XXIV

Когда в доме догорела последняя свеча, Ульф понял, что ему пора. С рассветом, чуть завидев тусклые лучи солнца, он закинул сумку на плечо и плотно пристегнул пистолет к ремню, а коробки с патронами убрал в карман. Не было ни снегопада, ни дождя. Погода была настолько хорошей, что казалась подозрительной. Вороны прыгали по порогу, склёвывая семечки, которые Жан для них раскидал. Большинство круп отсырели на чердаке, и есть их было невозможно. На кухне пришлось приложить усилия, чтобы найти съестное на ещё одну неделю. Ульф и Жан были единственными, кто не принимал активного участия в планировании атаки и обороны, и пусть порой их посвящали в детали, они предпочитали проводить время за бытовыми делами. Им обоим нравилось вести хозяйство и поддерживать порядок. Разговорившись в один из дней, Жан рассказал, что был близок с поварами в метро, которые научили его готовить самые сложные блюда из своей книги. Он схватывал на лету.

С Ульфом у него было много общего. Они были спокойными и сильно неприметными, не выделялись и не пытались произвести впечатление. Их отношения было сложно охарактеризовать дружескими, поскольку разговоры никогда не переходили на душевные темы, но в компании друг друга они ощущали некую безопасность. Жан был хорошим пешим, как его мать, но не дотягивал до первого ранга. Ульф был отличным стрелком, но позволил Альбиносу себя затмить.

Это было то, что они разделяли - их братья. Самые близкие люди, которые никогда не будут не на их стороне. Жан редко вспоминал Льюиса, потому что мысли о нём перестали трепать душу, но когда Юстис невзначай светил его ножом, то на несколько секунд становилось тошно. А потом Юстис прознал и пришёл с покаяньем, протянув лезвие вперёд. "Он твой", - сказал он виновато, "всегда был твоим".

Ульфа поражала та отвага, которую он видел в Жане. На вид крепкий и не дёрганый парень становился похож на местного красавца, за которым в штабе бы увязались девушки. Ему всегда нравились спокойные люди, с которыми можно разделить ношу. С Альбиносом было сложнее, потому что он высасывал все силы и беспорядочно творил дела по-глупости, но брат никогда не ругался, потому что перед ним был никакой не воин. Обычный мальчишка. Таких было сотни тысяч по всему миру, и им совсем не свойственно думать, а потом делать. Они пылкие и горячие душой, обидчивые и грозные. Но Ульф любил брата, любил с того дня, как мать привела ходячую ледышку на двух тоненьких ножках и нарекла своим сыном. Было в его лице что-то родное и тёплое. Такие же карие глаза, та же улыбка, тот же смех. Альбинос сделал женщину счастливой, а большего для Ульфа было не нужно.

Покидая МАЛУМ, уже старая и поседевшая мать положила на голову старшего сына руку и сказала: "Чтобы не случилось, берегите друг друга". Она не могла отправиться в дальнюю дорогу с детьми и, скорее всего, простилась с жизнью где-то под обломками корпорации. Умирала она быстро, за мгновение ока вспоминая на смертном одре своего мужа - отца Ульфа. Молодого паренька из общины, который ушёл вслед за солдатами и не вернулся. Пропал. А она ждала его на той дороге, по которой он прошёл последний раз. Стояла по несколько часов с пятимесячным сыном на руках и держала фонарь, надеясь, что он вернётся.

Не вернулся.

Время было ранее. Ульф собирался тихо, чтобы никого не разбудить. Прошлый вечер стал беспокойным - у Беркута вновь случился припадок. Он бросался оскорблениями и беспочвенными обвинениями, катался по полу и жевал сигареты, рвал листы и грозился сбежать. Ему мерещилось, что он снова заперт в лаборатории, а вокруг него врачи с иглами. Ульфу и Габриелю пришлось приложить все усилия, чтобы никто этого не заметил и не попытался вмешаться, ибо они сделали бы только хуже. В их глазах Беркут слегка не в себе, но они не могли представить, насколько всё плохо. Ему становилось хуже с каждым днём. Однажды он мог выжить из ума, и никакие лекарства не смогли бы остановить безумие.

Габриель забрал всё оружие из комнаты и спрятал у себя. После большой дозы снотворного Беркута удалось положить спать. Той ночью было шумно - ветки били в окно, вороны каркали громче обычного, ветер завывал, как стая волков. Габриель долго гадал, чем могла быть вызвана вспышка, но пришёл к тому, что никакая погода не контролирует поведение. Всё дело в видениях Беркута. Тени, с которыми он дружит, нашёптывают ему грязные гадости, и он не способен в них не верить, потому что видит совсем другое. Он слишком болен, чтобы трезво рассуждать.

Ульф оставил его комнату плотно закрытой от глаз. Сон должен был быть долгим, значит, вполне реально обойтись без него. Собрав самое необходимое, он вышел за дверь и тут же зажмурился от солнца. Оно оказалось настолько ослепительным, что южное напоминало больше льдинку, но по теплу Ульф уже не скучал. Ему нравился холод, темнота и тишина, которыми был окутан север от начала и до самого конца. Ему нравился густой лес, в котором было полно неизведанного. Ульф направился туда с решительностью, уверенный, что сейчас от него зависит судьба каждого.

Незнакомец, поджидающий в лесу, явился не из воздуха. У него была физическая форма, как у любого живого существа, мозг, сердце, набор характеристик и цель, но только какая - положительная или отрицательная. Он мог быть наёмным убийцей, явившимся по душу Беркута, который натворил дел во имя свободы, а мог быть заблудшим бедняком, чей рацион состоял из согретой в котле воды и банок с фасолью. Ульф не питал слабости к несчастным людям. Ему казалось, что так должно быть. Что кто-то останется ни с чем, а кто-то добьётся всего и поделится куском с нищими, но кем бы ни оказался чужак из леса, с ним нужно разобраться быстро.

Шаг за шагом Ульф приблизился к своей цели. Палатка стояла нетронутой, как и потухший костёр. Ничего не изменилось. Незнакомец не вернулся в свой самодельный лагерь. Если у него были вещи, то он забрал большинство с собой, оставив одну форму, но человек, вероятно, одетый в одежду не для северной погоды, вряд ли мог уйти далеко и остаться незамеченным. Он бы попросту умер от переохлаждения. Больше четырёх часов на улице без куртки провести было невозможно, смертельно опасно. Ульф двинулся дальше, до самого конца леса. Пусть из окна дома он и выглядел широким и не имеющим границ, то в реальности площадь его была не больше шести гектаров. Ульф обошёл каждый угол вдоль и поперёк, изучая местность на предмет сомнительного происхождения. Их окружали одни тайны и загадки, не имеющие решения. Это были не простые примеры из учебника по физике, а задачи, достойные профессоров высших учебных учреждений. Увы, но никто из восьмерых молодых людей не обладал настолько безупречным складом ума.

Наступила гнетущая тишина. Приложив руку к стволу, Ульф дошёл до моста, который делил лес на две части и который давно прогнил, чтобы по нему ходили люди. Река замёрзла. Прислушавшись, он пытался уловить шёпот веток или шуршание снега под лапами лисицы, но слышал только странный колокольный звон. Что-то мелодичное пробивалось сквозь тишину. Ульф вынул пистолет из-за ремня и снял с предохранителя. Звон раздавался на противоположной стороне и становился громче. Он бежал. Ульф сжал руку и напрягся.

Мужчина показался из-за деревьев, весь в царапинах и с завязанными руками. Он упал лицом в сугроб, потеряв равновесие, и стал выть, подобно побитой псине. Волосы у него были грязными, жирными, а единственная кофта разорвана в нескольких местах. Ульф поднял пистолет к груди.

- Помогите, - взмолил незнакомец. - Прошу вас. Пожалуйста!

- Откуда ты?

- Церковь. Я бежал от Кастинского. Я...пожалуйста.

- Что случилось?

- Я попал туда случайно. Меня зовут Александр, я родился в общине на востоке отсюда. К нам пришли головорезы и сказали, что хотят помочь, а потом повели всю мою семью. Накормили, напоили, а на утро четверых наших повесили. Моя сестра, - он плакал и пытался встать на ноги, - она там тоже. Они...они убили её! Задушили на глазах у всех.

- Иди сюда.

- Что?

- Ты должен перейти мост.

- Но там, - с ужасом он взглянул вниз, - вода. Лёд слишком тонкий, а мост хлипкий.

- Бери, что дают и всегда благодари. Либо умрёшь, либо спасёшься. Выбирай.

Мужчина затрясся, но быстро решился на отчаянный шаг и шагнул на мост. К его великой удаче старые прогнившие деревяшки не обвалились под ногами, и названный Александр стоял лицом к лицу с Ульфом, который спрятал пистолет, но не убрал далеко. У чужака была разбита губа и повреждена скула. У него синели кисти рук, плотно перевязанные верёвкой. Стоя на краю безопасносной зоны, он поведал историю.

Александр рос в любящей семье в общине, где каждый друг другу знаком и не чужд. Мальчик был сильным, крепким, а позже вырос в высокого мужчину лет двадцати четырёх. Но беда появилась из ниоткуда. Двое в мантиях принесли с собой смуту и потребовали от горожан пойти с ними. О церкви никто раньше не слышал, как и о Кастинском, но выбора людям не оставили. Они слишком быстро согласились с тем, что церковь - это святая святых, и теперь они ещё в большей безопасности, в окружении других людей и различного кушанья. Ни у кого не возникло мысли сбежать или протестовать. А на утро четверо бывших членов общины весели с церковного моста с мешками на головах, и только тогда люди догадались, что всё не так чудесно, как им казалось, но было поздно. Александр остался единственным выжившим в кровавой расправе.

Развязав ему руки, Ульф отвёл в дом. На пороге уже поджидал Альбинос.

- Мне кажется, что ты не совсем понял, что сказал Жан, - парировал он брату. - У нас мало еды, а не так много, чтобы ты мог приводить ещё одного. Не знаю, что тебе могло быть не ясно.

- Он из церкви, - сказал Ульф, впуская чужака внутрь, - и он ранен. Я доложу Габриелю, а ты пока налей гостю чаю.

Альбинос скривил губы и прошипел настолько неприличные слова, что у брата заложило уши, но покорно повиновался. Ему не нравилась идея о новых соседях. Он привык к тем, кто был с ним рука об руку столько месяцев и кто сейчас сидел за стенкой, а тот, что смотрел на него распахнутыми глазами и тёр разбитую губу, был чужаком. Александр походил на кусок грязи, который принято смывать с ботинок, чтобы не позориться в приличном обществе. Он был хорош собой, насколько Альбинос знал о красоте, но дело было не во внешности, а в том, что от него разило сокрытием тайн и неизвестностью. Поставив кружку чая, самого горького, что он нашёл в шкафу, Альбинос убедился, что стоящий с самого рассвета Жан за плитой присмотрит за гостем, и направился к Беркуту.

Возможно, брат его недооценивал по достоинству, но между ними никогда не было лжи и обмана. Матушка бы не пережила такого. Альбинос видел то, о чём другие предпочитали даже не задумываться. Он мог не выходить из комнаты неделями, но оставаться в курсе всех дел в штабе. Его власть была сильно окружена рамками дозволенного, и тем не менее каждый знал, что Альбинос может многое, если не всё. Кто-то из солдат в штабе прозвал его "сыном хозяина юга" и "Беркутом-младшим". Он носил эти прозвища с гордостью, как генералы носят свои повязки на плечах.

Альбинос никогда не был слепым - знал, что с Беркутом что-то не так. Тени и голоса в голове - страшная вещь, от которой люди сходят с ума, и, на удивление многих, Беркут также был человеком. Простым смертным. Он мог умереть от пули, от болезни, от отравы и от собственной руки, но в нём всё же оставалась маленькая деталь, которая сделала его особенным. Беркут обладал бычьим здоровьем. Его физическая сила не отличалась от многих, но выносливость и умение думать поражали даже самых знающих. Беркут был хорош собой. Альбинос был благодарен ему за всё.

Войдя в его комнату, он слегка нервничал. По полу были разбросаны куски рваных бумаг и жеванные сигареты, из которых высыпался весь табак, но так всё ещё было темно. Но Беркут не спал. Смотрел в потолок расплывчатым взглядом и не хотел поднимать голову. В моменты осознания он понимал, что натворил. Он видел последствия своих действий и никак не мог понять, что это действительно делал он, а не тени из головы, которые даже сейчас сидели рядом и смеялись своим жутким смехом, от которого всё болело сильнее. Для МАЛУМ Беркут был монстром, как и для многих других, но, глядя в зеркало, он надеялся найти там настоящего себя, а не чудовище с клыками.

- Как ты?

Альбинос сел с ним рядом на постель и внимательно рассмотрел листы на полу. Среди них были целые, разрисованные куском угля.

- Я всё видел, - шепнул Беркут.

- Видел что?

В такие минуты он выглядел спокойнее обычного. Лекарство и таблетки продолжали действовать на мозг, но вместо слабости дарили умиротворение, которого так не хватало.

Беркут указал пальцем на рисунки. Альбинос поднял стопку с пола. Он видел себя рядом с женщиной и маленькой девочкой. Видел Грея в цветах, Габриеля в кабинете, Ульфа на лестнице, Жана на железнодорожной станции, Деррила у реки и Юстиса, смотрящего на город через окно.

- Что это?

- То, что я видел своими глазами, - шепнул Беркут. - Это начало.

- Я думаю, что тебе лучше поспать. Хочешь, я позову Габриеля?

- Я хочу, чтобы ты был осторожнее.

- Конечно, да. Я буду.

- Я успею сказать Габриелю то, что хочу?

- Почему ты думаешь, что не успеешь?

- Скоро я начну всё с чистого листа. И всё будет хорошо.

- Мы все начнём. Счастливая жизнь не за горами, - улыбнулся Альбинос, пытаясь скрыть свою растерянность. - Я пойду. Позови меня, если будет нужно.

С постели он встал едва способный идти. Мысли, как гром в небе, разразились и напугали его. Альбинос понимал, что Габриель слишком прав - с каждым днём будет только хуже. Сумасшествие не излечимо, но это всё ещё тот человек, который учил его держать пистолет и катал на плечах, это всё ещё он.

На кухне собрались все. Александр сидел запуганный и сжатый между руками Габриеля и тяжёлым взглядом Юстиса, и когда первый обрабатывал раны, то второй был готов воссоздать их вновь. Никому не хотелось иметь дело с чужаком, но Юстис был непривередлив, руки запачкать не боялся. Александр рассказывал им историю про церковь и про ужасы, которые творятся в стенах, словно никто из присутствующих об этом не знал. Они больше удивлялись страху в его глазах, который им стал практически неведом.

Странный он.

Закончив с Александром, Габриель оставил это дело на остальных. Пусть сами решают, что делать. Ему велено только лечить, а не вмешиваться в разговоры вышестоящих, потому что они все куда больше знают. Конечно же, по их скромному мнению. Никто не станет советоваться с врачом на тему "кому достанется последняя банка с тушёнкой". Убираясь подальше от безобразия, Габриель прячется в своём кабинете, надеясь, что хотя бы там не будут стоять над душой, но слишком рано радуется. Деррил уже его ждёт, и, судя по внешнему виду, у него не самые приятные новости. Какое гадство.

Каждый день они запирали дверь на замок и пытались выяснить причину, по которой вирус не мутировал до последней стадии за две недели. Прошло почти четыре. Деррил давно должен был превратиться в живого мертвеца и убить каждого, кто стоит на его пути, потому что заражённые вряд ли различают лица. Они хотят поедать плоть и выпивать кровь из тел, как вино из бокалов. Но Деррила не тянуло на насилие. Да, у него случались вспышки агрессии, когда он начинал ругаться с Альбиносом с пустого места и уходил на улицу, чтобы проветриться, но ему в голову никогда не приходила идея убить кого-то из них.

Активно менялся внешний вид. Лицо стало бледным, в меру худым, но костлявым. Краснота вокруг глаз стала почти чёрной, а рана разрослась от предплечья до груди. Температура его тела была стабильно тридцать девять градусов и никогда не понижалась.

- Как ты себя чувствуешь? - все симптомы и изменения, Габриель записывал в блокнот.

- У меня сейчас голова взорвётся, - признаётся Деррил, скрипя зубами. - Я слышу всё слишком громко.

- Громко? Что значит "слишком громко"?

- Звуки, на которые никто не обращает внимание, мне кажутся очень близкими. Словно они все во мне. Скрип, чих, скрежет, стук - оно происходит рядом со мной, хотя, на самом деле, это может быть за стенкой или метров на двадцать от меня.

Габриель сделал несколько заметок в блокноте.

- А запах?

- Яркий. Очень насыщенный. Иногда даже слишком, у меня начинает темнеть в глазах от количества.

Габриель сделал ещё одну заметку.

- Что ты пишешь?

- Вероятно, у тебя обостряется чутьё.

- Как у псины?

- Да, - кивнул Габриель, не церемонясь. - Никто ведь не знает об этом?

- Грей. Он нашёл меня на улице, когда я пошёл за светом и привёл обратно. Я напугал его.

- Ты показывал руку?

- Показывал.

- Да как ты можешь! Ставишь под угрозу свою собственную безопасность? Ты всё-таки гений, не иначе. Не жалуйся, если тебя пристрелят раньше, чем мы найдём лекарство.

- Не пристрелят, - улыбнулся Деррил. - Ты никому не рассказываешь не потому что боишься за мою жизнь. Тебе на меня плевать. Обидно, что ты лишился подопытного из лаборатории. Каким бы хорошим Юстис тебя не считал, МАЛУМ всё ещё в крови.

Спорить Габриель не стал. У него не было сил и времени, чтобы тратить их на бессмысленную ругань, вместо того чтобы приложить усилия и найти выход из положения. Но был ли он? У вируса не было названия, не было строгих рамок и границ, и он мутировал быстрее, чем учёные могли рождаться на свет. Лекарства не существовало. Можно было принимать болеутоляющие и жаропонижающие, но они не могли убить заражённые клетки.

Деррил перестал волноваться, как ему казалось, но стоило незнакомцу появиться в доме, то его накрыло куполом из колючей проволоки. От незнакомца пахло грязью, потом и ладаном. Про церковь он не врал. Александр оказался обычным несчастным человеком, коих по всей планете не сосчитать, если они до сих пор живы. В минуту могло умирать по одному, а то и по десять таких Александров. Деррилу не нравилось ощущать на себе его пристальный взгляд, который походил на оценку. Он знал о своём тоне кожи и о том, что от него в скором времени останется только вирусная оболочка, но напоминать об этом было не к чему. И всё же ему нравилось, когда Александр поджимал ноги к туловищу или вжимал голову к плечам, стоило ему подойти чуть ближе. Страх Александра пах чем-то сладким.

Чудовища питаются напуганными детьми, которые всерьёз верят, что подкроватный монстр утащит их за ногу в тёмное царство. Такие сказки ходили не одно поколение. Отец Деррила часто рассказывал о призраках, которые не смогли реинкарнироваться и попасть в новое тело. Призраки - это озлобленные люди, у которых нет ни тела, ни души. Они пустые. Деррил боялся стать таким же. Боялся, что умрёт и не сможет стать чем-то новым.

Вирус высасывал силы, туманил разум и внушал несуществующую боль. Приходилось зажимать рот рукой, чтобы никого не разбудить, или выходить на улицу в одних сапогах, потому что Деррилу казалось, что он горит. Буквально. Он чувствовал запах жареной плоти и видел ожоги на теле, но Габриель уверял, что это всё не по-настоящему. Только кажется.

- Деррил?

Голос. Знакомый, бархатный и мягкий. Громкий, что в ушах звенит. После того утра в лесу, ему было страшно смотреть на Грея.

- Идём. Я тебе кое-что покажу.

Отворачиваться в сотый раз не получается. Он мирно следовал в его комнату, пока Юстис кружил вокруг Александра, как сокол над падалью. Глядишь, вот-вот поглотит.

Грей манил Деррила рукой. В его спальне всегда тихо и спокойно, светило мутное солнце и падал снег. Там всегда чисто и бело, и сам Грей стоял во всём белом. Зазывал, а после закрыл дверь и полез в картонную коробку. У Деррила впервые получилось вздохнуть полной грудью, словно с него сняли все тяжёлые цепи, и он больше не на привязи.

Свежо. Пусто. Просторно и хорошо.

Грей достал пыльную кассету и вставил в магнитофон, который Альбинос притащил с чердака, когда пытался там найти лишнюю пару болтов. Никаких деталей там не оказалось, но зато куча ненужного мусора, вроде торшера, свадебного платья, кресла-качалки и чёрно-белого телевизора. Магнитофон Грей видел впервые в жизни. Много кнопочек, разъёмы и провода его смутили, но, набравшись сил, он поладил с машиной. Найденная кассета ему приглянулась. Он вставил её внутрь и нажал на проигрыватель. Заиграла музыка. В ней не было слов. Деррил вслушался и узнал скрипку - его сосед частенько играл по праздникам на такой. В метро всегда была музыка, были голоса и истории, в которых горожане могли забыться.

- Красиво, правда? - спросил Грей.

- Очень, - ответил Деррил, имея ввиду не только кассету.

Грей сделал широкий, но медленный шаг к нему и опустил глаза в пол. Он легко терялся и смущался, даже когда в этом не было острой необходимости. Краснели белые щёки, тряслись плечи и губы, метались чёрным глаза. И руки у него были ледяные, как тысячи айсбергов, утонувших в океане. А Деррил был рядом в тот самый момент, когда это стало так необходимо, хотя сам и не понял, как попался на крючок. Обманулся. Не смог перетерпеть. Просто не хотел, чтобы оно заканчивалось так.

Он вложил руку Грея в свою и сжал. Кончики пальцев стало приятно покалывать, а слух и зрение обострились в сотню, если не тысячу раз. Он ощущал запах Грея - смесь стирального порошка и медикаментов - и казалось, что так пахнет абсолютно всё в комнате. Постель, шторы, пол, стены, он сам. Деррил едва заметно дёрнулся, приподнявшись, чтобы коснуться чернильного кудрявого локона волос, и в глазах засияли яркие огни. Грей стал дышать куда громче, а может, так только казалось, но Деррила это не отпугнуло. Наоборот, он стал охотнее следить за каждым изменением, приложив свою руку ему на грудь, где колотилось сердце быстрее девяноста ударов в минуту. Температура в теле внезапно подскочила, как и чувство нарастающей тревоги. Оно било по голове, как молот в наковальне. Деррил не осознавал, что с ним происходит, но знал, что очень боится сделать что-то не так. Напугать, обидеть, недорассказать, оттолкнуть - всё то, что он делал раньше.

А Грей понимал это без слов. Ему хватало того, что он видел в лесу, и то каким напуганным представал перед ним самый отважный человек.

Деррил обернулся. Дверь была закрыта плотно, и вряд ли у кого возникнет желание так ворваться без стука, но он слышал скрип, который не принадлежал ни одному из них. Ни Юстису, Ни Габриелю, ни кому либо ещё. Ему доносилось чуждое и тёмное, как проход в пещеру или колодец посреди поля.

- Хэй, - шепнул Грей, оказавшись на неприлично близком расстоянии. Он бы мог коснуться губами щеки Деррила вновь, если бы того захотел. И он хотел. - Что такое?

- Эти звуки, - скулил юноша, понимая насколько ничтожно звучат его объяснения. - Они сбивают меня.

- Какие звуки?

- Шум. Отовсюду. Я знаю, что происходит за стеной, где пробегает крыса и где хрустит сраная ветка. Я чувствую запах бульона с улицы, даже когда дверь на кухню закрыта. И мои глаза. Они словно стали лучше.

- Лучше?

- Я вижу то, чего не видел раньше без очков.

- Это ведь хорошо, правда?

- Но не такой ценой.

Грей лишь кивает головой, не зная, что сказать. Это больно, как физически, так и морально смотреть изо дня в день, как человеку становится хуже, и не иметь возможности помочь. Надежда есть только на чудо. Грей молился, стоя на коленях перед кроватью, и просил у Спасителя не за себя, а за других.

- Потанцуй со мной, - внезапно слетает с его губ и Деррил, ждавший этого так долго, подхватывает.

Музыка играет не слишком громко, но в коридоре их не слышно. Все слишком увлечены собой, пока двое увлекаются друг другом и оказываются по ту сторону вселенной, где нет никого. Смычок плавно ведёт по скрипке, точно как рука Грея по плечу Деррила, и замедляется. Никто из них не умеет танцевать. В метро были только пьяные развязные дёрганья под стуки бочек, которые походили на конвульсии, а в стенах церкви музыкой считали только пение хора, но это не мешало пытаться переставлять ноги в такт. Со временем им даже стало нравиться. Грей стал вести увереннее и резче, не боясь упасть или запутаться. Он сжимал Деррила в руках так сильно, насколько мог себе позволить, а Деррил, видя в его глазах, как сильно ему нужно чьё-то присутствие, поддавался.

Прошло около полугода с их первой неловкой встречи в стенах церковного лазарета. Порой приходилось прокручивать сцены и смотреть на них под другим углом, чтобы понять значение. Пачка ворованных сигарет и зажигалка всё ещё лежали в кармане куртки. От них не веяло ни табаком, ни дымом, ни спиртом, от всего этого почему-то веяло воспоминаниями о прошедших днях. Деррил вспоминал их вечер на смотровой вышке. Холодно и одиноко, Грей смотрел испуганными большими глазами, в которых таилась боль на людей и ему нельзя было помочь. Никому из них нельзя.

Но оно не стоило пролитых слёз и надрывистых криков. Грей заслуживал самого лучшего и самого чистого к себе отношения, которое показывали когда-то в кино и старых пыльных книгах, которые теперь используют подножкой под стол. Деррилу не хотелось сбежать, ему хотелось с ним остаться, если это возможно. Даже если завтра он умрёт и станет тварью, подобной тем, что бродят по улице, то пусть только Грей этого не видит. Пусть ему закроют уши и глаза.

- Дурной, - шепнул ласково Деррил.

Говорить, что Грей хорош собой как дева - это пошлость; при всей своей стройности и изящности он оставался юношей, но он был особенным в глазах Деррила, ведь ни одна девушка метро не могла с ним сравниться. В Дерриле горел огонь, раздувался пожар. Он впервые желал заботы и хотел отдавать себя целиком.

Странная мысль возникла немного погодя. Деррилу захотелось его поцеловать. Проверить, насколько холодная у него кожа, и получится ли её обогреть, но он не знал ничего о вирусе и о том, кому его можно передать. Он дотянулся до щеки, облизнул пересохшие губы и оставил едва заметный мокрый след после себя. Грей замер и улыбнулся, погладив его по примятым волосам на затылке. Любой поцелуй - это акт, выражающий привязанность и свои намерения, и Деррил бы ни за что в жизни не стал дарить его кому попало. Грея же целовали один раз в жизни в тринадцать лет без его согласия. Здесь всё было иначе, потому что юноша перед ним более чуткий и, порой, резкий, но заботливый.

В скованных движениях рук и по смятению на лице Деррил прочёл умоляющее "останься со мной".

И он остался.