X

В десять лет добрые приёмные родители, которые заменили родных, подарили Габриелю мяч. Маленький, зелёный, с парусным корабликом на боку. Помимо каждодневных занятий в школе у мальчика появилась первая и единственная игрушка за последние два года. Родители были уверены, что досуг ребёнка должен быть направлен на получение знаний. Будущий врач обязан знать, где и как ему проводить время с пользой. Габриель полюбил мяч всем сердцем. Он бегал с ним по коридорам, откуда его постоянно гоняли, потому что общественные места не для игр. Уяснив это, Габриель искал себе всё новые площади для покорения со своим мячом.

В МАЛУМ котельни располагались в подвале - большом и тёмном. Играть там было запрещено. Двери запирались на ключ-карту, и Габриель знал, где она лежит. У отца в столе всегда было три - его, его жены и запасная. Ночью Габриель достал ключ и спустился в подвал по крутой железной лестнице. Горячие трубы, большие бойлеры и стуки клапанов не мешали ему месяц приходить туда каждый день и гонять мяч, пока родители не стали замечать пропажи. Лишив мальчика сладкого, они провели подробную беседу о безрассудных поступках и к чему они приводят.

Габриель не хотел никого расстраивать.

Детская шалость помогла ему побороть страх темноты и тараканов, что заползали в щели семьями, полчищами. Темница напоминала отдалённо комнату, в которой он жил раньше - она была такой же маленькой, но очень свободной. Теперь же на её месте могли быть только бетонные развалины, покрытые снегом.

Габриель не знал, сколько времени прошло с их разговора с Юстисом. Сутки, а то и двое. Желудок неприятно сдавливало, и ему казалось, что его не навещали уже неделю. В полной темноте сложно было разобрать, стоял ли кто-то в коридоре, но, просыпаясь ото сна с пересохшим горлом, Габриелю казалось, что из-за угла выглядывает фигура. Темницу имел право посещать только один человек и он знал, кто это мог быть.

Шаги его легки, сам он смешивался с темнотой. Габриель сидел на краю кровати и смотрел, как металлическая тарелка проходит под решёткой. Он смотрел и ждал, пока Беркут уйдёт, но в его планы это не входило. Габриель задавался множеством вопросов, которые являлись к нему во сне и мешали отдыхать. Юг дурно влиял. Его гнетущая атмосфера, вечерние попойки и драки, которые ускользали от порицания. Габриель хотел знать почему так, но Беркут ответил ему уже давно.

- Я тебя ненавижу, - в горле скрипело. Воду в темницу приносили редко, сухость неприятно раздирала гортань. - Ты и так это знаешь. Что может быть более унизительно, чем это? Ты сам себя возненавидишь, когда поймёшь, что натворил.

- Я спас тебя.

От его слов хотелось плакать, и не потому, что Габриель в отчаяние, а потому, что всё это уже слышал. Другой Беркут, близкий немой товарищ, говорил ему это. Воспоминания накладывались друг на друга. Беркут никогда не был честным. Может, он таким родился или детские обиды сделали его тем, с кем ныне все имели дело. Это было совсем не важно. Габриель не мог найти ему оправдание.

- Ты знаешь почему ещё не умер.

- Я знаю только то, что это главная причина, почему тебе стоило меня застрелить.

- Я не могу тебя убить.

- Ты уже это сделал.

Габриель взял тарелку с пола и сел на кровать. Южная кухня не баловала разнообразием, но картошка росла у них быстрее обычной. МАЛУМ постарался в своих экспериментах с почвой. Габриель доедал в полной тишине и когда вилка коснулась оголенного дна, он поставил тарелку обратно к решётке и отвернулся к стене. В темноте клонило в сон. Сбив верный для организма режим, Габриель только спал.

В штабе наступал рабочий день - загорался свет, включались автоматические поливы на огороде, солдат снаряжали в поход. Охрана волокла заключенных в душ, а после выгоняла в коридор и разводила в разные стороны. Солнце только коснулось земли. Послышалось копошение в амбарах. На этот раз Деррилу выдали форму солдата, и он был недоволен. Грубо, чуть ли не за волосы, его бросили в комнату без окон, со скудным интерьером: столом, покрытым скатертью, и деревянными фигурами людей в полный рост. Замок на двери закрыли. На потолке горели лампы. Некоторые фигуры были покрыты сквозными отверстиями.

Деррил присел у стены и взялся за голову. Про снайпера Беркут не пошутил. Ситуация выглядела комично до жути. Сонный, разозлённый и голодный, он хотел только, чтобы в штабе нашли другого ученика. Не станет же Беркут всерьёз брать его в ряды солдат. В метро все считали, что сын Сяо Ли без очков не проживёт и полноценного дня. С самого детства мать с отцом были вынуждены смириться с тем, что Деррил никогда не станет пешим, и дома, в безопасности, ему лучше. Они не могли рисковать единственным ребёнком, будучи убеждёнными, что мальчик родился слабым и останется таким навсегда. Конечно же, это было не так. Зрение его единственное слабое место. Сяо Ли любил жену всем сердцем, как и она мужа, но по решению судьбы вторая беременность окончилась выкидышем. Сяо Ли не мог подвергать опасности жизнь любимой, потому ограничился одним ребенком.

Дверь открылась беззвучно. Минуты две туда никто не заходил. Деррил прикрыл веки в ожидании, предвкушая как ненавистный день поскорее закончится.

- Они могли бы мне мертвеца послать. От того больше толку.

Конечно, какое обучение без учителя. Деррил представил себе второго Хорхе - такого же противного - а не того, от кого били колокола в голове. Открыв глаза, он дёрнулся от испуга.

- Ты такой неженка.

Молодой юноша был таким, каких полно, невысокий и стройный, но его внешность была за гранью понимания. Глаза - стекло, волосы цвета мрамора, кожа же загорелая. Деррил протёр лицо. Юноша стоял на месте. Невероятный, неземной - таким он был. На севере легко бы слился с местностью и исчез.

Испуг перетёк в интерес. Деррил не мог смотреть ни на что другое.

- Совесть имей, - шикнул незнакомец.

- Ты что такое?

- У-у-у, какой хам. Сам ты "что". У меня имя есть.

Юноша протянул Деррилу руку и поднял того на ноги.

- Прости, я не хотел тебя обидеть. Я ошарашен немного.

- Как будто ты первый, - усмехнулся он. - Я Альбинос, твой наставник по стрельбе.

- Ты? Да тебе же лет двадцать.

- Двадцать один, - с укором поправил юноша, улыбнувшись. - Меня учили стрелять с тринадцати лет. Ты правда думаешь, что кто-то вроде тебя может быть лучше? Пока ты на моей территории, я посоветую быть поласковее. На твоём месте я бы прислушался.

- Как хорошо, что ты не на моём месте.

Альбинос вдарил кулаком по плечу Деррила.

- Мы подружимся.

Дверь в зал снова закрылась и на этот раз надолго. На столе под скатертью лежало оружие от карманных до револьверов. Некоторые пистолеты не подходили ни под одну известную категорию, словно были придуманы недавно. Альбинос разобрал каждое оружие и долго, мучительно объяснял, как собрать обратно. У Деррила получилось повторить за ним с четвёртого раза. Ему не было интересно, пока мысль неугомонно не проскочила в сознание. Штаб - сплошная опасность, солдаты не считают пленных за людей. Умение стрелять - именно то, что больше всего необходимо для того, чтобы покинуть крепость. Деррил не мог понять лишь одного - зачем Беркуту давать возможность и подставлять себя. Это слишком неразумно. Они оставались врагами, живя на одной земле, а обученные солдаты могли восстать против власти. Какая нелепица.

Альбинос внимательно смотрел за тем, чтобы подопечный не отлынивал от работы. Несмотря на эффектную миловидную внешность, характер у него был строгий и придирчивый. Общий язык они нашли быстро. Оружие было страстью и верным товарищем для Альбиноса, но просто держать его в руках было недостаточно. Он коллекционировал различные модели. Первый свой пистолет Альбинос хранил под кроватью, в самодельном сундуке.

На втором этапе занятий Деррилу дали "вальтер" и сказали "стреляй". Деревянные фигуры на другом конце зала расплывались. У них не было границ, привычных здоровому глазу, и он стрелял наугад. Альбинос держал ему руку в верном положении, стоя за спиной. Дыхание касалось мочки уха, и Деррил хотел отпихнуть юношу от себя, но не стал, побоялся. Оставшуюся часть практики Альбинос недовольно ворчал, как старец, разгуливая от стены к стене. Он был поражён тем, насколько всё плохо. Любые речи про слабое зрение для него были отмазками, которые даже не рассматривались как аргумент.

Штаб принял новую рабочую силу без торжества, закинув их в условия, которые вытерпит не каждый. Возможно, всё это проверка на готовность положить голову под гильотину Беркута, а может, как скоро они сами сведут себя на тот свет. Каждому приходилось терпеть испытания в одиночку. Лазарет в штабе был на удивление хорошо оборудован - от множества навороченной техники Грей растерялся. Не объясняя сути, его бросили как бродяжку. Оказавшись посреди незнакомых мест, в первую очередь он хорошо осмотрелся. В лазарете не было врачей, но было порядка двадцати коек, прикрытых ширмами. В полной тишине различалась только ругань за стеной.

Лазарет церкви и близко не был похож на штабский, но в нём словно существовала неведомая сила, заставляющая ночные кошмары и дурные намерения растворяться. После ухода матери Грей остался один, без единой защиты. Чужие родители не думали заботиться о мальчике как о своём. Для местных он оставался сыном ветренной и распутной предательницы, которая осквернила веру в Спасителя. Для Кастинского Грей оставался несчастным ребёнком, которому суждено искупить вину родительницы. Кастинский обещал его очистить. Хотел сделать из него послушного, вежливого и умеющего подчиняться жителя своих владений. Грей помнил и будет помнить до конца своих дней, как Кастинский смотрел вслед, когда думал, что никто не видит.

Ругань за стенами стала значительно ближе. Пара солдат толкнули дверь, внесли молодого парня без сознания и положили на койку.

- Здесь человеку помощь нужна, - сказал один.

- Что ты встал? Ты врач или кто? - присоединился второй.

Грей быстро собрался. Настоящих лекарей не было поблизости, секунды были на счету. Незнакомцу могло стать хуже. Глаза его были закрыты, но глазные яблоки дёргались под веками; тело горело, как уголь в костре. Взяв попавшуюся под руку миску, Грей набрал воды и смочил тряпку. Он провёл несколько лет под руководством Евы, которая на ощупь находила медикаменты и с одного взгляда определяла, что с человеком. Грей хотел уметь так же. Пока пациент не шевелился, он провёл мокрым краем тряпки по лбу больного. Солдаты внимательно следили за тем, чтобы с их сослуживцем ничего не случилось. Новички вызывали недоверие у всех.

- Что с ним случилось? - поинтересовался Грей.

- Свалился на посту, - бесстрастно ответил первый солдат. - Откуда ты?

- Из церкви. Место отсюда далекое.

- Так ты очередной чудик, - прыснул от смеха он. - Прекрасно.

Грей не обратил внимания на колкость. Сосредоточенность на пациенте была важнее.

- Вы знаете что-то о церкви?

Лица у солдат хмурятся. Всё встаёт на свои места, только когда Грей начал понимать, кого на самом деле боялся Кастинский. "Сюда приходят разные люди, и с некоторыми из них дел лучше не иметь."

- Мы общались с представителями этой секты. По ним было видно, что Господь не дал мозгов своим подопечным. Психованные вы все, злые зубоскалы. От церковных жителей полно проблем и никакой выгоды.

- Но вы даже не были внутри. Там люди - старики, дети - и они неповинны. Почему их жизни ничего для вас не стоят?

- У Кастинского был свой Спаситель. К нему обращайся.

- Как же вы не понимаете, - возразил Грей. - Кастинский убийца и деспот. В ваших силах было столько. Вы могли спасти десятки людей! Чем после такого вы лучше других?

- Это не наши проблемы.

- И после такого смеетесь зваться героями. Да вы просто трусы. Вы оставили людей гибнуть, пока сами сидите в безопасности. Неужели не возникает ни капли совести? Голос разума не будит по ночам? - Грей посмотрел в пустые глаза напротив и рассмеялся. - Конечно. Вы презираете рабов Кастинского, пока сами служите маргиналу. Куда мне до вас.

Свет в лазарете замерцал. Внезапный страх за сказанное окутал Грея пеленой, когда сжатый кулак одного из солдат соприкоснулся с его щекой. Он отступился, отлетев почти на метр, но вовремя схватился за одну из кушеток. Удар вызвал звёздочки перед глазами. Боль, напоминающая ожог, растеклась по лицу. Грей боялся, что за первым ударом последует ещё и ещё, ведь к рукоприкладству ему было не привыкать - Кастинский наказывал всегда физически за любую провинность - но когда ничего не случилось, он коснулся уголка губ, и на кончиках пальцев остались едва заметные пятна крови.

- Я всегда знал, что отбросы с Севера не умеют быть благодарными.

Солдаты ушли, громко хлопнув дверью на прощание. У обоих за поясом висело оружие, и Грей радовался, что у них не возникло желания им воспользоваться. Оскорбление чести Беркута, как и всего состава штаба, было недопустимо. Встав с пола, Грей метнулся к тряпке, прикладывая её к лицу. Завтра там будет уродливый синяк. На, от природы бледной коже, он засияет напоминанием для каждого, кто откроет рот.

Беркут воспитывал своих людей с одной единственной мыслью - они одна семья. МАЛУМ лишил их матерей и отцов. Каждый каждому в штабе брат или сестра, а те, кто пытается навредить семье, - враг. Беркута уважали и, порой, боялись за его ум. Солдаты выполняли безоговорочно всё, что он скажет, и ни у кого не возникало сомнений. Беркут всегда прав. Беркут знает лучше.

Хорхе служил штабу в первые дни, дослужившись до "правой руки". Отныне ему одному была ведома информация о планах лидера. Понятие "врагов" укоренилось в его сознании настолько глубоко, что нельзя вырвать с корнем. Новички - враги. То, что Габриель сидел в темнице, Хорхе радовало, но остальные свободно перемещались по штабу, засыпая в кроватях, а не на холодном полу в объятиях помойных крыс. "Да", думал Хорхе, "хочется заставить их страдать". В особенности Деррила, но сначала лишить его языка, а потом заставить смотреть, как от боли дёргаются дружки и молят о пощаде, и никто из них не может помочь другому.

А потом перейти на Юстиса. Плюнуть в душу, показав, что он слабее, чем кажется и мучать, но не убивать. Хорхе ненавидел самоуверенность, что была в новичке.

Беркут отдал очередной приказ - привести Юстиса к нему в кабинет, к обеду ближе. В душе Хорхе надеялся, что северянин отправится в темницу, за Габриелем вслед, но когда Беркут принял гостя, то вся надежда улетучилась.

В уже привычной темноте Юстис двигался как на свету. Тишина и холод сопровождали его до стола. Беркут, откинувшись на стул, сидел с мерцающей подожжённой сигаретой. Мелкие струи дыма походили на ядовитых змей. На столе лежали бумаги, связанные тонкой нитью, и свисала с них бирка. Перед Беркутом стояла миска с супом и хлеб на краю. С едой в штабе было не густо, но по сравнению с метро, то питались они сытно и плотно. Хлеб, мясо по выходным, овощи, крупы - всё это лежало в подсобке на кухне. Привередливых не было. Либо то, что дают, либо голодная смерть, и никто, в здравом уме, не выбирал второе.

Больше, чем еды, было только водки, которую солдаты охотно прятали от глаз в ящиках из-под белья. Распитие было запрещено. Каждый боялся себя выдать, кроме Хорхе, который, словно, был уверен, что с ним ничего не будет. Беркут знал - конечно же, он знал всё - но мер не принимал.

Он ткнул пальцем в сторону стула, и Юстис, подобно хорошо надерсированой собаке, сел. Подчинять и уговаривать - это две стороны одной монеты; Беркут использовал одну из них. Отодвинув пустую тарелку, где лежали недоеденные крошки хлеба, он положил руку на бумагу, и та зашуршала.

- Я хочу знать всё о метро, - сказал Беркут. - Ты хочешь знать о МАЛУМ. У меня есть цель, у тебя - ресурсы.

Юстиса смутило его изречение, ведь никаких ресурсов он не имел, а сумка с единственным оружием лежала у солдат.

- В этих бумагах доказательство виновности МАЛУМ во всём произошедшем, - он поддел пальцем нитку и распустил узел. - Взгляни.

Юстис выждал двадцать секунд, чтобы удостовериться, что это не ловушка и никто не выскочит из-за угла с остриём. Бумаги были старыми, местами выцветшими от солнечных лучей, но чернила сохранили читабельный вид.

- Что именно ты хочешь знать о метро? - поинтересовался Юстис, придвинув бумаги к себе. - Ты был там. Мог расспросить, а не убивать каждого.

- Они мертвы? - спокойно спросил Беркут, вводя этим в заблуждение.

- Ты убил их.

- Я не убиваю невинных. Чем ты слушал?

Юстис не верил ни единому слову, но послушно кивал.

- Как насчёт "три - сорок семь"? В чём их вина?

- Их руки по локоть в крови других. Я не мог рисковать собой. Ты бы тоже не стал.

- Они выполняли приказ сверху. Виноваты ли рабы системы?

- Желание убивать не принадлежало МАЛУМ. Они просто любили это.

Не сходится. Истории Габриеля и Беркута постоянно противоречили друг другу, словно они жили не в одной вселенной, а в двух, и она менялась по желанию. Местами было сложно представить их под одной крышей. Всё путалось. Габриель считал МАЛУМ благодетелем, а "три - сорок семь" жертвами кровавой расправы. Беркут видел в МАЛУМ угрозу, "три - сорок семь" - безвольные подданные, умершие за идею абсолютного геноцида всех, чьи стремления не идут за корпорацией.

Юстис взялся за верхний лист из стопки. На нём жирным шрифтом, красным маркером было написано "СЕКРЕТНО". Надорвав аккуратно край, он достал содержимое и разложил по столу. Юстис никогда не видел ничего подобного. На бумагах были данные о людях, чьи фото крепились в углу в чёрно-белом цвете. Информация казалась местами неполной, будто кто-то желал стереть себя из базы. С фотографий глядели молодые незнакомцы со скромными улыбками. В них горел огонь, они бежали вперёд без оглядки, но Юстис, прочитав имена, знал, что их ждёт.

Фьерд, Райя, Лев, Джек - участники "три - сорок семь" - и Габриель с Беркутом. Два последних листа вызывали особый интерес. На фото Габриель был моложе своих лет, в выглаженной рубашке и с ярой решительностью. Теперь он выглядел иначе.

"Участник 000845 Габриель

Род деятельности: врач

Рост около метра восьмидесяти, карие глаза, тёмно-русые волосы, патологий не имеет. Группа (зачёркнуто). К экспедиции годен."

В прилагающейся биографии его описывали как сосредоточенного и уравновешенного, выросшего в приличной семье, не курящего, не пьющего. Габриель являлся лучшим кандидатом.

С Беркутом было иначе - большинство информации значилось пробелами, а имя было стёрто с листа остриём. Возможно, им самим.

"Участник 000794 (стёрто)

Род деятельности: инженер-конструктор

Рост около метра восьмидесяти, глаза карие, брюнет, склонен к галлюцинациям, приобретённая немота.

Состоит в кровном родстве с объектом ЖО-115. Аллергии не имеет. К болезням не склонен. На учёте не состоит (снят). Повышенной эмоциональности не наблюдается. Группа (зачеркнуто). К экспедиции годен."

Фотографии не прилагалось. Беркут тщательно скрывал свою личность.

- Что значит "учёт"? - спросил Юстис, найдя такую же строку в деле Райи и Джека.

- Те, кто подвергались экспериментам, всегда находились под особым присмотром. С возрастом с него снимали тех, кто больше не мог служить мясом для испытаний. Одних отправляли на работы, других разбирали на органы. Не все оставались в адекватном состояние к завершению.

- Значит, тебе повезло.

- Моя мать постаралась. Я сохранил рассудок только с её помощью.

- Почему о родителях Габриеля нет ни слова? О его настоящих родителях.

- Если ребёнок рос с биологическими родителями, которые подвергались опытам, то ребёнок отправлялся в лабораторию. Если ему везло чуть больше, то бездетные врачи забирали его к себе. О такой мелочи нет необходимости упоминать. Габриель никогда не задумывался о происхождение. Трезво думать вовсе не его сильная сторона.

- Почему ты сам ему не рассказал? Сейчас всё могло бы быть иначе.

- Я рассказал, - поведал Беркут и в словах его что-то промелькнуло. - Он мне не поверил. Было слишком поздно.

Юстис взял второй конверт из стопки и также вытряхнул. Фотографии разлетелись, как листья с деревьев, падая на пол. В метро фото не было, потому что о них писали только в книгах. Слишком затратное удовольствие. Люди рисовали - у них это получалось лучше - и дарили друг другу.

На изображениях запечатлелись банки, пузырьки, палаты с белыми стенами, техника как в штабе лазарета. Мужчины и женщины в халатах приковывали кого-то к постели кожаными ремнями, пока другие стояли со скальпелями и ножницами. В банке, на полке, плавал мозг. В руке в белой перчатке лежало сердце. Юстис словно увидел, как оно бьётся. Дети в бинтах. Простыни в жидкостях. Женщина со шприцем. Люди в белом - в белых шапках, в халатах и очках. Игрушки валялись на полу с трещинами.

Фотографии выпали из рук, словно кто-то их вырвал силой. Юстису показалось, что в горле застрял инородный предмет, который мешал ему дышать. Дотронувшись до шеи, он пытался освободиться. Ужасы с картинки могли стать явью. Они могли. Все те люди были настоящими, и с ними делали разные вещи. Каждый пеший видел десятки смертей - Юстис не боялся умереть, но он боялся потерять близких.

Ян мог найти МАЛУМ. Ян мог дойти до корпорации. Ян мог лежать прикованным к постели, пока его режут.

- Вы видели заражённых?

Беркут не смутился от перемены настроения в своём собеседнике. Он был рад, что Юстис тронут. Сам же Юстис пытался сосредоточится на воспоминание о заражённых. Гниль стояла как живая, но представить, что когда-то, разлагающееся мясо было человеком, сложно. Невозможно. Больные твари уже никогда не станут чем-то другим.

- Кто их создал?

- У вируса нет хозяина, он сам принимает решения. МАЛУМ пытались его изучать, но больные быстро мутировали. Это настоящее биооружие, способное за один раз заразить сотню, если не больше.

- Его создал апокалипсис?

- Может да, а может и нет. Правда только одна - он неизлечим. Поражает мозг, ткани, органы и остаётся внутри.

- Что делать с больными? Изолировать?

Беркут ответил бесстрастно.

- Убить.

Для Юстиса заражённые представляли опасность, но он не мог представить всех масштабов. В горах или в снегах, без шанса на выживание, общины гибли от вируса, чаще, чем от волков и голода. Обезумевших тварей было больше сотни. Каждый час они заражали до пяти человек. На то, чтобы вирус проник в ДНК, уходило меньше недели. Мутацию остановить нельзя.

- Последний вопрос, - обещал Юстис. - Почему ты прячешь лицо?

За стеной загудела смотрительная вышка - пересменка. Рабочий день для большинства солдат был около восьми часов, а после они отправлялись к себе, развлекаясь перебиранием спичек в коробке. Тот, у кого найдётся спичка с отломанным концом, должен был выйти в дозор ближайший дозор за другого. В игру играл каждый.

Беркут напрягся, он поджимал губы и постукивал пальцем по столу. Черная мантия скрывала всё, кроме кистей, потому Юстис мог лишь догадываться, какое сейчас у него выражение лица и есть ли пистолет - может так, а может, Беркут был пуст.

"Нет", подумал Юстис, "он вооружён, даже если у него ничего нет".

- Я много скитался прежде, чем обрести покой. Во снах я вижу поезд, вижу свою комнату и то, как всё рушится, через пару минут после первого выстрела. Моё лицо - напоминание о том дне. Оно принадлежит только мне.

С первого взгляда Юстису казалось, что перед ним мошенник, присвоивший себе всю власть обманом. Трус, знакомый всем как первый отступник. Кем был на самом деле Беркут, никто не знал - даже он сам - но в руках дьявола крутился мир. У чудовища не было души. У него были подчинённые, и это давало ему право вершить правосудие.

Беркут не нарушал закон. Он и есть закон.

Трель на улице сменилась громкими разговорами. У солдатов был свой распорядок, нарушение которого грозило последствиями. Словно вспомнив о чём-то важном, Беркут подорвался и поманил за собой. Они вышли наружу через очередную лестницу в кабинете. Казалось, что штаб спроектирован идеально для удобства - Беркут мог передвигаться, не попадаясь на глаза.

На территории штаба стояли ангары с лошадьми, свиньями и курами. Чуть поодаль располагались огороды под навесами и без. У подножья горы, уходящей к солнцу, стоял дом маленький настолько, что внутри могла поместиться разве что постель, но там оказалось пусто - голые стены и запертые окна. В полу торчала ручка. Нагнувшись, Беркут потянул её вверх, и квадрат из досок превратился в небольшую дверцу, прячущую под собой лестницу. В темноте сверкали алые огоньки свечей. Беркут пропустил гостя вперёд. В помещении пахло кровью - этот запах Юстис узнавал из тысяч.

Темный тоннель привёл их к решётке, за которой свет был слишком тусклым. Справа, на железных крюках, висели курицы без перьев. Содрав одну, Беркут открыл дверцу и вошёл внутрь. В кармане накидки лежали спички. Огонёк тут же загорелся, спрыгивая на восковые свечи. Он бросил тушу курицы на пол.

Юстис прижался к прутьям. Рассеянный свет не давал разглядеть комнату, но по размеру она была просторнее темницы Габриеля, и прохлада в ней была приятной. Ноги коснулось что-то тяжёлое. Внизу всегда сидели крысы. Юстис попытался скинуть зверька с себя, но крыса оказалась странной. Огонь свечи уронил свой скромный луч к ногам. Из-под решётки тянулась лапа волка. Недовольное гостем животное бросилось вперёд, навалившись на препятствие. Юстис отступился к стене.

Нет, это был никакой не волк. Такая же огромная тварь чуть не отгрызла Деррилу руку. Радиация в крови зашкаливала. При виде подобного чудовища хотелось бежать.

Беркут рассмеялся. С ним в комнате был не один и даже не два, а семь. На голос хозяина сошлись остальные, бросая на Юстиса взор и терлись о ноги Беркута, который гладил своих щенят по шёрстке. В холке каждый волк доставал ему до локтя. Серые, бурые, белые, чёрные. Они послушно обвивали "отца". В глазах их читалось желание выбраться наружу, напасть на незваного гостя и вцепиться в горло, разорвав на несколько кусков, чтобы он умирал медленно, дав им насладиться своим вкусом.

- Я нашёл одного из них с простреленным глазом. Он продолжал дышать. Можешь себе представить?

Юстис вспомнил, что волк, в которого он стрелял, исчез с поля.

- Они послушные?

- Для меня - да, - улыбнулся остро Беркут. - Я слышу их. Я знаю, что они хотят и что болит. Я никогда не умел общаться со сверстниками, это сложно, но животные меня понимают. С ними легко.

- Ты приручил их.

Юстис не верил глазам. Приручить волка невозможно ни в каком виде, как ни старайся, но Беркут смог. Звери пускали его к себе и не скалились. Их мокрые носы тыкались в руку хозяина, прося погладить. Фантастика.

- Ласка может приручить любого, - прошептал Беркут. - Вы любите ненавидеть. Для вас каждый монстр, каждый заслуживает мучений. Если б люди проявили больше понимания, то наш мир не превратился в это.

В комнате воцарилось тяжёлое, наполненное страхом молчание. Беркут был прав. Под шерстью волков, меж рёбер, билось живое сердце, но все думали лишь о том, насколько оно могло быть отравлено. Может, здоровый человек тоже не блещет распахнутой душой, но зверь оставался зверем в их глазах, и они не думали, что волки и солдаты опасны одинаково.

Бесконечная война с Матерью-природой настроила людей против друг друга, заставила гнаться за несбыточным идеалом. Прежнего не воротить. Они живут здесь и сейчас. Слушая рассказы пожилых старцев, которые являлись последними свидетелями целостного мира, Юстис видел тоску по прошлому. Видел и истину: человечество всегда ненавидело свой же вид. За столько лет вражды они губили себя и даренную им вселенную. Природа не убивала, природа защищалась.

- Я покажу тебе наши реалии, и ты всё поймёшь.

Беркут запер решётку, предварительно затушив свечи до одной. Волки завыли. Молодые мужчины поднялись наверх. Из-за резкой смены света глаза Юстиса отвергали солнце, не желая попадать под лучи. Беркут никак не отреагировал.

Солдаты обходили поля. В руках у них были вёдра с водой, лопаты и грабли. Чаще всего именно юных новобранцев отправляли на огород с глаз подальше. Не умея толком держать ружья, они никому не были нужны. В редких случаях у солдат имелись семьи - мужья, жёны, дети. В штабе находилось десять младенцев, живших в определённых условиях, которые пожаловал Беркут.

Не сходится. По словам Габриеля, Беркут желал вымирания, тогда почему же он не предпринимал никаких мер? Или род имел право на продолжение лишь в стенах штаба? Один из солдат той же ночью, пьяный в усмерть, взболтнул другу, что десять детей от десяти женщин принадлежат Беркуту. Слухам Юстис не верил. Мрачный, скрытный и одержимый победой, Беркут не походил на человека способного на подобное. Скорее всего, ему вовсе была чужда близость и любовь.

Из труб в крыше валил дым. Время близилось к ужину. Расписание для всех составлялось одинаковое, и, глядя на него, Юстис думал, что вряд ли его пустят на смотровую вышку или в лазарет. Пеший никого не волновал. Для большинства он просто очередная заноза, от которой не избавиться. Интересно, что бы сказал отец, увидев, какой путь был проделан и сколько удивительных вещей было открыто. Юстис увлекся картографией. Мать умела хорошо рисовать, потому у него с юности имелась личная карта Верума с нарисованными деревушками, лесами, домиками, которых он никогда не видел.

Юстисом двигало желание найти другое, свободное место, где о МАЛУМ слышали только из детских страшилок. Место, похожее на родной дом, пусть там будут голые стены и холодный бетон, но всё своё. Хотелось забыть этот месяц как фантазию воспалённого мозга. На каждом остался отпечаток неизмеримых размеров и боль.

Решено. Пора двигаться дальше, но как и куда - предстояло узнать. Должно было остаться хотя бы одно пристанище для заблудших. Юстис не перестанет искать во что бы то ни стало.