скрывать от нее свои истинные интересы и объяснил, что половина нужна вовсе не Хайнцу, а ему самому. Узнав о ее деньгах, он предсказуемо решил присвоить их себе, а Хайнцу собирался сказать, что у нее ничего нет, считая это выгодной сделкой для них обоих.

— Чтобы потом Хайнц продолжил меня трясти? — возмутилась Анна, узнав его план.

— Меня это уже не коснется, — задумался Клаус. — А для тебя это единственная возможность спасти господина Вайса.

— Хайнц Вам не поверит, — предупредила Анна, — и велика вероятность, что он всё расскажет «Сопротивлению».

— Да плевал я на «Сопротивление»! — внезапно крикнул Клаус. — Если бы я сразу знал, что у тебя есть такие бабки, я бы ни за что тебя не отпустил... В общем, я даю тебе время подумать. И если к завтрашнему вечеру я не увижу денег, бумаги будут незамедлительно отправлены в вышестоящие органы. А я знаю о делах господина Вайса многое.

— Какой мерзкий шантаж, — констатировала Анна. — Под стать Вам!

— Не зли меня, пока имеешь возможность договориться.

— Мне нужно больше времени.

— Зачем? Ты надеешься, что найдешь способ избавиться от меня? — засмеялся Клаус, похоже, даже не предполагая, что может попасть в цель. Или как раз напротив — понимая это.

— У меня сейчас нет такой большой суммы, — ответила Анна, действительно рассчитывая выиграть время для спасительного маневра, который теперь еще предстояло придумать, — мне нужна хотя бы неделя.

— Даю тебе три дня.

Поставив точку в этом разговоре, Клаус вышел из комнаты, расплывшись в довольной улыбке, будто уже предвкушал, на что растратит полученные деньги.

Анна задумалась, не опрометчиво ли поступила, попросив у него больше времени, ведь этим она только подтвердила, что имеет нужную сумму, пусть и не при себе; и даже показала свою готовность платить. Она посчитала, что ей следовало сперва посоветоваться с Альбертом. Хотя его совет едва ли помог бы ей. Она была уверена, что он просто распсиховался бы, услышав такое, и предложил бы послать Клауса подальше. А учитывая его состояние в последнее время и все те проблемы, что на него навалились, такая реакция была более чем предсказуемой.

Впрочем, визит Клауса получился настолько внезапным, что лихо выбил из колеи и саму Анну. И хуже всего оказалось то, что времени на раздумья в этом разговоре у нее было совсем немного. Да и что там надумаешь, спросонья? Тем более когда приемлемого выбора не существовало в принципе, ведь Клаус точно знал о деньгах и знал, где они. Так что тут было просто невозможно принять другое решение — только всеми доступными средствами пытаться получить отсрочку. И, пожалуй, три дня были весьма неплохим результатом, дающим скромную надежду на то, что деньги удастся сохранить без какого-либо ущерба для Альберта.

Единственное, чего Анне теперь хотелось, так это узнать, какими сведениями располагает Клаус на самом деле, чтобы понять, насколько серьезна эта ситуация и насколько разрушительными могут стать ее последствия. Возможно, у него вообще нет никакой опасной или дискредитирующей Альберта информации, и все эти угрозы прокуратурой — чистейший блеф. Если бы у Анны только были нормальные знакомые, которые помогли бы выяснить это... Но чего не было, того не было. И тот факт, что она была заперта в этой комнате без возможности связаться с внешним миром, уже не играл никакой роли.

Из-за отсутствия достоверной информации и невозможности ее получить, любой ход, кроме оговоренного, следовало считать опасным. Скорее всего, эта опасность присутствовала и в реальности, потому что Клаус вряд ли был достаточно глуп, чтобы затеять такую масштабную игру, не имея в своем запасе ни одного козыря. Пожалуй, ни один нормальный человек его уровня не стал бы так подставляться из-за каких-то полутора миллионов — это была совсем не та сумма, которая могла бы оправдать даже минимальный риск. Значит, он и правда имел в своем распоряжении какую-то грязь на Альберта. И он уж точно был не так прост, чтобы поверить Анне на слово и не предусмотреть ее попытку найти иной выход из этого положения. Он даже пошутил об этом в их разговоре, будто намекая, что подстраховался и на такой случай.

Это вырисовывало весьма нерадостные перспективы, однако Анна совсем не хотела платить вымогателю. Как и подставлять Альберта. Она понимала, что невозможно принять одно хорошее решение из двух одинаково плохих вариантов, и долго ломала голову в поиске третьего. Но его не существовало, и когда она, наконец, осознала это, выбор показался ей очевидным. Она точно знала, что с деньгами и принципами расстанется охотнее, чем с Альбертом, потому что без него ей теперь не выжить. К тому же он делал очень важную для Империи вещь, и было бы непростительной глупостью спровоцировать Клауса на такие радикальные действия против него.

Анна действительно не хотела создавать Альберту проблем и решила, что пока у нее есть возможность избежать такого развития событий, ей просто необходимо ее использовать. Теперь ей оставалось только определиться, стоит ли рассказывать ему правду или лучше соврать, придумав какой-то убедительный и правдоподобный предлог для того, чтобы забрать у него деньги, которые она отдала ему на хранение. Весь день она провела в размышлениях на эту тему, но так и не смогла определиться. Альберта она тоже так и не увидела — очевидно, его просто не было на территории тюрьмы.

Когда в окно заглянула луна, Анна посчитала, что будет разумнее отложить решение этого сложного вопроса до утра, к наступлению которого, сон наверняка прояснит ее мысли и сделает эмоции от встречи с Клаусом менее яркими. Придерживаясь этого плана, она завалилась спать.

***

— Эдельвейс, проснись, прошу тебя! — раздался расстроенный голос Альберта. — Йохана нет, и я не знаю, что мне делать.

Анна сперва не поверила услышанному и посчитала, будто это ее стремительно ускользающий сон так сильно исказил знакомый голос и смысл сказанных им слов. Но открыв глаза и увидев состояние Альберта, она поняла, что ее не могут обманывать оба чувства одновременно: он стоял напротив в полной растерянности. Оттенок его лица был невероятно бледным, и вовсе не из-за лунного света, широкий луч которого освещал почти всю комнату.

— Что случилось? — испугалась Анна.

— Мое средство для дезинфекции закончилось, — несколько заторможено ответил Альберт.

Эти слова, сказанные с абсолютной обреченностью, очень удивили Анну. Она ожидала, наверно, чего угодно, например поражения в войне или смерти близкого ему человека, но только не этого. Ей было совершенно непонятно, как такая мелочь могла довести его до этого состояния.

— Так купите новое, — посоветовала она, — в чем проблема?

— Оно закончилось в самый неподходящий момент, — внес важное уточнение Альберт. — Из-за особенностей дресс-кода мои перчатки были из ткани. Я заметил небольшое пятно на одной и, естественно, снял ее, чтобы продезинфицировать руку. Когда я нажал на кнопку распылителя, ничего не произошло. Ты можешь себе это представить?

Теперь всё встало на свои места. Анна даже допустила мысль, что из-за этого он вновь не смог выйти из какого-нибудь туалета, если поблизости не оказалось других людей, которые обычно и открывали за него двери. Возможно, это объяснило бы его длительное отсутствие. Однако Анне было очень сложно понять его заморочки и воспринять их так же серьезно, как это делает он.

— Рядом не было ничего, что было бы сравнимо с ним по эффективности, — продолжил Альберт, — только кружка с кипятком. Я запаниковал и не придумал ничего лучше...

— Вы вылили на руку кипяток? — вдруг осознала Анна, рассмотрев его забинтованную руку, что он старательно скрывал за спиной. — Зачем?

— А что мне оставалось делать? — на полном серьезе удивился Альберт.

— Помыть руки с мылом уже не вариант? — насторожилась Анна, прекрасно зная и даже помня, что он спокойно делал это в прошлом.

— Вариант, — согласился Альберт, — вот только в залах для конференций обычно не устанавливают сантехнику.

— Можно было пойти в туалет и помыть руки там, — подсказала Анна.

— Нет ничего опаснее туалетов в общественных местах! — начал Альберт с ужасом. — Ты хоть примерно представляешь, сколько человек ежедневно прикасаются к вентилям кранов и ручкам дверей, оставляя на них смертельно опасные бактерии?

— А кто заставляет Вас трогать всё это? Кран можно оставить открытым, а дверь толкнуть ногой.

— Это не всегда возможно из-за конструктивных особенностей, ты же сама понимаешь.

— Я не понимаю только одного: как Вы вообще живете с такой ерундой в голове? Как можете спокойно ходить по тюрьме и тем более бывать в общественных местах?

Альберт тяжело выдохнул, изрядно утомившись от вопросов на эту тему, что звучали для него далеко не в первый раз, после чего выдал весьма содержательную речь о стерильности своего блока. По остальной части тюрьмы и общественным местам он старался лишний раз не ходить. Но когда ему всё же приходилось это делать, он часто менял перчатки или надевал сразу несколько пар. Кроме того, он брызгал аэрозолем на всё, что вызывало у него опасения.

— И если бы он не закончился... — сделал вывод Альберт. — Обычно я держу свое состояние под контролем, но сегодня что-то запаниковал.

— Под контролем? — удивилась Анна. — Да у Вас серьезные проблемы! Вам бы к психиатру сходить, пока не стало поздно.

— Я не могу пойти к господину Мюллеру, — констатировал Альберт слегка задумчиво, — потому что боюсь, что он всё еще на меня злится. А к другим у меня в принципе нет доверия, в прошлый раз всё только усложнилось.

— Вам что, не помогли?

— Помогли, в каком-то смысле...

— Расскажете подробнее?

Альберт подошел ближе и присел на стул. Эта тема была для него очень сложной, но он всё же решился рассказать о случившейся с ним несколько лет назад неприятности.

Работая в столичной клинике, он порезался скальпелем во время проведения операции. Меры по предотвращению последствий этой нестерильности были приняты незамедлительно. Но множество инъекций от всевозможных и даже редчайших заболеваний не успокоили его, а только вызвали еще больший стресс. Что естественно, с течением времени он довел себя до ужасного эмоционального состояния, которое стало проявляться физиологически. Он чувствовал слабость, головокружение и целое множество различных симптомов, чему способствовал и явный перебор медикаментов.

Не было ничего удивительного, что вскоре он действительно поверил, будто заразился чем-то страшным. Он обошел всех возможных специалистов, чтобы выяснить, что с ним происходит, но никто не мог ничего сказать. Все врачи, которых он посещал, не находили никаких отклонений от нормы и потому смотрели на него как на сумасшедшего, пока один из них не осмелился открыто предложить ему посетить психиатра.

Альберт тогда разозлился и ушел, но потом, задумавшись, решился на этот шаг. Однако совсем не потому, что прислушался к чужому мнению и допустил мысль, будто проблема заключается в нем. Это было сделано из-за очередного разочарования в людях, что не оправдали его ожиданий, когда не пошли у него на поводу. Они цинично отвергли его проблемы из-за личностной неприязни, которую он видел в каждом, кто не принимал его правила игры.

Конечно, он понимал, что мир не вертится вокруг него, но это понимание его злило. Он считал это несправедливостью, ведь он заслуживал не просто большего, а всего. И в кабинете психиатра он рассчитывал найти поддержку и сочувствие, что и так происходило с ним время от времени, с того самого момента как он, работая ночным санитаром в психиатрической клинике, впервые столкнулся с собственным психозом.

С тех пор для него существовал только один специалист данного профиля — его бывший начальник и по совместительству владелец клиники, господин Мюллер. Именно от него Альберт получал необходимую поддержку и с его помощью учился преодолевать свои страхи, лицом к лицу сталкиваясь с суровой действительностью, которую господин Мюллер частенько обрушивал на него, пытаясь скорректировать проявления его психических расстройств. Но, несмотря на эту неприятную часть лечения, это был единственный человек, которому Альберт доверял и к чьему мнению прислушивался.

К несчастью, в нужный момент его не оказалось в городе, а Альберт не мог ждать. Он обратился к неизвестному для себя человеку, чья репутация еще не подверглась сомнениям в обществе. Когда он рассказал о своей проблеме, док предположил, что Альберт действительно болен. Он сказал, что существует вирус, который проявляется подобным образом. Это была экспериментальная разработка времен первой мировой войны, и информации о ней нигде нет. Во всяком случае, в свободном доступе. Он сам узнал о ней по чистой случайности от одного знакомого медика.

Альберт хотел привлечь всех знакомых специалистов к этому вопросу, но док сказал, что этот вирус, скорее всего, не обнаружат. А даже если и обнаружат — тем хуже, так как об этом вообще не следует распространяться, иначе выйдет скандал мирового масштаба и Империю неизбежно ожидают санкции, что скажется в первую очередь на всех ее гражданах, и совсем не лучшим образом. Альберт спросил, как же ему быть теперь, если всё это правда, на что док ответил, что попытается связаться со своим знакомым и поднять эту тему, а после обязательно перезвонит. Он также порекомендовал быть внимательным к своему здоровью и за это время не нацеплять новых заболеваний, на фоне сниженного из-за вируса иммунитета.

Пока Альберт ждал звонка, стараясь выполнять рекомендации дока, у него началась серьезная паранойя на стерильность всего вокруг. Если он выходил на улицу, то обязательно в перчатках. А если по возвращению домой он обнаруживал на них хоть малейшие пятна грязи... Впоследствии мытье рук достигло нескольких сотен раз за день, и Альберт не ограничивался в средствах дезинфекции, используя самую злобную химию, убивающую, наверно, вообще всё живое. Это было серьезным испытанием для кожи, особенно в сочетании с отсутствием кислорода под толстым слоем резины. В тот период Альберт также употреблял немереное количество таблеток, как только ему начинало казаться, что он чувствует себя хуже, и это тоже усугубляло его состояние. Он даже уволился с работы и перестал выходить из дома.

Наверно, это могло продолжаться долго, но в один прекрасный день ему просто надоело. Надоело ждать звонка, и он позвонил сам, но ответа не было. Пересилив свой страх, он даже вышел на улицу и отправился в клинику. Она оказалась закрыта, причем уже давно и, похоже, надолго. Альберта не устроил такой поворот событий, и он поднял некоторые связи, чтобы узнать домашний адрес того специалиста. Заполучив его уже через несколько дней, он предсказуемо поехал туда, но дома тоже никого не оказалось. Альберт хорошо помнил, как стоял там, возле парадного входа, ощущая всю тщетность затраченных усилий и невероятный страх перед будущим. Отсутствие инструкций и ответов; отсутствие человека, который мог бы их дать или хотя бы просто поддержать; и, наконец, неизвестность, поджидающая впереди — всё это поистине ужасало. Это была абсолютная и продолжительная по времени паника, пока Альберт не вспомнил, что господин Мюллер уже давно должен был вернуться.

Не теряя времени, Альберт помчался к нему, рассчитывая, что он знает своего коллегу и, возможно, даже знает, куда тот пропал. Оказавшись в его кабинете, он сразу озвучил свой вопрос, но господин Мюллер не пожелал отвечать на него и поинтересовался изначальной проблемой. Альберт не хотел ничего рассказывать. Ему было стыдно за то, что он упустил из-под контроля свое состояние и всё зашло так далеко. Это место всегда действовало на него отрезвляюще, и он предположил, что господин Мюллер совсем не обрадуется услышанному.

Так и случилось, когда Альберт закономерно сломался под его давлением и был вынужден рассказать обо всём, что произошло. Конечно, господин Мюллер всегда был терпелив и нейтрален во время консультаций, даже когда сталкивался с открытыми провокациями в свой адрес, однако в этот раз он по-настоящему вышел из себя. Он начал обвинять Альберта в выборе неправильных людей. В неправильных действиях. В неспособности принимать адекватные решения. В неправильном восприятии. Во всём. Это была слишком серьезная ситуация.

Тем не менее он объяснил, почему Альберту не следовало идти ни к кому другому, и особенно — к этому человеку. Проблема заключалась в специфичности его методов, которые и привели его за решетку. Он мечтал проложить новое направление в лечении навязчивых состояний и потому никогда не переубеждал пациентов в их идеях, а даже напротив — старался убедить еще больше, что и привело его к массовым судебным искам и по итогу к тюрьме.

Естественно, Альберт не поверил во всё это, потому что не понял, в чем заключается смысл такого метода. Он также не поверил и в необходимость госпитализации, считая, что первостепенной задачей является излечение от неизвестного вируса, а в клинике он только потеряет время. Он даже попросил господина Мюллера поднять связи, чтобы узнать что-нибудь об этом вирусе и найти лечение.

Когда господин Мюллер попытался объяснить ему, что никакого вируса не существует и во время войны подобные разработки вообще не велись, Альберт разозлился и разбил окно в его кабинете, бросив в него стул. Он был зол из-за того, что господин Мюллер ему не верит и что вместо ожидаемой помощи и поддержки он получил только обесценивание и критику. Причем не просто от какого-то рандомного человека, а от того, кому по-настоящему доверял. Он сказал, что теперь его смерть будет на совести господина Мюллера и поспешил к выходу.

Господин Мюллер не стал ему препятствовать, потому что хорошо знал его попытки манипулировать окружающими — Альберт делал это всегда, когда не получал желаемого результата, так что привыкнуть к его выходкам и не реагировать на них для профессионала труда не составляло. Он лишь сказал, что ждет своего непростого пациента на прием, когда Альберт наконец почувствует себя достаточно хорошо и будет готов к адекватному разговору. Приняв это за издевку, Альберт усмехнулся в ответ и ушел, громко хлопнув дверью.

На самом деле он был разочарован и напуган. В следующие дни он не мог найти себе места, потому что был уверен, что вот-вот умрет, но вскоре мысль о смерти перестала пугать его. Он не понял, почему, как и когда конкретно это произошло, не почувствовав ничего необычного. И тем не менее он действительно смирился с неизбежным. Ему стало абсолютно безразлично свое состояние, и, осознав это, он вдруг заметил, что никаких симптомов болезни нет, причем уже давно. А потом он случайно увидел статью в газете, где говорилось об аресте того психиатра, к которому он обратился изначально. Господин Мюллер оказался прав. Пазл сложился.

Разумеется, Альберт пришел на прием, где смог еще раз и уже спокойно разобраться в произошедшем. Господин Мюллер сказал, что использованный тем специалистом метод неплох, он работает на многих пациентах, но не на Альберте, из-за особенностей его психики и ее патологий, так что его применение в данном случае было крайне опасным. Когда Альберт поинтересовался, как бы поступил тот специалист, если бы не попал за решетку, господин Мюллер ответил, что вероятнее всего он просто выдал бы аспирин или любую другую таблетку из личной аптечки за лекарство от таинственного вируса. И даже если бы Альберт не смог идентифицировать ее по вкусу или воздействию сразу, то не почувствовал бы никаких улучшений в своем состоянии и как итог вернулся бы с той же проблемой через некоторое время.

Господин Мюллер напомнил об их последней встрече, и Альберт понял, что чудом избежал госпитализации, потому что тот бред, что он нес, и та истерика, которую он устроил, была за гранью адекватного поведения. Он получил рецепт на несколько разных препаратов, которые было необходимо принимать в зависимости от состояний, и понял, какие причины и скрытые выгоды лежали в основе произошедшего с ним, так что вскоре он справился с привычкой неумеренно стерилизовать свои руки и всё окружение. Но полностью отключить ее и отказаться от перчаток он не успел, потому что устроился на новую работу, в эту тюрьму, и у него больше не было свободного времени. Во всяком случае, пока его ассистент — Алекс не покончил с собой.

— Тогда почему Вы вылили на руку кипяток? — спросила Анна, дослушав его историю до конца. — Это рецидив?

— Не знаю, — пожал плечами Альберт и, желая успокоить если и не самого себя, то хотя бы свою собеседницу, сказал, что его спровоцировало одно обстоятельство.

Он был на закрытом совещании военных инфекционистов, главной темой которого стал похожий по симптомам вирус. Слушая важную информацию о нем, Альберт и обнаружил то пятно непонятного происхождения на своей перчатке. Пытаясь разглядеть его, под звуковое сопровождение из уверенной речи одного именитого профессора, описывающего страшные последствия заражения, Альберт неосознанно погрузился в те навязчивые мысли о стерильности из-за их прямой ассоциации с вирусом. И если бы его аэрозоль не закончился так внезапно, всё было бы хорошо. Но он закончился, и Альберт оказался не готов к такому повороту. Здравый смысл отключился совсем, и теперь кисть его руки имела ожог второй степени, факт которого вновь заставлял его бояться инфекций.

— Кажется, это замкнутый круг, — подвел нерадостный итог Альберт.

— Вам нужно снова обратиться к господину Мюллеру, — сделала вывод Анна.

— Недавно я разозлил его своим игнором и теперь боюсь, что он не захочет мне помогать. Может, я всё-таки справлюсь сам?

— Вы уже не справляетесь. И я уверена, он не откажет Вам в помощи, потому что эта проблема намного серьезнее, чем кажется на первый взгляд. Лучше не доводить ее до крайности. Тем более Вы уже имели такой опыт.

— Ты права, — согласился Альберт, — хотя я всё равно боюсь звонить ему.

— Но это необходимо сделать.

Дверь в комнату беззвучно приоткрылась, указывая на то, что стоящий позади нее человек хочет остаться незамеченным как можно дольше. Из образовавшегося проема медленно показалась офицерская фуражка, сидящая на голове затаившего дыхание Йохана совсем не так, как обычно. Она была сильно сдвинута на бок, будто надевая ее, он даже не смотрел в зеркало.

Стоило ему получить достаточный обзор и заметить в комнате Альберта, он перестал соблюдать осторожность. Уверенно толкнув дверь, он вошел внутрь и даже включил свет. Немного прихрамывая, он подошел к своему командиру и протянул ему папку с документами.

— Я всё сделал, — констатировал он и уставился на Альберта ожидающим одобрения взглядом.

— Ты не мог вернуться пораньше? — возмутился Альберт. — Я рассказал Эдельвейс столько личных вещей, вот буквально пару минут назад.

— Всё пошло совсем не по плану, — пожаловался Йохан. — Сильвер набросился на меня, стоило мне только перелезть через забор. И судя по ощущениям, он откусил мне не меньше, чем пол задницы.

— Вот, за что я люблю эту собаку: он тоже не переносит непунктуальных людей вроде тебя, — ухмыльнулся Альберт. — Так где он сейчас?

— Дома, если так можно выразиться.

— Ты что, оставил его одного? Но кто теперь о нем позаботится?

— Не волнуйтесь, я просто застрелил его.

Из-за услышанной новости Альберт разозлился так сильно, что швырнул папку прямо в лицо Йохана, от чего находящиеся в ней листы выпали и разлетелись по всему полу. С трудом сдерживая другие, более разрушительные эмоции, он отвернулся от своего ассистента и, взмахнув руками, начал громко ругаться, обвиняя его в неспособности выполнять простые приказы и в тотальном нежелании исправлять это.

Йохан предсказуемо начал оправдываться и всячески пресмыкаться перед ним, давая ему понять, что и так переступил через себя, согласившись на это дело. Он с детства боялся собак, особенно таких больших, как этот ротвейлер по кличке Сильвер.

— Ты как-то странно извиняешься, — подметил Альберт, по-прежнему стоя к нему спиной.

— За что я должен извиняться? — удивился Йохан, после чего напомнил, что получил травму, так что его нельзя винить за самооборону.

Альберт ответил, что собака просто защищала свою территорию. Это нападение, на его взгляд, было вполне закономерным и даже ожидаемым, а значит, к нему можно было подготовиться.

Спорить с ним было поистине гиблым делом, потому что он не воспринимал никаких аргументов, кроме своих собственных, даже если они противоречили логике или здравому смыслу. И тем не менее Йохан попытался объяснить, что всё равно не смог бы подобраться к Сильверу достаточно близко, чтобы поймать его и при этом остаться целым, так что других вариантов, кроме убийства пса, у него не было. В конце концов, оставлять собаку на закрытой и безлюдной территории совсем не казалось ему гуманным. Он не рассчитывал, что Альберт поймет его позицию или станет обвинять его чуть меньше, просто хотел выговориться, ведь для него в этой ситуации тоже не было ничего приятного.

Услышав в ответ равнодушное молчание, он попытался акцентировать внимание Альберта на положительном моменте, пояснив, что теперь, будучи единственным правообладателем Фортанамина, ему не должно быть дела до какой-то собаки, пусть и хорошо знакомой. Заметив, что это не сработало и Альберт по-прежнему злится, Йохан больше не стал с ним спорить. Он просто извинился за то, что пристрелил Сильвера, и попытался обрадовать Альберта хотя бы тем, что забрал два меча необходимого периода. Как ни странно, после этих слов он получил то, что хотел — Альберт наконец повернулся к нему и довольно улыбнулся.

Решив, что это удачный момент, Йохан попросил его скорее озадачить хирургов, пока пожеванная ротвейлером задница не начала болеть из-за стремительно теряющего эффект анальгетика. Он опасался, что после того увольнения, произошедшего с его подачи, с ним никто не захочет иметь дел без распоряжения свыше.

Альберт сказал, что сперва оценит повреждения сам и, возможно, даже сможет самостоятельно с ними разобраться — он не хотел лишних вопросов на эту тему и тем более каких-либо подозрений, если дело получится громким. Он приказал Йохану собрать с пола документы и разложить их в правильном порядке, а затем идти в операционную и ждать его там, потому что ему нужно было совершить один важный звонок. Он всё же прислушался к словам Анны и решил позвонить своему психиатру. Во всяком случае, именно так он сказал, чем вызвал у Йохана закономерный вопрос о причине такого решения.

Это моментально изменило настроение Альберта: он вновь разозлился и обвинил Йохана в невнимательности, в основном к своему состоянию и ожогу руки, факт которого немедленно продемонстрировал, махнув забинтованной кистью перед лицом ассистента. Он сделал важный вывод, что было глупостью идти на это совещание инфекционистов и ему следовало засветиться в другом, более комфортном месте.

Йохан был весьма обеспокоен его состоянием. Но сам Альберт больше беспокоился не о текущем, а о дальнейшем своем состоянии, что могло возникнуть после разговора с господином Мюллером. Намереваясь столкнуться со своим страхом как можно скорее, он вышел в коридор. Йохан принялся собирать с пола разлетевшиеся листы и, быстро справившись со своей задачей, тоже покинул комнату.

Анна оказалась настолько шокирована всем услышанным, что так и не подняла волнующую ее тему вымогательства денег, теперь уже их общим врагом. Она решила отложить этот разговор на завтра или послезавтра, когда Альберту станет лучше. Если, конечно, станет, с таким-то количеством патологий, ведь не всё лечится и даже поддается корректировке. Она была удивлена, как его вообще взяли на государственную службу и позволили работать в таком месте, но вспомнив, что клиника, в которой он лечился, была частной, перестала удивляться.

И всё же рассказанная им история позволила ей сделать несколько важных выводов о нем; и многие вещи, что она не могла понять раньше, теперь встали на свои места, полностью объясняя и даже оправдывая некоторые поступки Альберта. Анна с самого начала хотела спросить о проблеме, что вынуждала его носить перчатки, но всегда боялась поднять эту тему. И сейчас ее, несомненно, порадовало, что Альберт не побоялся рассказать ей такие личные вещи. Пусть это и случилось только потому, что рядом с ним не оказалось Йохана, она всё равно была приятно удивлена и посчитала такое стечение обстоятельств удачным.

Этот разговор, свидетелем которого она сейчас стала, тоже показался ей интересным. Она сделала вывод, что с помощью Йохана Альберт каким-то образом повлиял на своего знакомого — разработчика Фортанамина и, возможно, даже убил его, чтобы полностью завладеть правами на вещество. Конечно, такой ход выглядел странно, учитывая все те проблемы, что Фортанамин создал Альберту. Впрочем, Анна помнила, что он нашел способ решить их. Она предположила, что когда-нибудь он наверняка расскажет об этом подробнее. Теперь ей оставалось только надеяться, что Клаус не испортит всё раньше времени.

***

Альберт зашел только поздним вечером. И хоть он выглядел очень уставшим, Анну определенно порадовало его состояние. Отсутствие прежней потерянности и нормальный цвет лица подсказали ей, что он всё же посетил специалиста.

— Вы как? — спросила она нетерпеливо.

— Устал, — констатировал Альберт, — ужасно устал.

— В клинике были?

— Да, именно потому и устал. И знаешь, я полагал, что вернувшись сюда, смогу хоть немного расслабиться, но Йохан заманил меня на перевязку. Обманным, между прочим, путем.

— Это как? — не поняла Анна.

— Он сказал, что больно не будет.

— Ну, ожоги нужно обрабатывать в любом случае. Так что Вам сказал господин Мюллер?

— Я серьезно влип, Эдельвейс! — занервничал Альберт, вспомнив весь пережитый ужас. — Это была очень долгая консультация, и господина Мюллера не смутило наличие других записанных пациентов, он просто отменил всё. Я реально прилип на полдня, вот так сходу, и это было невыносимо. Он задавал мне очень много неприятных вопросов, что быстро вызвало у меня разочарование во всей этой затее, но я пересилил себя. Я рассчитывал, что ему будет достаточно моих ответов. Однако они показались ему неправильными, и он начал цепляться к каждому моему слову, заставляя меня аргументировать их и тут же ставя мои аргументы под сомнение. Это было похоже на доказательство теоремы, доказать которую в принципе невозможно, потому что преподаватель говорит на неизвестном языке. Ненавижу, когда он так делает!

— Если подумать, Вы должны аргументировать свои убеждения, — рассудила Анна, — иначе как можно им следовать?

— Не умничай! — разозлился Альберт. — Я еще в прошлый раз понял, что они ни на чем не построены. Ни на каком реальном событии. Но являются поводом, чтобы оказаться там. Господин Мюллер сказал, что мне не обязательно придумывать его... Не понимаю, почему я никогда не осознаю этого своевременно и пытаюсь убежать от правды, хотя бежать некуда. Я же знаю, что отрицание не ведет ни к чему хорошему.

— Так каков итог? — спросила Анна, не особо понимая его абстрактные рассуждения и не менее абстрактные выводы.

— Господин Мюллер сказал, что если мне предпочтительнее такая игра, он будет поддерживать ее до тех пор, пока я не осознаю ее нелепость самостоятельно. Но так как мои действия приобрели опасный характер, прежде всего для меня самого, теперь я сижу на колесах, параллельно посещая его два раза в неделю. Не знаю, выдержу ли всё это.

— Вы и так сидите на колесах, так что радикальных изменений не произошло, — попыталась успокоить Анна.

— Как раз в последнее время я ничего не принимал, — признался Альберт. — Мне нужно было сохранять ясность мыслей, чтобы разработать действенный способ улучшения человеческих возможностей. Хорошо, что я успел сделать хоть что-то, потому что я не представляю, как буду делать это теперь.

— Может, именно потому, что Вы ничего не принимали, с Вами и случилось всё это? — задумалась Анна.

— Это одна из причин, — согласился Альберт, — правда, весьма незначительная на фоне стресса, от которого необходимо избавляться, а никак не приумножать его, комбинируя с отсутствием сна. Господин Мюллер в очередной раз напомнил, что я отношусь к своему состоянию слишком легкомысленно. Но меня не радуют перспективы принимать более трех видов препаратов по несколько раз в день до конца жизни. Если я действительно начну принимать всё это, то точно закончу ее раньше предполагаемого срока, потому что это настоящее издевательство.

— Если я могу Вам чем-то помочь... — начала Анна.

— Можешь, — не дал закончить Альберт. — У меня некоторые проблемы с наличностью, и я вспомнил об этом слишком поздно, когда решить их было уже нельзя.

— Просто возьмите сколько нужно, — улыбнулась Анна. — Кстати, именно о деньгах я и хотела поговорить, только не знаю, подходящее ли сейчас время.

— Я верну сразу, как появится возможность, — заверил Альберт, — думаю, дня через два.

— Как хотите, но я не об этом. Вчера утром ко мне заходил Клаус.

— Как это вышло? — удивился Альберт.

— Я думаю, Вы просто не закрыли дверь.

— Да, в последнее время моя память оставляет желать лучшего. Что он тебе сказал?

— Он сказал, что знает об авансе, который мне заплатило «Сопротивление», и теперь собирается слить информацию о Вас в вышестоящие органы. Но стоит заплатить ему половину, и он резко передумает строчить на Вас доносы. Так что соображайте, знает ли он что-то такое, что может испортить Вашу карьеру.

— Если эта собака захочет, то поднимет такой лай, что знания уже не будут играть никакой роли. А так как мотиватором в данном случае являются деньги — его единственная слабость, желание у него точно есть.

— Значит, выбора нет, — сделала вывод Анна.

— Есть, — опроверг Альберт. — Просто забей.

— Кажется, Вы не до конца понимаете, чем рискуете...

— Я прекрасно понимаю, чем рискую. Но я не позволю тебе совершить эту ошибку. Я напишу заявление на увольнение по собственному желанию, — уверенно выдал Альберт, после чего резко встал с места и поторопился к двери.

Он настолько удивил Анну своими словами, что она не успела ничего на них ответить. Она даже не успела сообразить, требуется ли вообще ее ответ, провалившись в какую-то странную мысленную пустоту.

— Так вот, как Вы собирались мне помочь?! — крикнула она, опомнившись, но было уже поздно — дверной замок щелкнул последний, второй раз.

Анна не могла поверить в услышанное, равно как и в происходящее: Альберт просто сдался, причем мгновенно, что было ему совсем не свойственно. Да еще и в такое важное для него время, когда он имел отличную возможность полностью реализовать свой потенциал. Это просто не укладывалось в голове.

И всё же Анна надеялась, что это только первая его реакция на поступившую информацию, обусловленная стрессом от столь внезапной новости и всех последних событий. Она поймала себя на мысли, что ей следовало сперва поинтересоваться его состоянием более подробно и только после этого решить, необходимо ли рассказывать ему правду о шантаже Клауса. Теперь она жалела, что не поступила таким образом и вместо этого просто обрушила на него суровую правду.