Глава III. Один день
Так я начал писать небольшие рассказы о том, что видел, что происходило вокруг меня. Конечно, в них всегда присутствовал Николас Клиленд, которого я всегда обозначал другими именами. Клиленд читал мои рассказы, но никогда не говорил со мной о том, талантлив я или нет. Он даже никогда не спрашивал, кто такие Клаус Маккензи, Нил Гоустени и другие, всплывающие в моём повествовании каждый раз и всегда поразительно похожие на него. За это я всегда ему был премного благодарен, потому что испытывал неловкость, а остановиться не мог. Если я брался описывать какой-нибудь случай, произошедший с нами или любыми другими людьми, истории которых я имел возможность слышать, я не мог не говорить о том, что со мной, или с главным героем, всегда был он. Его лучший друг.
В какой-то степени я даже был рад, что Ник не хвалит меня и даже не критикует, что было ему свойственно — и без него находились другие охотники. Для меня, говоря откровенно, было высшей наградой то, что он уже читает их. Каждый раз он с самым невозмутимым видом брал мою рукопись, уходил в свою комнату и не выходил, пока не дочитывал до конца. После этого также молча и спокойно клал листы на место и предлагал мне снова рискнуть, выйдя на поиски книг битников, или звал в кино, или просто наливал чаю, даже когда я не просил его о всяких услугах.
Следующим событием, потрясшим моё воображение, стала свадьба Джозефины, на которую я, естественно, был приглашён. Клиленд тоже оказался в числе приглашённых, но и это не было удивительным: на тот момент мы прожили в «Розетте» восемь месяцев и стали буквально неотъемлемой частью гостиницы. Мне очень нравилось жить там, я не находил странность в своём нежелании обзавестись собственным домиком в какой-нибудь деревушке неподалёку от Лондона.
Неожиданно я понял, поздравляя Джози с помолвкой, что моя жизнь меня полностью устраивает. То есть сначала мне стало не по себе, как будто выключили свет в комнате, где я делал что-то важное. Я подумал, что что-то теряю, что жизнь проходит мимо меня, пока я торчу на N улице в «Розетте», работаю в больнице, а по вечерам пишу рассказы и спорю с Клилендом о смысле жизни. В этом плане он всегда оставался гениальнее меня.
Я растерялся, вспоминая ту жизнь, которую проживал в N, как, погорячившись, сделал предложение Джози, как мои «друзья», чудесным образом растворившиеся в небытие после смерти матери, без конца твердили мне, что главное — правильно жениться, если самому не повезло в деньгах. Поэтому я выглядел несколько замешкавшимся, обнимая девушку, когда-то чуть не ставшую моей женой.
— Всё в порядке? — спросила она, счастливо улыбаясь.
На самом деле её вряд ли интересовал мой ответ: она была влюблена, она была прекрасна и удивительна. И всё, что мне оставалось, подавить непонятную грусть и тепло улыбнуться, сказав:
— Конечно. Я очень рад за тебя.
Она облегчённо выдохнула, поцеловала меня в щёку и устремилась обратно за стойку. Я повернулся к Клиленду. Заметив, что я избегаю встречаться с ним глазами, он пожал плечами, деловито переступил с пятки на носок, (эта привычка была необходимой его частью), и, чуть наклонившись, тихо спросил:
— Точно всё в порядке?
Я уверенно кивнул; мы вышли на вечернюю прогулку. Цвёл май, и тёплая вечерняя атмосфера города радовала глаз и согревала душу. Я сделал большой вдох и не смог подавить широкой и довольной улыбки.
— Разве я плохо живу, Ник? — спросил я, продолжая улыбаться.
Мне вдруг стало необычайно легко, потому что я вдруг осознал, что мои дела пошли в гору, что всё, наконец, стало налаживаться.
— Я живу там, где мне хочется, работаю тем, на кого учился, занимаюсь тем, что мне нравится. У меня есть ты и Джози, а ещё несколько благодарных читателей, и, чёрт возьми, по-моему я не так уж и асоциален!
— Определённо, — усмехнулся Николас, — но мне показалось, что тебе была неприятна эта новость.
Я покачал головой.
— Дело не в этом. Я растерялся. Я никогда не думал о том, что Джози может выйти замуж за кого-то другого, и в тоже время я никогда не хотел на ней жениться. Мне просто в какой-то миг показалось, что в моей жизни чего-то не хватает. Но наваждение прошло, и я понял, что идиот.
— Вот так новость, — не удержался от колкости Клиленд.
— Потому что я живу той жизнью, которой хотел жить. Это ли не счастье?
— Это счастье, — согласился мой друг и задумчиво посмотрел на меня. — Уж не тоскуешь ли ты по большой любви, дорогой Робби?
Я пожал плечами.
— Любви? Нет.
— Ты боишься любви, — спокойно сказал Ник, не глядя на меня.
Я поморщился.
— Ничего подобного.
— Это так.
— Ну и чёрт с тобой! Думай, как хочешь, — пробурчал я и кивнул в знак приветствия коллеге по работе, покупавшем у бедной торговки пирожки.
Николас улыбнулся каким-то своим едким мыслям, слегка качнул головой, а после начал своё любимое занятие — «стреляние» глазами в проходящих девушек.
Эпоха 1960-х годов подарила нам такие понятия, как мини-юбка, «England Swings», бит-музыка, психоделическая эстетика, гедонизм и сексуальная революция. Думаю, катализатором всего этого в «свингующем» Лондоне, после периода сухих и строгих 50-х, стало постепенное восстановление жизни общества после Второй мировой войны, которая унесла жизни миллиардов людей, в том числе и моего отца.
Даже я, несколько сторонившийся соприкосновений с обществом до встречи с Николасом, не мог не замечать, что всё начинало меняться. Лондон всё меньше становился похожим на тот аристократический Лондон, о котором я слушал рассказы матери в детстве. В доказательство этому достаточно было лишь выйти на улицу поздним вечером и послушать, о чём говорят прохожие.
Больше никаких рамок. Никаких радиоведущих во фраках. Мы хотим свободы. Мы хотим дышать. Дайте нам свободу!
— Она, конечно, не Джин Шримптон, но очень и очень милая, — заметил Ник, видимо, всё это время моих однотипных мыслей ведя со мной диалог.
— Кто? — я обернулся, но не увидел позади никого, напомнившего мне бы известную модель.
— Джессика. Ты меня слушал?
Я покачал головой.
— Я задумался. Извини.
— О чём? — Николас, по большему счёту, относился к моим «мыслишкам», как он выражался, едва ли не презрительно, однако всегда интересовался ими, будь то мнение о последней прочитанной книге, сегодняшних клиентах или простых прохожих, которым я часто «придумывал» истории.
Зачем он это делал — для меня оставалось загадкой.
— Да так, особо ни о чём. Лондон — самый свингующий город в мире, — я проводил взглядом симпатичную девушку со странной симметричной короткой стрижкой, — а я в нём — чёртов устаревший мусор. Ник, кажется, я совсем не хочу отращивать волосы.
— Чудак! Кто же тебя заставляет отпускать косы? Просто живи! Будь свободен! В этом и есть смысл нашей революции, — Клиленд взмахнул руками, напустив на себя торжествующий вид.
— Замечательно, — скептически ответил я, — только посмотри на эти парочки. Идеальный тондем. Он длинноволосый, у неё — короткая стрижка. Девушкам сейчас такое нравится. А мне нет.
— Думаю, если ты зацепишь кого-то, — Ник отвёл задумчивый взгляд в сторону, — твои волосы — это последнее, на что он обратит внимание. Я, например, тоже не собираюсь их отращивать. Во всяком случае, пока.
— Наверное, ты прав. Но чувство странное. Как будто ты выбился из стаи и оказался среди чужаков.
— Это нормально — не поспевать за временем, — пожал плечами Клиленд. Как ни странно, сегодня он решил полностью меня поддерживать. — Думаешь, меня всё это прям очень трогает? Конечно, «The Beatles» прекрасны, но ничто не заменит старый добрый джаз. Но, послушай, меня вдохновляет сам факт, что наше поколение несёт с собой разрушительные перемены. Революция! О нас снимут фильмы, напишут книги! Мы — явление. Только подумай, представь — везде во всём своя строгая структура, чёткие рамки, сухость и чопорность. Никогда не ржавеющая классика.
— Серый, чёрный, коричневый. Угрюмые лица. Туман, — я продолжил ряд ассоциаций, и он, прищёлкнув пальцами, обогнал меня и пошёл спиной вперёд, размахивая руками, словно дирижёр перед оркестром.
— Мы хотим цвета! — продолжил он. — Яркости! Красок!
На нас неодобрительно оглядывались прохожие, но, как всегда, Николасу было наплевать.
— Это наше время, Гэлбрейт, — торжественно возвестил он, играя бровями.
— Да здравствует революция, — негромко сказал я, чтобы не услышали люди, которые могли не совсем верно толковать мой возглас.
— Да здравствует новое поколение! — Ник выбросил вверх кулак и остановился, рассмеявшись.
— Да здравствует новое поколение! — закричал за наши спинами кто-то, и его голос подхватили ещё несколько молодых лиц.
— Какая невоспитанность! — вспыхнула какая-то пожилая женщина в малиновом пиджачке и завитыми локонами седых волос. — Молодой человек, вашей матери должно быть стыдно, что её сын растёт уличным подстрекателем!
Она остановилась. Лицо её пылало злобой, ноздри гневно раздувались. Я удивлённо вскинул брови, изучая её морщинистое лицо.
— Зато он честный человек, рабочий! — крикнул кто-то из толпы, поддержавшей крики Клиленда.
— Мы хотим свободы!
— Ужас! — схватился за сердце какой-то мужчина, — что творят эти молодые!
— Ужас — это война, сэр, — пожал плечами Ник, — голод. Чума. Разруха. А это — всего лишь мы.
Небольшая толпа одобряюще загудела. Николас козырнул им и подошёл ко мне.
— Да здравствует новое поколение, — я подмигнул ему, и, как ни в чём не бывало, мы двинулись вниз по улице.
Проходя мимо пожилых скандалистов, Ник отвесил им лёгкий полупоклон.
— Так что там с Джессикой? — я возобновил разговор.
— К чёрту Джессику, пойдём выпьем. Я бы с удовольствием сейчас опрокинул ром.
И, конечно, я не мог с ним не согласиться.
В баре работал наш хороший знакомый Макс. Это был человек лет тридцати, с тусклыми глазами, в которых уже не было той искры, что можно встретить во взглядах молодых людей. Так горит юность. Так горит молодость и её безудержные порывы. Так горит жизнь.
Признаться, именно этим Макс безумно привлекал нас.
В нём не было жизни.
Она выгорела, покинула беспощадно быстро стареющую оболочку, оставила её дотлевать на земле жалкой унылой тенью. Как это происходит? Какой момент является переломным? Какие события влияют на этот процесс?
Чёрные, со стальным блеском глаза Макса, казалось, смотрели глубоко, изучающе, но на самом деле рыскали лишь по поверхности, избегая самые разные возможности заглянуть в саму душу. По какой-то причине Макс сторонился любых соприкосновений с чужой человеческой болью. Однако он идеально подходил на роль бармена: он мог часами выслушивать истории полуночных пьяниц, вдовцов и наркоманов, сохраняя при этом вид поразительной заинтересованности, поощряя этим видом выкладывать всё самое сокровенное, чтобы облегчить душу. В действительности Максу и в половину это было не так интересно, как казалось.
Он приехал из России. Нам с Клилендом так и не удалось узнать, что заставило его покинуть родную страну. Но в одном мы были уверены: лишь только упоминание Родины причиняет ему нестерпимую душевную боль, открывает глубокие старые раны. Связано это с невозможностью вернуться в родной край или же с какой-то горькой тайной, оставленной там, нам, казалось, так и не суждено было узнать.
Мы не были с ним друзьями, хотя он приблизил нас к себе настолько, насколько позволяли его негласные правила. В нас его тоже что-то притягивало.
— Господа, — кивнул мужчина, завидев нас. — Вам как обычно?
— Он улыбнулся своей привычной улыбкой, не тронувшей лица, лишь растянувшей уголки губ.
Николас кивнул, не дав мне и рта раскрыть. Он весело плюхнулся на высокий стул у стойки.
— У меня сегодня прекрасное настроение. Весна, чёрт побери, кровь кипит. Робби, что ты там копаешься, садись уже!
Макс усмехнулся, встретившись со мной взглядом. Я демонстративно закатил глаза, и он понимающе кивнул.
— Ненавижу, когда он начинает вот так веселиться, — доверительным тоном сообщил я бармену, присаживаясь рядом с Ником.
Клиленд возмущённо стукнул меня по плечу.
— Эй! Хочешь сказать, ты не рад за меня, когда я счастлив?
— Что же так осчастливило тебя, Ник? — спросил Макс, откупоривая старую бутылку и заодно избавляя меня от ответа.
— Новость о свадьбе Джози. Ну, помнишь, нашей с Робом подруги.
— А ты умеешь радоваться чужому счастью, — иронично заметил я, искоса взглянув на широко улыбающегося Клиленда.
— Она просто его бывшая, вот он и бесится, — сообщил Максу Ник, принимая стакан с ромом.
— Вот как! Вы не говорили об этом,— кажется, по-настоящему удивился Макс. — Тогда, Роб, может ты хочешь попробовать нашей водки?
— Нет, спасибо, — я качнул головой. — Мы давно с ней были... Да и не было никакой любви. Так, обстоятельства свели. Они же и развели. А Клиленду просто нравится меня дразнить.
— Дружище, в этом смысл всей моей жизни, — улыбнулся Николас, подняв стакан, — давай, Робби, выпьем за любовь.
Я поднял свой, скользнул беглым взглядом по выражению лица друга. Светлая чёлка растрепалась из-за быстрой ходьбы и разлетелась кудрями по всему лбу, серые сияющие глаза в полумраке бара и вовсе показались мне серебристыми, покусанные губы странно блестели.
— За любовь, Ник.
Мы выпили. Я обратился к Максу.
— Ну, Макс, а у тебя что нового?
Мужчина окинул взглядом помещение. Сегодня, как ни странно, оно пустовало. Лишь в углу сидела какая-то молодая пара. Мужчина выглядел отстранённым, холодным, женщина тоже старалась не приближаться к нему, но весь её вид говорил о том, как больно ей сохранять дистанцию между ними. Иногда её губы шевелились: она говорила что-то спутнику, и он крепче перехватывал пальцами свой бокал.
— Вот эти сидят уже второй час. Выясняют отношения. Ему кажется, что она ему изменяет, она оправдывается. Буквально за несколько минут до вашего прихода она узнала, что это он изменил ей.
— Я бы на её месте дал бы ему по лицу, — заметил Клиленд, чья улыбка тут же погасла, — сейчас это уже можно.
— Видимо, очень любит его, — пожал плечами я.
— Не удивлюсь, если через пару минут она начнёт просить у него прощения за то, что он ей изменил, — заметил Макс со вздохом.
— А ты бы дал, Роб? — задумчиво спросил Ник.
— Что дал?
— Представь, что твоя вторая половинка тебе изменила и потом сама же попыталась тебя обвинить в этом. Что бы ты сделал? — Ник смотрел на меня насмешливо, но в показной насмешке я видел огонёк любопытства.
Макс даже перестал протирать стакан, отставив его в сторону и с интересом посмотрев на нас.
Наша с Ником зрительная борьба продлилась ещё несколько мучительно долгих секунд. Сжигаемый непонятным чувством, я ответил:
— Я бы просто ушёл. Я не бью женщин.
— А мужчин? — спросил Клиленд, уже залпом осушая свой стакан.
Я поперхнулся. Дёрнулась и замерла рука Макса, отправленная было за синим платочком. Николас смотрел на меня, подперев рукою щёку. В его глазах плясали самые, что ни на есть настоящие, черти.
— Я пацифист. Не люблю пачкать руки, — проскрипел я, наконец.
Пальцы Макса ослабили хватку и едва не уронили платок. Он снова принялся с завидным усердием натирать стакан.
— Жаль. Было бы весело, — скучающе протянул Клиленд, отвернувшись, — налей-ка мне ещё, пожалуйста.
Я в молчаливой задумчивости допил свой стакан. Пододвигая его к Максу, чтобы тот снова наполнил его, я заметил, как дрожали мои пальцы.
На смену пасмурному, но тёплому лету заступила дождливая, туманная, угрюмая осень. В ноябре у Николаса случился очередной приступ депрессии. На этот раз я шёл в аптеку за таблетками с твёрдым намерением вечером выведать у него, что с ним происходит.
— Дай мне свой рассказ, — вдруг попросил он, едва я вошёл в комнату, слегка запыхавшийся от быстрой ходьбы.
На этот раз друг изменил своей привычке: он впервые сидел в кресле перед камином, укутавшись в плед, а не свернувшись калачиком на диване.
— Какой? — спросил я так, как будто в его просьбе не было ничего странного.
— Любой.
Немного поразмыслив, я достал для него свою недавнюю рукопись под названием «Дважды полюбить нельзя», которую он, конечно же, уже читал.
Я протянул ему листки, он с благодарностью посмотрел на меня, чуть улыбнувшись уголками бледных губ, и принялся читать. Я сел в своё кресло, устроил блокнот на коленях, взял ручку и по обыкновению начал её покусывать, думая о том, что можно рассказать. Сегодня на приём ко мне приходила пациентка, которую избивал муж. Она сказала мне, что он не виноват, что его так воспитали.
— Он говорит, что любит меня, и поэтому причиняет боль, сэр. Я люблю его очень сильно, это правда, сэр. Но иногда... Иногда я думаю о том, что однажды убью его. Но, по правде говоря, больше всего меня пугает другая вещь, сэр...
— Какая же? Поделитесь со мною, вам станет легче.
— Мой покойный отец... Гэвин — его копия, сэр. Вы понимаете, о чём я? Он точно такой же! Я не... не понимаю, почему так вышло, ведь я ненавидела своего отца за побои, которые он устраивал мне и матери!
— Напиши рассказ, где не будет меня, — вдруг прервал нашу уютную тишину хриплый, простуженный голос Николаса.
Я смутился, неловко кашлянул и промычал что-то нечленоразборное.
— Как будто меня нет. Никогда не существовало в твоей жизни. — Он продолжил стоять на своём. — Никогда, — расширил воспалённые простудой глаза и как-то странно, я бы даже сказал дико, — усмехнулся.
— Ладно, — просто пожал плечами я, опуская взгляд на рукопись.
Странно, но из головы моей вылетели все мысли разом. Я так и замер с поднятой рукой и даже не заметил этого. Я не представлял себе своего героя без такого человека рядом, как Ник. Меня сильно задело это открытие, и тогда я впервые задумался о том, кто же такой Николас Клиленд и что такого он сделал для меня, как смог так глубоко пробраться под кожу и вцепиться в мои жилы мёртвой хваткой, когда это произошло, почему я это допустил?
Так впоследствии я пришёл к мыслям об «особенных» людях и излишней романтизации их образов и действий.
Признаться, рассказ этот я всё-таки дописал. Назвал: «Один день». И я готов был поклясться, отправляя листы в бабушкин сундучок, что никогда не хотел бы его повторить.