10. Голод по касанию

С каждым днём ожидание становилось больнее.
Нерей не знал, что страшнее: то, как быстро привык к присутствию Люция, или то, как сильно теперь тосковал по нему, когда его не было.
Особняк жил своей размеренной жизнью — где-то на этажах хлопали двери, слуги перекидывались тихими словами, позолоченные часы отмеряли время.
А внизу, в стеклянной тишине, билось сердце морского пленника, всё чаще сбиваясь от простого скрипа шагов за дверью.
Это он?.. Или снова слуги?
Но Люций не приходил. Уже третий день.Нерей больше не смотрел на ключ. Он знал, что не уйдёт. Не хотел.
Вода казалась пресной. Морепродукты — безвкусными. Даже свет стал тусклым, будто гас перед его внутренним смятением.

Ему было нужно только одно. Прикосновение.
Даже не ласковое.
Даже если жёсткое, властное, унизительное.
Но живое. От Люция.
Он ловил себя на том, что представлял его пальцы — холодные от бокала, скользящие по коже.
Вспоминал, как ладонь обвивала его шею. Как прижималась к его талии. Как голос шептал: «Ты уже мой».
И от этой мысли — его тело дрожало.
Жар под кожей рождался где-то между страхом и томлением.
Почему он не приходит?..
Накажи. Забери. Сделай больно. Только... будь рядом.
На четвёртый день Люций появился.

В зал он вошёл спокойно, как всегда, с той же выверенной грацией охотника.
На нём была тёмная рубашка, расстёгнутая у шеи, пальцы медленно снимали перчатки, будто он только вернулся с приёма.
Но взгляд... он был другим.

Проникающим.

Нерей в тот момент лежал у дна, лицом вверх, полуосознанный, затуманенный голодом по вниманию. Услышав шаги, он дёрнулся — будто ожил.
Поднялся, всплывая, медленно, будто мечтая, что сейчас снова будет тронут.

Но Люций подошёл и не заговорил.
Не коснулся. Просто сел в кресло и… стал читать книгу.
Игнорировал.
Это было хуже боли. Хуже цепей. Хуже любой пытки.

— Ты… — голос Нерея сорвался. Он не хотел говорить, но не мог молчать. — Ты зачем пришёл?

— Посмотреть, как ты поживаешь, — спокойно ответил Люций, даже не отрывая взгляда от страниц. — Привыкаешь?

— …Ты не прикасаешься, — выплюнул Нерей. Голос дрожал.

Люций медленно закрыл книгу, поднялся и подошёл к воде.

— Тебе это нужно? — спросил он тихо. — Ты скучал по моим рукам, рыбонька?

Тритон не ответил. Только дрожащий взгляд — открытый, отчаянный.
И Люций усмехнулся. Вновь открыл створку, опустил руку в воду.
Но не поторопился коснуться.
Просто держал её рядом, дразня.

— Тогда скажи. Попроси.

Нерей сжал губы. Грудь вздымалась от сдерживаемого дыхания. Он тряс головой, но тело предавало — оно тянулось ближе, само, плавно, как заколдованное.

— Прикоснись… — прошептал он наконец. — Прошу.

И только тогда Люций дотронулся.

Сначала — до щеки. Потом — по губам, по шее. Его пальцы были властны, как всегда, но в каждом движении теперь была награда. Для него — как для хозяина. А для Нерея — как для того, кто… сдался.
Но не окончательно.
Пока — просто позволил себя тронуть.
И этого оказалось достаточно, чтобы впервые в жизни Нерей расслабился в чужих руках.

Люций наклонился, его голос был еле слышен:

— Видишь? Всё начинается с одного слова.
А завтра ты сам захочешь большего.

Он ушёл — медленно, уверенно, как тот, кто уже выковывает из плена верность.

А Нерей остался — горячий внутри, оглушённый.
Теперь он не боялся, что к нему прикоснутся. Он боялся, что снова будут игнорировать.

----
Люций уехал на юг, в старое поместье, доставшееся от отца. Не для отдыха — для дел.
Погребённые в архивах документы, недовольные заказчики, старые партнёры, требующие объяснений по поводу расходов на «особые исследования».
Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.
Он ненавидел эти поездки — чужие взгляды, лишённые восхищения. Только деньги, контракты и сухие подписи.
Но таков был мир Люция — холодный, хищный, поглощающий.
Только в одну из ночей, сидя в тёмной комнате с бокалом вина, он поймал себя на мысли, которая его… разозлила.
Он скучал.
По тишине аквариума.
По наглому взгляду тритона.
По коже, что дрожала под его пальцами.
По сопротивлению — вкусному, гордому.
Он скучал по тому, кого должен был сломать.
И это злило.

В ту же ночь он бросил всё и сел в карету.
Ночь он проехал молча, не спав ни минуты, вглядываясь в темноту, как будто мог увидеть сквозь неё своего морского пленника.
Надеюсь, ты скучал по мне, Нерей. Если нет — я заставлю.
И когда он, наконец, вернулся, когда вошёл в зал, его шаги были особенно медленными. Выверенными.

Он хотел увидеть: что сделало с тритоном его отсутствие.
Он хотел почувствовать: дошёл ли голод до точки, где тело попросит само.
И когда он увидел, как тот всплывает ему навстречу — не с яростью, а с дрожащей нуждой, — Люций понял:
всё идёт по плану.
Он больше не охотник. Он воспитатель желания.
И он сделает так, чтобы теперь Нерей боялся не прикосновений.
А их отсутствия.