Спасенный

— Сынок, я зачем тебя позвал. Я стар и скоро умру. Не перебивай отца, я знаю, что говорю. Я столько раз видел смерть, сколько хотел бы видеть миллионов на своем счету. Я могу распознать смерть, и я ее не боюсь. Я боюсь того, что не успею рассказать тебе эту историю.

Я бы, может, и не решился. Но раз уж об этом Голливуд снял кино, то, думаю, можно. Да, да, мать его, кино! С меня брали подписку под такой страшной бумагой, что, клянусь, я чуть не обосрался. Сейчас я бы точно обосрался. В этом проклятом доме престарелых каждый второй ходит в подгузниках, и я тоже. Но я не о том. Так вот — бумага, да.

Мы одну подписывали до, а потом еще одну — после. И поверь мне — от обеих пахло расстрелом и электрическим стулом. И это в лучшем случае. А теперь про это смотрят кино! Смотрят и жрут попкорн. Или не смотрят и тискают девок. Поэтому я решил все рассказать. В этом долбаном фильме ни слова правды. Какой фильм? Ну ты же меня возил. В прошлом году, когда твоего старика еще отпускали в увольнительную на берег с этой баржи прокаженных. «Филадельфийский эксперимент». Что? Конечно участвовал, я же об этом и толкую. Нет, ты не записывай. Ты запоминай. У тебя же есть память? Или в твоем университете учили только деньги считать?

Не знаю, как там на «Элдридже» было, а к нам под это дело на борт прислали двух яйцеголовых. Нормальные парни оказались. Но в очках, да. Один потом признался мне, что очки с простыми стеклами. Для важности носили, да. Ну это мне понятно. Я был самым молодым офицером на этой чертовой субмарине. Мне диплом в зубы сунули только из-за войны. Так бы еще год учился. Я как попал на флот, сразу начал отпускать усы и бороду. Я знаю, черт возьми, что сто раз это рассказывал. Ты спешишь? Ты приезжаешь три раза в год к своему старику и, может быть, видишь его в последний раз — и куда-то спешишь? Старик хочет рассказать тебе то, что никто не знает, насрать на свою подпись под бумагами с вашингтонской индейкой, а тебе уже скучно? Что? Я не буду волноваться, если ты не будешь меня волновать и перестанешь ерзать на этом стуле.

Это был сорок третий год. Мы ходили в походы в том году уже пять раз. И это не считая дежурств. Когда нам сказали, что «Морского волка» выбрали для эксперимента, мы радовались. Ого-го как радовались, да. Ты думаешь, все были героями, как в кино? Мы хотели жить. На войне, если бомбы не падают, — это отдых. Учебные атаки, экспериментальные приборы — что угодно, лишь бы тебя каждую минуту не хотели убить. Да. Так вот, эти яйцеголовые, — одного звали мистер Оксфорд, другого мистер Челси. Конечно, ненастоящие. Кто бы нам сказал настоящие? Они выгрузили все торпеды и забили своей аппаратурой торпедный отсек.

Неделю мы плавали туда-сюда вдоль берега — под водой и над водой. А потом наступило 23 октября. Я запомнил, да. Мне было нечего делать, и я торчал на центральном посту. Мы учебно атаковали этот самый «Элдридж». Кэп пялился в перископ, мистер Оксфорд торчал в торпедном отсеке, мистер Челси стоял рядом с Нельсоном — нашим одноглазым штурманом — и шепотом давал ему указания. А потом что-то произошло. Кэп рассказывал, что «Элдридж» просто пропал. Совсем пропал. Не было никакого сияния — ни синего, ни зеленого. А еще исчез Норфолк.

Наш кэп был настоящей старой солью. Ему уже стукнуло двадцать семь. Для подводника на войне — это солидный возраст.

Так вот, наш кэп. Он не начал дергаться и вибрировать. Разве что стал еще злее. Мы всплыли и осмотрелись. Я тогда сам на мостик поднялся. Берег есть, но точно не Норфолк. Вообще города нет. Песок, зелень, жара. И день. Понимаешь, какое дело? Мы утром начали всю эту петрушку. Часов в девять. И октябрь. А тут солнце в зените. И жара, какой я и летом не видел.

Само собой, кэп и Нельсон взяли яйцеголовых в оборот. Аж жалко их стало. И так их и этак прессуют. У них, хоть и очкарики, кишка не слабая оказалась. Отнекивались, пока наши пираты не сказали, что сейчас их по доске в море прогуляться заставят. Вывели на палубу, кэп свой кольт из кобуры вытащил. И морду такую свирепую скорчил — жуть. Ну они про военную тайну и забыли. Начали что-то про электромагнитное излучение бормотать, про искривление пространства. Всё, мол, задумывалось так, чтобы «Элдридж» нас радаром или сонаром засечь не мог. А они, на эсминце, в смысле, должны были нам помехи ставить, чтобы мы их не видели. А что и почему в итоге получилось — они не в курсе.

Кэп успокоился, вернул очкариков в их логово — с приборами разбираться: сгорело у них там что-то, — всех внутрь загнал и до ночи на перископную нырнул — от греха. Пока суд да дело, пытались по радио с командованием связаться. Какой там — в эфире тишина. Вообще никаких сигналов. Ни военных, ни гражданских. Как будто не было никакого Маркони на свете.

Как стемнело, опять мы всплыли. Кэп с Нельсоном взялись определять местоположение — по приборам и по звездам. Двигатель заглушили, болтаемся в море. Смотрю — шушукаются наши навигаторы между собой, и все три глаза на двоих у них — что твои иллюминаторы. Ну я подхожу: колитесь, мол, что случилось. Они покривились, а все ж таки я офицер. Ну, говорят они, хочешь верь, хочешь не верь, а только тут ни Норфолком, ни Чесапикским заливом, ни даже Атлантикой даже не пахнет. По всему выходит, мы в Персидском заливе или что-то вроде того.

Понимаешь, да? Такая вот чума на нашу голову. Я себя за бороду подергал, покивал и думаю — какой-то у нас Уэллс получается. Закинуть субмарину в полторы тысячи тонн на такое расстояние — это, как я понимал, открытие века. Веришь, при всем этом положении я уже мечтать начал, как наши мистер Оксфорд и мистер Челси таким образом по бомбе — одну Адольфу, другую Тодзио — отправят. В подарочек. Да.

Короче, остаток ночи мы на дне полежали — подальше от проблем, а утром кэп подвсплыть решил. Вдруг какие союзники обнаружатся? Нет. Вообще ни одного парохода. Только деревянные корыта под парусами. Мы, чтоб им на глаза не показываться, так на перископной глубине и болтались. К счастью, начало штормить. Парусники попрятались, а мы смогли нормально вынырнуть. Покурить, подышать. Нам этот шторм ерунда — и в худшем оказывались. Ты слушай, слушай. Сейчас самое интересное будет.

Стоим мы на мостике, курим. Вдруг смотрим — человек в море болтается. Метрах в пятидесяти от нас. Видать, с одного из этих корыт под парусами выпал. И ясно мы понимаем, что сейчас ко дну пойдет — руками еле шевелит. Насмотрелся я на тонущих, знаю, о чем говорю. Ну наш кэп тут же «Вперед!» скомандовал. Секретность секретностью, но человек за бортом — это святое. Мы бы и джапа выловили, не то что мирного туземца.

Что я тебе скажу. Нестарый дядька в каком-то балахоне — типа плаща с поясом. Косматый. Горбоносый. Уже без сознания. Воды чутка нахлебался, но живой и дышит. Затащили мы его в медпункт и задраили там. Мало ли какую местную гадость от него можно подцепить, сам понимаешь. Ну и вообще — нечего дикарю бегать по боевому кораблю.

Часа через два прибегает часовой — проснулся наш спасенный. Подхожу я к двери и останавливаюсь как вкопанный. Утопленник наш молится. На иврите! Можешь представить себе? Ты знаешь, я до войны был атеистом. Вот как раз из-за хедера, куда меня заставлял ходить твой дедушка Давид. У нас был настоящий американский хедер — просторный, светлый, и учеников не наказывали канчиком, но я не отличался прилежанием и часто получал подзатыльники от меламеда. Как же я его тогда ненавидел! Но в тот день, стоя у двери медпункта, я был благодарен ребе Вальцману. Я слышал молитвы стоявшего на коленях человека с засохшими водорослями в спутанных волосах, и сердце мое бешено колотилось.

Благодаря молившемуся в моем медпункте человеку я сразу все понял. Мне сначала не поверили. Но наши яйцеголовые почухали в затылках, написали десяток формул в своих блокнотах и объявили, что мои слова все объясняют и теперь они знают, как настраивать свою аппаратуру.

На все про все у них ушли еще сутки, и мы вернулись домой. Правда, оказались почему-то в порту Балтимора.

Но перед возвращением я дождался, пока наш гость, утомившись от бесконечных молитв и причитаний, уснет, и отправил его в простейший эфирный наркоз. Глубоко усыплять я его боялся, и, оказавшись на свежем воздухе, он немного пришел в себя, время от времени скользя мутными глазами по рубке, корпусу и нашей эмблеме — косатке с торпедами в ластах.

Надувной моторке хватило часа, чтобы отвезти его к берегу и вернуться. Матросы вынесли гостя подальше от береговой линии — на траву под деревьями, на всякий случай: мало ли когда он очнется.

Само собой, мы написали тонну рапортов, ответили на сто тысяч вопросов на тысяче допросов и обследований. А потом подписали очередную страшную бумагу и отправились дальше воевать. А ты как думал? Опытных подводников не хватало. Правда, «Морского волка» нам не вернули. И яйцеголовых наших мы больше не встречали. Но, судя по тому, что я за свою жизнь прочитал, — они со своими приятелями много где еще побывали. Ах да, ты же понял, как звали того бедолагу, которого мы выловили из воды? Как он себя называл в молитвах? Не понял? Ну, надеюсь, у себя на работе ты не такой тугодум. Его звали Иона...