Песня о коне

Песню слушали тихо и внимательно, лишь изредка негромко восклицая в особенно сильных местах. Красивый сильный голос исполнителя вёл её плавным речитативом по всем правилам искусства, обретая насмешливо-ироничную окраску в ситуациях юмористических и превращаясь в грозный шёпот там, где речь шла о мистике и колдовстве. Почти молитвенное уважение слышалось в словах, посвящённых богам, и звон металла там, где сходились в битве простые воины и герои. Находились у певца свои оттенки для возвышенной любви и низменной страсти, для высокого стремления к подвигу и простой погони за наживой, для предсмертного хрипа и стона наслаждения. Не меньшим было искусство двух музыкантов, помогавших аэду игрой на форминге и авлосе.

Казалось, перед жителями маленького островного полиса выступает настоящий хор. Не иначе сам Посейдон послал им такую награду за усердные молитвы и дары, преградив штормом путь флотилии богатых купцов, с которой путешествовали олимпийские артисты. Поначалу у грубоватых рыбаков предложение расплатиться песней за ночлег и пищу вызвало смех. Однако теперь они не променяли бы выступление ни на что. В этот вечер превратившийся в театр двор небольшой харчевни близ гавани был набит битком, и лишь один зритель не восхищался редким развлечением. Сидевший близ самого очага старик, настолько древний, что никто не смог бы сказать, сколько ему лет, с первых же слов песни принялся ворчать и строить ироничные гримасы. И чем больше он прихлёбывал из стакана горячего вина с мёдом и тмином, тем громче становилось ворчание.

Его лицо постепенно наливалось кровью, делая видными многочисленные шрамы, один из которых — самый глубокий — тянулся через пустую глазницу, а свой монолог, ни к кому специально не обращённый, он постепенно начал сопровождать жестами, в которых опытный воин легко мог бы узнать удары копьём, мечом и кинжалом.

До поры до времени на него никто не обращал внимания — старик слыл не то чтобы безумцем, но демоны Тартара точно успели покусать его душу. Однако когда певец закончил, утихли инструменты и стихли восторги, стало слышно, что каркающий резкий голос старика возвысился почти до крика. Рыбаки начали было просить его замолчать и не портить настроение, но неожиданно певец жестами — прижав левую руку к губам, а правую подняв раскрытой ладонью вверх — призвал их к тишине и, приблизившись к старику, начал внимательно его слушать. И не просто слушать — игравший на форминге парень подал ему вощёную табличку и стилос, и певец принялся покрывать её знаками. Старику, впрочем, было всё равно, и внимания он на это не обратил. Единственный глаз деда был затянут бельмом, и говорил он, ни на кого не глядя. Просто вспоминал вслух — для самого себя:

— Рыжий всё придумал, рыжий, вот что было. Рыжий. Сволочь был, но хитрый, да. Как он втолковывал свою идею этим баранам, этим безмозглым героям-рубакам! Он рубакой не был, о нет, он живым хотел вернуться, да, да, живым. И ведь вернулся, да! Я тоже хотел. Я тогда понял — держись рыжего, рыжий вернётся. Он всё придумал. Из корабля всё сделали. Никто свой давать не хотел, жребий кидали. Сын убитого Клония вытянул, как там его звали? Забыл. А может, и вовсе не знал. Спину из перевёрнутого корпуса делали, колёса — из досок палубы. Таран сделали из корабельного, бронзового, в виде лошадиной головы. Насадили на мачту. Та ещё была работёнка. И рыжий над головой стоит, что твой надсмотрщик над рабами. Что не так — переделывай. И смеялся ещё. Шутил: «Старайтесь, — говорит, — на таком коне кого угодно обскачем». Клянусь Аресом — в битве проще.

А какой крик был, когда рыжий велел убивать коней и сдирать с них шкуры! Я думал, с рыжего с самого шкуру снимут. Но поорали и пошли ререзать. Кто-то сам, кто-то слуг послал, но полсотни коней закололи и их сырыми шкурами оббили спину. Воняло под ней, что на бойне. Хуже. После боя не так воняло. Я вызвался в тот штурм. Не хотел, но вызвался. Потому что рыжий сам пошёл. Я же понимал — раз рыжий пошёл, значит, всё хорошо будет. Ночью шли, да. Били в стену, не в ворота. Тоже рыжий придумал. Ворота дубовые с медью. А стена из глины, да. Как мы выдержали, не знаю. В голове гудит, руки и спина болят. А ещё пыль от глины и вонь. А когда всполошилась стража и начала кидать факелы, вонять стало ещё больше. Но сырые шкуры не загорелись. И мы выдержали. Зато когда стена обвалилась и началась резня — мы были первые. И в добыче тоже. А этот, рубака, сын Пелея, тогда же ночью погиб, да. На доспехе пластина с ногой Геракла отвалилась, и как раз туда угодила стрела. Так было, так...

Старик неожиданно замолк на полуслове и задремал. Певец поднялся, продолжая дописывать, потом, внимательно глядя на храпящего старика, протянул табличку и стилос своему спутнику и сказал:

— Пожалуй, не зря нас занесло на эту Итаку. Может получиться неплохая песня...