18 глава

Ник

Свобода.

Невесомость.

Покой.

Это что, как мне казалось, будет по ту сторону жизни. Но я ошибся.

Я вновь тонул.

Из раза в раз задыхаясь.

Лёгкие жгло.

Мутная и грязная вода затуманивала зрение, проникала в уши, оглушая и вызывая тяжёлый продолжительный писк, похожий на звук аппарата, когда вместо равномерных скачков пульса на экране появляется ровная линия.

Оглушительно.

Больно.

Кажется, горло чем-то забито, что не могу сделать следующий вдох снова. Руки болят.

Кое-как разлепив глаза, я сразу же зажмурился от белого света, стремительно атаковавшего зрение, которое привыкло ко мраку и совершенно было не готово столкнуться с чем-то столь ослепляющим.

Моё горло. Что там? Что-то давит.

Не знаю. Хочу спать. Опять ухожу под воду.

Пересилив себя, снова открыл глаза, которые тут же начали слезиться.

Какая-то дрянь торчала изо рта. Она не даёт мне дышать.

Что это?

Попытался дёрнуть руками, желая поскорее вытащить это, но понял, что не могу ими пошевелить. Нет сил.

Нет сил даже держать глаза открытыми.

В очередной раз придя в себя, посмотрел на руки. Они оказались пристёгнуты к кровати какими-то ремнями.

Что?

Почему?

Где я?

Последние воспоминания возникли в голове: я пытался покончить с собой. Сделал всё для этого. Выпил таблетки, порезал вены.

Но у меня не получилось.

Я живой.

Почему? Почему я?

Хочется кашлять, выплюнуть это дерьмо из своего рта, но я не могу этого сделать. Не могу, хотя так хочется. Не могу пошевелиться.

— Ты наконец-то очнулся. Не волнуйся, сейчас мы это вытащим. Позовём врача и вытащим, — нараспев проговорил женский голос, постепенно удаляясь, а быть может, это я снова уплывал куда-то в забытье.

Через некоторое время какая-то женщина появилась в поле зрения. Легко улыбаясь, начала трогать то, что у меня во рту, чем вызвала немое сопротивление и мотание головой.

— А ну перестань, — сказала она строго и, схватив за подбородок, вытащила длинную трубку, которая мерзким движением заскользила по горлу, — пары дней тебе хватило, чтобы начать так буйствовать, — проговорила женщина себе под нос.

Я дико кашлял, а слёзы, скопившиеся в уголках глаз, текли по щекам. Я не знал наверняка, от чего именно, то ли от неприятных ощущений, то ли от разочарования, что всё ещё нахожусь здесь.

— Вот так, — она поправила подушки, чтобы моя голова была чуть приподнята. — Что тут у нас? — Её взгляд был устремлён на монотонно пищащие у моей головы приборы, которые были сродни колыбельной, несмотря на свою навязчивость.

Я снова заснул.

— Вы и так его уже шесть дней здесь продержали, — послышался голос отца.

— Мы не держим, мистер Миллер. Мы всего лишь ждали, когда он придёт в себя. Теперь мы можем начать терапию, — второй мужской голос был мне не знаком, но от него веяло спокойствием. Похоже, мой доктор.

— Но не здесь же. Почему он должен находиться здесь? — снова отец.

— Мистер Миллер, что бы вы ни думали, но у вашего сына ментальные проблемы, если он предпринял попытку суицида. И вместо того, чтобы кричать на персонал, поддержали бы лучше его. Он в этом сейчас нуждается как никогда. И да, я его психотерапевт. И нет, его нельзя выписывать. Не только потому, что его организм ещё не пришёл в себя, но и разум тоже.

Из меня вырвался тихий стон из-за впившегося в руку ремня, когда попытался натянуть его. Эти звуки привлекли всеобщее внимание.

— Ник, — отец подошёл к кровати и посмотрел на меня сверху вниз. На этот раз на его лице не было привычного отвращения или злости. Только печальная усталость. Он заметно похудел с тех пор, как я видел его в последний раз. Странно. — Ну и напугал же ты нас, — тишина, — но не волнуйся, ты полежишь здесь ещё немножко, попьёшь таблеток и снова станешь нормальным.

— Мистер Миллер, — предостерегающе проговорил высокий блондин позади папы.

— Я просто хочу поговорить с сыном, окей? — отрезал отец, всем своим тоном заставляя доктора замолчать. — Больше не делай так, — обратился он вновь ко мне. — Мать до сих пор не может прийти в себя, — он вздохнул. — Я-то думал, что ты просто такой, а на самом деле вон что. Больной. Ну ничего.

Проглотив ком в горле, я слегка прикрыл глаза. Казалось, внутри разрастается чёрная дыра вселенских масштабов, поглощая всё на своём пути. Силы, мысли, душу.

Почему? Почему я выжил?

— Мистер Миллер, ему сейчас необходимы покой и отдых. Давайте вы навестите Ника завтра? — предложил блондин, замечая, что я не в состоянии что-либо ответить.

— Ладно. Я попробую завтра прийти, но ты же знаешь, у меня работа. Теперь придётся взять ещё несколько смен, чтобы оплатить все эти медицинские счета, — отец натянуто улыбнулся. — Не подведи меня. Делай всё, что тут говорят, чтобы скорее вылечиться, — он встал и сжал моё предплечье. — Ну, я пошёл, поправляйся, — слегка потрепав, отпустил и тихо вышел за дверь.

Когда я услышал заветный щелчок дверного механизма, судорожно выдохнул, ощущая, насколько сильно устал и опустошён. Глаза горели, в голове пусто, в ушах звенящая тишина.

— Сложный человек, да? — откуда-то справа прозвучал мужской голос, который, как я понял, принадлежал тому блондину. Медленно открыв глаза, проскользил взглядом по пространству палаты, находя источник звука. Это и в самом деле был он.

Высокий мужчина в белоснежном халате находился у стола с вазой, в которой был букет полевых цветов. Он вытащил оттуда ромашку и, прокручивая её в пальцах, внимательно посмотрел на меня.

— Меня зовут Доктор Шоу, но можешь звать меня Тайлер, если будет удобнее, — он подошёл и придвинул стул ближе к кровати. Затем уселся на него, не выпуская из рук ромашку. Он неспешно крутил её между пальцами, а я наблюдал за тем, как лепестки теряют свою чёткость, образуя белый круг. — Итак, Ник, как ты себя чувствуешь?

Тишина.

— Я заметил, что ты не сказал ни слова с тех пор, как проснулся, — он перестал раскручивать цветок, и этого было достаточно, чтобы я потерял интерес к созерцанию мира. Снова.

Мои глаза закрылись.

— Понимаю, ты устал. Тогда... — я слышал, как он встал, а затем моего уха коснулось что-то прохладное и слегка щекочущее. Какой-то частью мозга я понял, что это была та самая ромашка. — Я приду завтра.

Придёт завтра.

Да. Так он и делал. День за днём.

Он приходил, что-то говорил, вёл монолог сам с собой, нагружая мой слух и мозг ненужной болтовнёй. Но ничего не менялось.

Я не хотел менять.

Думал, что если буду так же лежать, делая вид, что нет никого, что нет и меня самого, то тело сдастся. Исчезнет. Распадётся на части. Что меня не станет, как и хотел. Но это не работало.

День за днём я лежал на боку и смотрел в пустую белую стену, а когда эта сторона тела затекала, поворачивался на другую, и картинка перед глазами менялась: смотрел на тумбу и шкаф.

День за днём.

Медсёстры и Шоу-мэн приходили и говорили, что надо есть и принимать лекарства, что они не хотят меня принуждать, но если я отказываюсь, то будут вводить всё необходимое через капельницу.

Я не видел больше никого, кроме них. Ни отца, ни матери. Как-то раз Шоу-мэн заявился и сказал, что пришла Эмили, просил ответить, может ли она зайти ко мне, но я молча отвернулся.

Я не мог видеть её. Не мог смотреть ей в глаза. Не после того, что сделал. Нет, не так. Не после того, что ей пришлось увидеть и что пережить из-за меня. Ведь это именно она нашла меня таким.

Разбитым.

И, увидь она меня сейчас таким, поняла бы, что всё было зря. Что это было глупостью.

— Тук-тук, — снова появился навязчивый блондин и лёгкой поступью впорхнул в палату. — Привет, Ник, — он плюхнулся на стул напротив кровати, отчего тот жалобно скрипнул под его тяжестью. — Какие дела сегодня у нас? — Ответом ему служила лишь привычная тишина. Мужчина вздохнул. — Шла четвёртая неделя, как Ник Миллер забыл все слова. А звуки? — Боковым зрением я заметил, что он приложил ладонь к уху. — А? — Тишина. Он со вздохом немного сполз по стулу, вытягивая вперёд ноги и тарабаня пальцами по подлокотникам какой-то ритм.

За все эти дни я заметил множество тактик, к которым он прибегал, чтобы хоть как-то разговорить меня: серьёзность, мягкость, равнодушие, манипуляции, но в итоге сдался и, похоже, решил быть самим собой, клоуном. Именно поэтому в своей голове я начал называть его Шоу-мэном, используя его же фамилию. Мне казалось это в какой-то степени смешным, но не настолько, чтобы смеяться.

Он снова сидел и нёс какую-то чушь о погоде, о своём псе по кличке Мори и фиалках. Я пропускал это мимо ушей, тупо глядя в потолок и периодически моргая. Как бы ни хотелось заполнить тишину в своей голове чем-то другим, кроме его бреда, вариантов, что бы это могло быть, не было.

— Ладно, Ник, — он ненадолго замолк, и я уже обрадовался, что он сейчас уйдёт, но он продолжил: — давай так. Мне нужно кое-что понять. Я узнал от твоих родных многое о тебе, но это же совершенно не то, правда? — Тишина. — Почему именно ц***? — Тишина. Он сел, сцепив руки в замок и упираясь локтями в колени, подался чуть вперёд. — Ты выбрал именно его потому, что тебе было грустно?

Поначалу да. Но это не его дело.

Тишина.

Мои глаза закрылись, не желая смотреть ни на доктора, ни на этот мир, ни на этот свет.

Шумный выдох Шоу-мэна наполнил тишину палаты. На сегодня он снова сдался. Наконец-то.

— Не думаю, что стоит напоминать о том, чтобы поел в этот раз самостоятельно, ведь ты это и так прекрасно знаешь, да? — он понимал, что не буду, но снова заговорил об этом. — Знаешь, в четыре часа все пациенты могут выходить из своих палат после сна, так что можешь к ним присоединиться. Там большой зал и даже есть настольные игры. — Тишина. — И большое окно. Тебе полезно будет пройтись, Ник. Нельзя же всё время лежать, — он встал и, немного задержавшись в палате, закрыл за собой дверь.

Я не могу выплыть на берег. Я устал. Устал грести, стараться. Устал тонуть.

Но я тону.