Глава VIII. Погрешность в идеальной системе Вселенной

— Можешь подарить мне пару своих рассказов? В оригинале, я имею в виду, — как ни в чём не бывало, спросил Клиленд, когда я вернулся в комнату и опустился в кресло. — Когда ты станешь известным, я продам их за миллион и стану богатым.

— Только через мой труп, — запротестовал я, с трудом подавляя смех. — Не вздумай шантажировать меня этим, иначе придётся убрать тебя. Ты же знаешь: свидетели долго не живут.

Клиленд вскинул вверх руки с прискорбным видом проигравшего.

— Как скажешь, док. Давай рассказы.

— Ну, — я вскинул брови, — говори: какие?

— Я хочу… — он задумался и присел на подлокотник своего кресла, — «Почему не спасли Кая Бартона» и «Когда умирает солнце».

Я был удивлён. Это были мои самые первые рассказы, когда я ещё только пробовал свою руку, писал, не имея никакой определённой цели, для себя, в стол.

— И почему именно они? Они совсем зелёные. Ты даже сотку за них не получишь.

— Потому что я попросил. — улыбнулся Клиленд.

Я ответил ему тем же, поднялся и достал из ящика рукописи. Николас бережно обвернул их в бумагу и перевязал ленточкой. Потом убрал в чемодан и резко застегнул его.

Меня напугал этот звук, он словно вырвал меня из временного забытья, окунул в суровую реальность. Я снова вспомнил, что через несколько часов он уедет. А я так привык к нему.

Неужели нужно искать нового соседа, чтобы не позеленеть со скуки? Ну, а если мне не повезёт?

Вдруг Ник потянул меня за руку.

— Приляжем?

Я рассеянно кивнул. Мы вошли в его спальню.

Я уже был здесь множество раз — иногда мы устраивали «литературные вечера», ложились вместе, и я читал Керуака, Гинзберга и даже Шекспира, а он изредка перекривлял меня или цитировал каких-нибудь французских философов, чьи труды он изучал, работая в университете.

Так мы и лежали сейчас, соприкасаясь плечами.

— Хочешь мне что-нибудь сказать, а? — спросил друг. — Теперь можешь говорить всё, что обо мне думаешь на самом деле.

— Ах, да! У меня же столько всего накопилось внутри, я специально ждал этого момента, чтобы высказать всё, что о тебе думаю! — сообщил я, медленно потирая ноющее в последние дни плечо.

— Валяй, — он сделал вид, будто не расслышал сарказма.

— Что ж, — я вытянул вперёд руку, чтобы Клиленд видел, как я загибаю пальцы, — ты самодовольный. Заносчивый. А ещё иногда бываешь просто невыносим и бесишь меня до чёртиков, — начал перечислять я. — Меня ужасно раздражает, что ты долго торчишь в ванной, ходишь закрываешь за мной окна, как будто свежий воздух тебе навредит, запрещаешь читать газеты и жить не можешь без того, чтобы не посмеяться надо мной.

Николас блаженно улыбался, закрыв глаза и закинув руки за голову.

— Никогда ещё не слышал столько комплиментов в свой адрес из одних уст.

Я хлопнул себя ладонью по лбу, приподнимаясь на локтях и смеряя его насмешливым взглядом.

— А ты порою слишком твердолобый, если хочешь знать, — рассмеялся Ник, тоже поднимаясь, чтобы наши глаза были на одном уровне. — А ещё ты зануда, рассеянный и чересчур принципиальный. Меня раздражает, что ты не закрываешь за собой окна, когда докуришь, забываешь закрывать вечером шторы и тушить камин, и имеешь дурацкую привычку работать за столом на кухне.

Я закатил глаза.

— Это не дурацкая привычка. Мне мешает сосредоточиться треск поленьев, я постоянно отвлекаюсь на него!

Ник щёлкнул пальцами.

— Что я говорил? Рассеянный. Короче говоря, Гэлбрейт, мне будет чертовски тебя не хватать. Я, в отличие от тебя, не боюсь в этом признаться, — он подмигнул мне.

Я нахмурился и опустил взгляд.

— Возвращайся, Ник. Я всегда буду рад тебе.

Он посерьёзнел.

— А что, если я вернусь слишком поздно? Я приеду, но тебя уже здесь не будет. Что тогда?

— Спросишь у Джози. Не думаю, что она куда-то денется. А я — я обязательно оставлю адрес. Да и... да и куда я денусь?

Друг посмотрел на меня нечитаемым взглядом.

— Только не пиши мне первое время, Роб, — попросил вдруг он, нахмурив брови, — напиши где-то через месяц. И обязательно расскажи, что творится в твоём мире и в твоей жизни. И помни, что я не читаю газет.

— Ладно. По рукам. Но ты тогда отвечай мне. Ты почти никогда не отвечаешь на письма, уж я-то знаю.

— Да. Только ты меня и знаешь, — улыбнулся Клиленд и провёл ладонью по моим волосам, взлохмачивая. — Спасибо тебе. За всё. Я обязан тебе жизнью, знаешь...

Я медленно покачал головой, садясь по-турецки.

— Брось, ничем ты мне не обязан. Но, если на то пошло — мы квиты. Это же ты вернул меня к жизни когда-то. Не Джози, не мистер Брингинг, не Макс. Ты. Я ведь... Я ведь был совсем другим. По крайней мере, — я потёр пальцами переносицу, — мне так говорят. Говорят, что я изменился.

— Ну а что чувствуешь ты сам? Потому что только это имеет значение.

Я пожал плечами, поджав губы.

Мы молча смотрели друг на друга ещё несколько секунд, после чего мне захотелось добавить:

— И я чертовски привык к тебе, Клиленд. Видишь, я не трус.

На его лице зажглась светлая улыбка, озарив лицо нежным светом.

— Да. Странно, я как-то... Даже не думал, что будет так трудно... Прощаться.

Я бросил осторожный взгляд на часы, висящие на стене прямо напротив кровати.

— Пора, — сказал я сумрачным голосом.

— Пора, — словно эхо, откликнулся Клиленд.

Молча, в ощутимом волнении, мы взяли чемоданы и спустились вниз. Перед уходом я окинул взглядом гостиную и внутренне содрогнулся, представив себе, как вернусь в пустую комнату, как угрюмо и молчаливо будут взирать на меня стены, как назойливо станет попадаться в поле зрения пустое кресло, когда-то принадлежащее ему.

Мы останавлись у Джози, пили чай и я старался просто наслаждаться последними часами, которые нам всем предстояло провести вместе. Я был уверен, что Николас пытается делать так же.

Наконец, в половине одиннадцатого мы покинули «Розетту». Ник замешкался возле гостиницы. Я мельком оглянулся и заметил, как он яростно утирает ладонью глаза.

Мы поймали такси и поехали на вокзал.

— Денег-то у тебя хватит, чтобы одному номер держать? — как-то робко спросил Николас спустя десять минут молчания, воцарившегося между нами ещё в машине.

Должно быть, его вопрос прозвучал так неуверенно, потому что он заранее знал на него ответ. Я вспыхнул.

— Хватит. Это вообще не твои заботы.

— Мать передала денег, когда узнала, что меня отправляют на лечение. Думаю, там они мне особо не будут нужны. Может, возьмёшь хоть немного, Роб? — и он протянул мне сжатые в ладони купюры.

Я отшатнулся.

— Нет, Ник. Мне не нужны чужие деньги. Мне хватит и моих.

— Вечные принципы, — пробормотал он, вздохнув, и предложил сесть на ближайшую скамейку.

Так мы и поступили.

— Посмотри на небо, Робби. — попросил вдруг меня Клиленд, вскидывая вихрастую голову вверх. — Оно сегодня особенно красиво.

Я посмотрел на звёзды, ярко сверкавшие над нашими головами.

— Необъятная Вселенная. Столько тайн и столько загадок...— прошептал Ник, сжимая пальцы на моём локте. — Смотри, Гэлбрейт. Смотри.

И я смотрел. Я смотрел, не обращая внимания на затекающую шею, а он всё говорил и говорил. Про Вселенную, про судьбу и про звёзды.

— А какая разница? Если Вселенная всегда всё знает лучше тебя. На всё всегда есть особый план, который сработает безошибочно, чётко поставленная задача, и наша прямая обязанность — её безукоризненное выполнение… Впрочем, каждый раз всё происходит так, как будто никто ничего не знал. Никто ничего не видел. Никого ни о чём не предупреждали. Между тем человек, будучи цифрой в каком-то из миллиардов шестизначных кодов, всегда всё знает заранее.  Между тем человек — необходимая погрешность в идеальной системе Вселенной. Говорят: самая большая наша драма состоит в том, что в начале мы практически всегда знаем, что будет в конце, но это нас не останавливает. И я с ними согласен. Вселенная тоже с ними согласна. На самом деле мы действительно всегда были предупреждены — с самого начала нам открывались всевозможные варианты развития событий, которые могли последовать в следствие принятия того или иного решения. Кто-то всегда старается действовать обдуманно и взвешенно. Кто-то машет на всё это рукой и действует, как велит сердце. И всякий раз они проигрывают, Робби.

— И кто же ты, Клиленд?

Он улыбнулся, посмотрев на меня знакомым снисходительным взглядом.

— Я пыль.

— Я не об этом.

— Я знаю... — он помолчал. — Я всю жизнь старался действовать, руководствуясь логикой, а в итоге всегда выходило так, что принятые мною решения диктовало мне сердце. Поэтому я никогда не был счастлив так, как бывают счастливы. Понимаешь, о чём я? — он снова усмехнулся и постучал пальцем по виску. — Ум с сердцем не в ладу.

Я улыбнулся.

— Понимаю.

Помолчали.

— А ради чего ты живёшь, Роб? — спросил вдруг Николас.

Я вздрогнул. У меня возникло странное ощущение, будто до этого самого момента у моего существования был смысл, но теперь, когда меня спросили о нём, он оказался безвозвратно потерянным.

— Ну… Я помогаю людям.

— В этом твоя цель. Но в чём твой смысл?

— В цели, — заупрямился я, не желая проникаться его мыслью.

Он не отступился.

— Нет, старина. Цель — это направление, а смысл — её вектор. Во всём есть смысл. Я не думаю, что он должен быть, но он всё равно есть, — Ник повернулся ко мне и положил руку на плечо. — Роб. Подумай о себе. О своём будущем. Ладно?

— Меня всё устраивает, Ник, — качнул головой я, не совсем понимая, к чему он клонит.

— Что тебя устраивает? Что ты один? Что ты вернёшься в пустую комнату, и никто не будет ждать тебя?

— Ты что, чувствуешь себя виноватым? — поморщился я.

— Ещё чего.

— Это так. Но ты не можешь заставить меня хотеть завести семью. Жена, дети — они же не животные. Завести можно собаку, но только не семью. Думаю, я прав. По крайней мере, пока что я в это верю.

Мы помолчали.

— Возможно, я и далёк от всех этих смыслов, Ник. Должно быть, ты никогда не встречал человека, в чьей жизни не было смысла?

— Я видел людей, которые жили без цели, и жизнь для них была — сплошное приключение. Но люди без смысла — таких я вижу впервые.

Подул лёгкий ветерок, и я почувствовал, как в кожу вонзилась тысяча крохотных иголочек. Я поморщился и отвернулся, чтобы избежать прямого попадания холодного потока воздуха в лицо. Ник же, напротив, подставлял щёки под морозные поцелуи ветра и ярко улыбался.

— Значит, я особенный, — сказал я.

— Да, Гэлбрейт. Ты особенный. Я, кстати, давно это понял.

— Я думаю, мы оба особенные.

Я почувствовал, как крепче сжались его пальцы на моём локте.

— Пошли, скоро прибудет поезд.

Мы вышли на платформу и стали наблюдать за постепенно прибывающими людьми на перрон. Облачённые в теплые куртки и шубы, они волочили чемоданы, о чём-то весело переговаривались. Кто-то плакал, кто-то кричал, очевидно, пытаюсь что-то доказать собеседнику, кто-то был угрюм.

Тусклый желтоватый свет фонаря освещал их лица. Я смотрел на них и думал над словами Клиленда.

В чём их смысл? Для чего они живут? Для любви? Для ненависти? Для карьеры?  Богатства? Семьи?

— Уважаемые дамы и господа, поезд рейсом «Лондон — Уэльс» прибудет через пять минут по третьему пути, — разнёсся по вокзалу прохладный женский голос.

Люди зашевелились, затрепетали, словно потревоженные муравьи.

Я и Николас резко оглянулись.

Он выглядел так, как будто силился сказать что-то чрезвычайно важное, но боялся. Я тоже открывал и закрывал рот в попытке выдавить нужные слова. Что вообще говорят при прощании? В добрый путь? Пусть всё будет хорошо? Не забудь писать мне?

Мы оба оказались ничтожно бессильны перед этим большим чувством, упавшем на нас так неожиданно.

— Боже, — прошептал Ник, глядя на меня с тревогой. — Будь осторожен, Гэлбрейт. Ради Бога, начни жить для себя. Обещай мне.

— Обещаю.

В его светлых стальных глазах мелькнула тень чего-то ещё, что я никак не смог разгадать.

Мы встали, нас тут же едва не разлучило толпой. Я схватил Николаса за рукав пальто и удержал на месте.

— И куда они спешат… — поморщился он.

— Понятия не имею, — пожал плечами я. — Они вечно куда-то спешат. Это же люди.

Вдали блеснули новые огоньки.
Я вздрогнул.

— Ник.

— Да? — он с трудом оторвал от них взгляд.

— Возвращайся, прошу.

Он переступил с пятки на носок.

— Едет, едет! Роуз, скорее! — прокричал кто-то прямо за нашими спинами.

— Мама, я не могу застегнуть молнию!

— Поезд!

— Сейчас садиться будем, тише.

— Роб. Я… — он затравленно оглянулся, словно самым худшим кошмаром его были поезда. — Постараюсь.

— Нет. Ты обещай.

— Я не могу.

— Обещай.

Огоньки приближались. Я услышал отдалённое эхо поезда, прищурился, вглядываясь в даль. Клиленд качнул головой.

— Я обещаю.

Вдруг, подавшись безумному порыву, я поднёс его ладонь к своим губам и поцеловал в костяшки пальцев.

— Теперь мы абсолютно квиты, — он ошарашенно смотрел на меня, и я подмигнул ему, тут же отпуская руку.

Огоньки, наконец, ослепили нас, и поезд пронёсся вперёд, останавливаясь. Вагоны пролетали перед нами словно в ускоренной съемке, гул поднялся в ушах, но мы не обратили на это внимание.

— Квиты, Робби, — кивнул Клиленд.

Я удолетворённо кивнул. Помолчали. Поезд, наконец, остановился.

— Прощай, дружище, — дрогнувшим голосом сказал Ник и подался вперёд, чтобы обнять меня. Я задержал его рукой за плечо.

— Не прощай, Ник, а до свидания.

— До свидания.

Я ослабил хватку, и Николас крепко обнял меня, а я едва ли не до хруста сжал его в ответ. Я похлопал его по спине.

— Объявлена посадка на рейс «Лондон — Уэльс». Просьба пассажиров занять свои места.

— Всё будет хорошо, Клиленд. Будь сильным, — я набрал в грудь побольше воздуха и прошептал ему на ухо, — и береги себя.

Его ресницы щекотнули висок, мгновение, и он отстранился.

— Не забывай обо мне. А то я потеряю свой истинный облик. Помнишь, ты говорил мне об этом однажды?

Я кивнул. Конечно, я помнил, помнил всё.

Он взял чемоданы и запрыгнул в поезд, тут же скрываясь из виду. А я остался стоять на своём месте, принявшись быстрым бегающим взглядом искать его в окнах купе.

Наконец, он вынырнул из окна другого вагона и подозвал меня.

— Гэлбрейт, сюда!

Я не сразу расслышал его крик, потому, вздрогнув, устремился вперёд, чуть не сбив прохожего мужчину. Видимо, чем-то серьёзно ущёмленный, он пробормотал мне парочку грязных ругательств вслед.

— Посадка на поезд завершена. Убедительная просьба отойти от края платформы.

Люди высовывались в окна и отчаянно махали провожающим, словно от этого зависели их жизни. Всё ещё стоял страшный гул, и небольшая говорящая толпа сосредоточилась почти у края платформы, и я с трудом расслышал последние слова Клиленда.

— До скорых встреч, Роберт!

— До скорых встреч! — крикнул я, сложив ладони рупором.

Он широко улыбнулся.

Поезд плавно тронулся, и мне пришлось идти следом вместе со всеми.

На несколько секунд Ник исчез из окна, но потом выглянул снова. Он больше не улыбался, глаза его были полны отчаяния и страха.

— Найди меня, Роб!

— Не слышу!

— Найди меня! Где бы я ни был, найди меня! — крикнул Клиленд так громко, как мог, и я всё же услышал его. — И верни обратно!

Поезд всё ускорялся, и уже было бессмысленно бежать следом. Я остановился, изумлённый, опешивший.