Глава I. Чаша Грааля

отрывок из следующей повести «Излом»

Двенадцатого октября в Санкстоне было пасмурно; накрапывал дождь. Тяжелое небо вынуждало жителей деревеньки оставаться дома, откладывая долгие и основательные походы по магазинам на пятницу. А ведь хозяйка самой замечательной пекарни в деревне – миссис Берллоу – обещала фантастические скидки на хлебобулочные изделия именно в этот четверг!

Тогда было ровно три дня с тех пор, как я похоронил мать. Три дня с тех пор, как священник Патрик пожелал ей скорейшего успокоения. Осуждающие лица всех присутствующих всё ещё преследовали меня, то и дело возникая перед глазами, словно отпечатавшись под веками. Моя речь над гробом была короткой и сухой, совсем не душещипательной, словно я пожалел родной матери добрых слов и эмоциональных восклицаний. Речь никого не пробила на слёзы, а мой кузен, видевшийся с матерью лишь по семейным праздникам, занятый своей удивительно насыщенной жизнью, звучал куда убедительнее. Один лишь священник почтенно склонил голову, тяжело и понимающе вздохнув, когда я закончил говорить. Кто знает, возможно, он был единственным из присутствующих, кто действительно разделял мое горе и скорбел по-настоящему. Он был старым другом нашей семьи, знал моего отца, ходил с матерью на воскресные собрания в церкви.

Поползли слухи.

Вязкий, липкий, но красноречивый шёпоток пробежался по рядам, вынуждая меня ощутить металлический привкус крови во рту. Быстро пришла догадка – я всего лишь прокусил язык, и единственный виновник сего происшествия – я сам.

Пожилые дамы в чёрных шляпках многозначительно закивали, постукивая дряблыми пальцами по таким же черным клатчам. Мужчины надменно поджали губы, смеряя меня снисходительными взглядами. Большую часть из присутствующих я видел впервые. Незнакомых лиц было так много, что невольно казалось, будто моя мать вела двойную жизнь, о чём я даже не имел и малейшего представления. И, самое страшное, все эти лица знали меня. Вот он, сын Эллисон Гэлбрейт. Какое жалкое зрелище. Мне даже не нужно было размышлять над тем, какое выражение лица имел мой кузен. Уж оно-то наверняка было торжествующим. Между нашими матерями всегда будто шло соперничество – кто первее выйдет замуж, кто будет больше зарабатывать, чей ребенок способнее. Моя мать проигрывала по всем пунктам. Хоть ей и удалось первой выйти замуж, будучи младшей в семье, она была счастлива с мужем совсем недолго – аккурат до того самого момента, как он ушёл на фронт, а она осталась одна с будущим недоразумением в животе. Мой отец был лётчиком, так она мне рассказывала. А лучше бы стал священником, как Патрик. Тогда мы были бы счастливой, полной семьей, которая ни в чем не нуждается – говорила мать. Она всегда видела его во мне, и можно было подумать, что ей невыносимо больно наблюдать за моим взрослением, которое выявляло все больше на моём лице подаренных отцом черт. Возможно, в этом крылась причина иногда проскальзывающей в её отношении ко мне отстраненности. Старшая сестра её – Минерва – вышла замуж за учителя, родила двоих детей – старшего Колина и младшую Энн, они были не особо богаты до тех пор, пока Колин не вырос и не поступил в старейший университет Англии – Оксфорд, в то время как я условно окончил университет в Ливерпуле. Я был почти уверен, что этот факт неоднократно обсуждался за их семейными ужинами.

Минерва действительно выглядела разбитой, и я верил ей. Соперничество сестер никогда не мешало им любить друг друга и приходить на помощь в тяжелых ситуациях; оно сказалось лишь на наших отношениях с Колином. И это причина, по которой сегодня он даже не подойдет ко мне пожать руку.

На негнущихся от растущего ощущения дискомфорта вкупе с волнением ногах я принялся медленно и словно осторожно сходить по ступенькам, глядя в пол и стараясь не обращать внимания на неразборчивый шёпот. Тогда-то я впервые, наверное, и почувствовал его. Ощутил присутствие чего-то близкого по-настоящему. Это не был дух матери, мы никогда с ней не были родны так, духовно, мы не слышали, часто не понимали друг друга, что делало нас бесконечно далекими от примера идеальных отношениях сына и матери. То присутствие было присутствием единственного близкого человека, того самого друга, которого романтики обзывают вашей родственной душой. Теперь мне показалось бы, что подними я глаза, я бы обязательно различил среди сливающихся в единый бледный свет лиц Николаса, ободряюще улыбающегося мне с последнего ряда. А, может, он бы стоял у самых дверей, незаметный и тихий, с перекинутым через согнутую руку черным пиджаком. Без громких показных слез, без чопорного и трагичного выражения лица. Однако в нем было бы больше той самой искренней скорби, чем во всех присутствующих вместе взятых. Возможно, его единственным словом бы было: «сожалею», его единственным жестом – касание пальцами моего запястья. И этого было бы достаточно, чтобы я ему поверил.

Я не раз задумывался о том, что именно потянуло меня за собой в Лондон. Что заставило меня решиться начать жить по-другому. Успехи Колина в университете? Экономическая обстановка в стране? Финансовое положение?

Я дважды порывался написать Джозефине, дважды выводил на бумаге скупые строчки: «Дорогая Джози, я вынужден сообщить тебе ужасные новости. Вчера скончалась моя мать»... И всякий раз я спрашивал себя – зачем? Что она будет делать с этой информацией? Не подумает ли она, что я прошу её приехать и побыть со мной? Как она воспримет эту новость? И я откладывал лист, качая головой.

Двенадцатого октября было ровно три дня с тех пор, как я похоронил свою мать. И я действительно не понимал, что мне делать, как жить дальше, глядя в окно на сгущающиеся над крышами домов и деревьями тучи. «Эллисон была хорошей матерью, работала, не покладая рук, чтобы одевать своего сына», – сплетничали люди на похоронах.

— А Роберт, увы, не оправдал её ожиданий. Он какой-то, не побоюсь этого слова, не совсем нормальный, вам не кажется? Такой отчужденный, холодный, неприветливый.

— Мальчик всегда казался таким испуганным... Интересно, почему? Вроде рос без тяжёлой отцовской руки, чего он так вздрагивал?

— Люк никогда бы не поднял руку на своего ребёнка, Долорес, как бы тяжела она не была, — сурово обрывал кто-то незадачливую Долорес. — Ты совсем его не знаешь.

— Возможно, покойная миссис Кэролл слишком сильно его опекала?

— Она была весьма тяжелой женщиной. И слишком суетливой.

— Вы только посмотрите на него — так похож на Люка! Такой красивый молодой человек, а такой непутевый, даже слов связать толком не может над телом покойной матушки!

— Я не вижу в нем Люка, Мэдж, — возражал какой-то мужчина. — У отца он забрал только глаза. Я бы не назвал его внешность удачным набором генов.

Как вам не стыдно, — тихо восклицал всё тот же голос, оборвавший Долорес, — судить человека по внешним данным! Вы просто невыносимы, вы все.

— Вы правы, миссис Барт, внешность – дело вкуса, – со смешком отвечал чей-то мужской хриплый голос.

«Эллисон была хорошей матерью», – набатом стучало в ушах. Я вынул сигарету, открыл окно и сел рядом, поджигая её кончик. А ты был плохим сыном, не оправдавшим её ожиданий. Что же ты хотела от меня, хорошая мама Эллисон? Чтобы я стал учёным? Чтобы я добровольно полетел в космос? Чтобы я писал стихи и выступал на поэтических вечерах? Чтобы я смог обеспечить нам богатую жизнь? В таком случае, ты дала мне слишком мало времени, хорошая мама Эллисон. Ты никогда не давала мне шанса. И теперь, оставив меня одного в этом паршивом, душном мире, не дав никаких указаний, лишь попросив старое идиотское зеркало, ты предлагаешь мне жизнь.

«Она даже не хотела смотреть на меня перед смертью», – с горечью подумал я, вспоминая её последние слова. «Роб, принеси моё зеркало», – вот, что она сказала мне на прощание.

В тот день я впервые задумался над тем, чтобы воспользоваться старым отцовским пистолетом. Мне было интересно, что я почувствую, когда закрою глаза в последний раз. Но я был недоволен тем, что не успел бы ничего рассказать об ощущении дыхания смерти на губах другим. Что я не успел бы, наконец, объяснить всем, что чувствуешь, когда приближается смерть. Когда она так близко, что буквально оставляет свой последний поцелуй на твоих холодных губах. Выпусти я пулю себе в висок – я бы ничего даже не почувствовал. Всё произошло бы так быстро, что моё тело не успело бы послать тревожный сигнал в мозг, подарить это ощущение уходящей жизни, жалящий укол страха. Мне нужно было найти способ умереть медленно. Поэтому не было удивительным, что мне пришло в голову вскрыть себе вены. Как человек, получивший медицинское образование, я точно знал, куда надавить лезвием, чтобы это одно ничтожное прикосновение могло стать роковым, было способно отобрать жизнь. Знание об этом завораживало меня, и я почти не думал о своей матери, хотя иногда мне мерещилось, будто она стоит за моей спиной и смотрит на меня с немым укором. «Дурной мальчишка, Роберт Гэлбрейт, разве это достойное применение твоих талантов? Разве достоин ты носить фамилию своего отца, быть его внешней копией? Пустышка, вот ты кто. Пустышка и глупец, тратящий жизнь на идиотские фантазии вместо того, чтобы работать», – говорили её карие глаза, – «ты лишь подобие человека, и внутри твоей оболочки настолько пуст, что мир предпочел отвергнуть тебя».

Мне понадобилось несколько недель, чтобы осознать, что это собственный голос звучал в голове. А тогда меня было не остановить. Идея подарить миру правду об ощущении смерти, стать человеком, пожертвовавшим собой во имя истинного искусства, запечатлевшим в себе образ нравственного падения и духовного опустошения, стать поэтом смерти, припавшим губами к чаше Грааля, воспевающим в коротких строчках её неуловимый и никем не преподнесенный миг. Это навязчивое представление было ничем иным, как проявлением образной обсессии, как обозначил это состояние Ясперс в 1913 году.

Я неделями вынашивал эту мысль, но не воплощал её в жизнь. Каждое утро я бывал на кладбище матери, стоял возле могильной плиты и думал о быстротечности жизни. Казалось, только вчера я видел её растроганное лицо, прощальные махи ладошкой, пока поезд набирал скорость, унося меня прочь, а сегодня я сидел за столом один и думал о том, как красивее себя убить. Моя идея не была связана с желанием умереть так, чтобы обо мне знали все, так говорил я себе, она лишь была праведным намерением рассказать всем о настоящем ощущении смерти.

Я подрабатывал в пекарне миссис Берллоу, месил тесто, представляя себе, как лезвие входит под кожу, как кровь мешается в ванной вместе с водой, как боль огненными всполохами проходится по моему телу, вынуждая его биться в мелких конвульсиях. Вот я трясущейся окровавленной рукой беру заранее приготовленный лист бумаги и ручку, превозмогая боль, устанавливаю его на бортик ванны и пишу о том, как ощущается смерть, пишу всё, что приходит мне в голову, представляя, что это диктует мне смерть. У меня есть пятнадцать минут до её прихода, пока воздух окончательно не заполнит вены, и моя рука ходит ходуном по листу, буквы прыгают, разбегаясь по бумаге, постепенно окрашивающейся в кровь, но искусство – натуральное искусство – вот-вот родится на моих глазах. Торжество смерти, торжество идеи. Образ мерк всякий раз, когда со мной говорила миссис Берллоу или я приходил на кладбище, но стоило мне отстраниться от реальности, как он вновь начинал преследовать меня. Я не хотел воплощать этот замысел, по крайней мере, мне казалось, будто я ещё слишком молод, пока однажды я не задумался о том, что в моём существовании нет смысла. Этому поспособствовала моя встреча с Колином. Я надеялся, что он сделает вид, будто не узнал меня, и мне не придется с ним говорить. Чем меньше я общался с людьми, коротая вечера в одиночестве, тем сильнее становилась моя социофобия.

— Здравствуй, Роберт, — козырнул бледной, тихой улыбкой Колин. — Как жизнь? Выглядишь больным.

Я пожал его крепкую живую ладонь и слабо улыбнулся.

— Нормально, спасибо.

— Миссис Гэлбрейт... — начал было кузен, но я качнул головой, показывая, что не хочу об этом говорить.

Он с понимающим видом кивнул. Я вдруг спросил, словно мне правда было интересно:

— Как твои дела? Чем сейчас занимаешься?

Слушая небольшой рассказ Колина, я почувствовал довольно ощутимый укол зависти. Исследования, анализы исторических текстов, некая особа с очаровательной улыбкой, прогулки в скверах, Лондон. Я подумал о своей жизни, брошенном из-за болезни матери университете, пекарне и одиноких вечерах в старом доме. Мы разошлись друзьями, словно не дрались в детстве, и какое-то время я чувствовал себя оживленным, даже решил вырастить цветок, который давно предлагала соседка. Я забрал у неё луковицу и посадил в горшок. С тех пор смыслом моей жизни стала забота о цветке в горшке. Мысль о том, чтобы поехать в Лондон с пустыми руками без гарантии получить работу и найти жилье, пугала меня до изнеможения. Скоро цветка стало недостаточно, и книги меня не могли больше занимать. Я словно угасал и, глядя в зеркало, я видел лишь призрачную тень себя. Я съедал себя заживо, и не подозревал об этом. Мысли о том, что я бесполезный, всё чаще посещали меня, отбивая желания вставать по утрам. Я становился всё более себе противным, и мне совсем не с кем было поговорить о своей боли. О своей утрате, о том, что мне нужна помощь. Люди находили меня неинтересным, или же я казался им таким. «Эллисон была хорошей матерью... А вот Роберт...» Я всё пытался понять, какие же ожидания я подвёл, неужели я был настолько плохим сыном и приносил только разочарование? Я снова порывался написать Джозефине и даже думал навестить тётю, но меня останавливало понимание того факта, что я никому не нужен. Минерва Элботт даже не удосужилась прийти ко мне и посмотреть, чем я живу, за целых три месяца.

Неужели мать была единственным моим ориентиром? Я так долго пытался угодить ей, что не заметил, что все мои решения, определившие мой жизненный путь, были приняты ею. Вся моя жизнь была сосредоточена вокруг желания заставить её гордиться мною, заставить её признать, что я достойный сын своего отца. А чего хотел я — я не знал. Я не успел подумать об этом, когда уезжал в Ливерпуль.

А время между тем было потеряно безвозвратно.

Я стал плохо спать, мало есть и отчетливо понимал, что мне нужна медицинская помощь, но у меня не было желания получить её. А когда тот самый цветок в горшке вдруг по неизвестной причине погиб — я воспринял это как знак, став сумасшедшим ещё более. Идея о красивой смерти стала казаться всё более реальной.

от автора: мне хотелось поскорее выложить ознакомительный фрагмент из следующей части. можно считать это своеобразным «тизером». надеюсь, мы с вами увидимся совсем скоро

<з