Соавторы

Я старик. Не в возрасте, конечно, дело. В благословенной античности, в эпоху мудрых эллинов и доблестных римлян, после сорока только начинался возраст истинной зрелости. Но дыба, камера смертников, а пуще всего скучная деревня состарят кого угодно.

Ах, Флоренция! Твой воздух вернул бы мне бодрость и исцелил вывернутые суставы. И я очень хочу верить, что благодаря этой книге снова буду ходить по твоим улицам.

Моя ли эта книга? Хороший вопрос. Наверное, для того, чтобы ответить на него, я и делаю эти бессвязные наброски, по старой привычке думая на бумаге. Впрочем, я их все равно сожгу, а потому могу быть абсолютно честен.

С чего же все началось? С ночного приглашения. Страшно ли мне было? О да! Репутация шла впереди него. Конечно, я хорошо знал цену слухам, но мысль о том, что дыма без огня не бывает, против воли лезла в мою голову. Но все же любопытство было сильнее.

До сих пор мне интересно, почему он позвал именно меня. Ведь я никогда не скрывал любви к республиканским идеям. Жаль, что я так и не решился задать ему этот вопрос. Но, думаю, не ошибусь, если скажу, что его распирало от желания поделиться своими мыслями с тем, кто способен их оценить, не решаясь открыться кому-то из своего двора.

Кроме того, мы довольно быстро выяснили, что между нашими взглядами много общего. Например, мы оба с одинаковым презрением относились к жаждущему примитивных удовольствий плебсу. Panem et circenses! — со времен Ювенала ничего не изменилось.

А еще он обладал потрясающим даром убеждения, примерами из далекого и недавнего прошлого доказывая, что при любой форме правления, в том числе и республиканской, историю вершат сильные личности и великие семьи. Но я забежал вперед...

Тогда, перед первой ночной встречей, я и представить себе не мог, о чем пойдет речь. Тайные переговоры — вот о чем я думал, переступая порог его кабинета. И пытался прикинуть, что мы можем друг другу предложить.

Как же я удивился, когда он, едва поздоровавшись, спросил:

— Что вы думаете о роли фортуны в деяниях успешного правителя?

Я как сейчас вижу эту сцену. Мы сидим у стола, на нем постепенно растет груда книг, которые сонные слуги по его приказу таскают из библиотеки, и спорим, не считая нужным скрывать эмоции. Иногда мы подкрепляемся вином — прямо из бутылок, которые ставим на пол, чтобы ненароком не залить драгоценные тома. В расстегнутых дублетах мы, будто старые друзья, «фехтуем» фактами, цитатами, ссылками на авторитетов, логическими построениями и остротами.

Влияли ли эти встречи на мою посольскую работу? Нет. Клянусь, исполняя свои обязанности, я всеми силами отстаивал интересы Флоренции! Написав сейчас эти слова, я чувствую, что абсолютно искренен.

Сколько было этих ночных споров? Не помню. Вряд ли больше пяти. Но каждая такая беседа стоила десятка диспутов с людьми, слывущими учеными и философами. Делал ли я заметки после этих встреч? О да, разумеется! Но, как выяснилось, не только я.

Во время нашей последней дискуссии он неожиданно протянул мне кожаную папку, полную листов, исписанных резким, угловатым, без излишеств, но очень разборчивым почерком, и попросил посмотреть «эти наброски». Здесь, перед самим собой, я могу похваться, что видел, как волнуется великий человек. Все время, пока я читал, он старательно делал вид, что изучает красивый кинжал, изредка украдкой кидая на меня взгляд и кусая губы.

Читая его заметки, я с удивлением обнаружил, что мы с ним, что называется, шли в одном направлении. Но, пожалуй, разными дорогами. Его формулировки были смелее и четче. Это был тот случай, когда яркое впечатление достигается тем, что вещи прямо называются своими именами.

— Из этого может получиться замечательная книга, — совершенно искренне и, признаюсь, с некоторой завистью сказал я ему тогда.

— Правда? — его лицо просияло, и он сделал широкий жест рукой. — Тогда берите и пользуйтесь.

— Я? Но почему не вы сами?

— О нет, я не дам врагам повода думать, что мне наскучило седло воителя, и я решил сменить его на кресло писателя. Да и вряд ли мне хватит времени и терпения, чтобы довести эти наброски до ума. Каждому свое. Мне — меч, вам — перо.

Сколько лет прошло с тех пор? Десять или больше? Не важно. Я не спешил с этой работой, старательно сплавляя его и мои заметки. Со временем я просто перестал различать, где мои мысли и идеи, а где его.

Вот написал и должен признаться — солгал. В глубине души я всегда четко сознавал, где мои формулировки, а где его — чеканные и бескомпромиссные, как девиз: Aut Caesar, aut nihil.

Но если бы я действительно забыл, кому и что принадлежит, то легко мог бы во всем разобраться. Вот она, эта папка, лежит передо мной, и красный бык на ней все еще не поблек. Ни один лист не потерян. Но я не буду перечитывать его заметки и сверять со своим чистовиком.

И, пожалуй, не стану сжигать эту записку. Я спрячу папку так, чтобы однажды, может быть, через сотни лет ее нашли. Да, мы соавторы. Но не бывает соавторов, вложившихся в книгу поровну. Чье-то имя всегда стоит выше. Пусть потомки решают, кто из нас имеет на это больше прав — я или Государь...