Глава IV. Молох

Совмещать работу врача и литературное творчество было неплохим решением. Я часто становился свидетелем разных скандалов или узнавал чьи-то истории из жизни, частенько переделывал их, додумывал, ломал и возводил новые. Это была моя маленькая игра. И мне безумно нравилась роль, которую я исполнял в ней.

Мистер Брингинг, так звали владельца «Розетты», был одним из моих первых постоянных читателей. О моём «ремесле» он узнал совершенно случайно.

По обыкновению, в вечер субботы я находился в холле, сидел на любимом маленьком диване в углу, расположенном весьма удобным образом: справа возвышалась стойка регистрации, за которой командовала улыбчивая и бойкая Джози, а напротив размещался вход в гостиницу. Таким образом, я мог слышать разговор приезжих с Уолкер и наблюдать за событиями в очереди одновременно. Сидел я тихо, развернув потёртую книгу Керуака и спрятав меж страниц тонкий блокнот. Ручка покоилась в левом кармане моих брюк и ждала своего часа. Я же ждал Ника. Он часто возвращался с курсов уставшим, но всегда первым делом шёл ко мне и садился рядом.

— Что-то интересное? — спрашивал он, вытягивая худые ноги, обтянутые тканью брюк, настолько, насколько позволяло приличие.

Я мог покачать головой. В таком случае, я спрашивал его о том, как прошёл рабочий день.

— Отлично, — чаще всего был ответ, но иногда он звучал иначе.

Однажды Ник решил всё же довериться мне и поделиться тем, что произошло у него на работе, а после уже не скрывал от меня ничего.

— Чёрт, паршиво, — признался он. — Я вёл лекцию, и меня так выбесил один самодовольный идиот, что я не сдержался и сделал несколько весьма... грубых замечаний по поводу его... внешнего вида. Класс посмеялся, особенно девчонки, а этот сукин сын... Подошёл после урока и сказал, что я могу собирать вещи, потому что сегодня же он пожалуется своему папаше и меня вытолкают из университета пинками под зад. Чёрт! — Он до характерного хруста сжал журнал, который держал в руке.

Я мысленно пожелал здоровья бумаге и деревьям, которых срубили, чтобы её сделать. Вслух же сказал:

— Что именно вы сказали ему?

Клиленд вспыхнул; затем поморщился, небрежно махнул рукой.

— Всего лишь то, что с таким лицом, как у него, только и остаётся, что умничать с задней парты, пытаясь самоутвердиться хотя бы за счёт деньжат папаши.

— А кто его отец?

— Один из спонсоров университета. Конечно же, этот Майкл сначала пойдёт шантажировать директора. Чтобы всё это не дошло до мистера Чейза, тот уволит меня.

Клиленд скрипнул зубами, а я сокрушенно качнул головой.

— Тогда вам нужно встретиться с директором раньше него. И вы уверены, что его слова не просто блеф? Из вашего рассказа у меня сложилось впечатление, что это явно не человек действия.

— Думаете, он теперь начнёт регулярно меня шантажировать? — Ник посмотрел на меня, испуганно расширив глаза.

— Вот что...

Я посоветовал ему оценить умственные способности Майкла в присутствии директора и этого мистера Чейза. Если бы тот провалил тест, его отцу ничего не осталось бы, кроме как признать непутёвость сына и устроить ему дома хорошую взбучку.

Нику тоже ничего другого и не оставалось, поэтому он так и поступил. И, к счастью, моя идея сработала. Мистер Таллер действительно вызвал Клиленда к себе, чтобы тот объяснил ситуацию, и мой друг предложил показать всё ему наглядным образом. Не ожидавший такого исхода событий Майкл, конечно, тест провалил. Мистер Таллер сообщил мистеру Чейзу, что его сын сильно отстаёт по французскому и мешает вести занятия. Майклу и в голову не пришло каким-либо образом снова попытаться шантажировать Николаса.

После того, как Ник рассказывал про свои дела, он давал слово мне. Поговорив со мной, он вставал, расслабленно потягивался и поднимался наверх. Я обычно сидел ещё около двадцати минут и тоже шёл следом.

Тот день, когда мистер Брингинг узнал о моих литературных подвигах, был одним из таких, когда много рассказывал Ник, а я в основном слушал.

Тогда Николас задерживался, но меня это не сильно беспокоило — он вполне мог заинтересоваться какой-то очередной девушкой и пойти в кино. Машинально я уже хотел было задуматься о личной жизни друга, но тут же отмёл эти мысли в сторону, сосредоточившись на «работе».

Я незаметно наблюдал за людьми, не желая вступать с ними в прямой контакт. Время от времени я опускал взгляд и что-то чиркал в тетради, перенося какие-то мысли на бумагу.

Недалеко от меня остановилась крупная пожилая женщина. Запыхавшись от быстрой ходьбы, она тяжело вздыхала, то и дело бросая взгляд на часы.

— Ну где же его носит! — пробормотала она.

Платок, повязанный вокруг шеи на французский лад, слегка сбился, обнажая участок массивной шеи. Старые и, наверняка, дешёвые бусы весело брякали от малейшего движения хозяйки. Она посмотрела кругом. Взгляд голубых выцветших глаз на мгновение прошёлся по мне. Он не выразил ничего, просто скользнул мимо, как, бывает, скользят взгляды по особенно неинтересным экспонатам музея. Я подавил ухмылку, потому как это совсем не было для меня неожиданностью: люди часто меня не замечали. Для них я лишь был фоном, частью общей картины, которая есть, но ничего не значит. Меня устраивал такой расклад. Какое-то время.

— Чёртовы юристы... — снова пробормотала женщина.

Она опять посмотрела кругом, продолжая искать кого-то глазами. Наконец, её озлобленный взгляд выхватил что-то или кого-то из толпы. Тонкие алые губы растянула сладостная приторная улыбка.

— Джефф, мой дорогой мальчик, где тебя носит? Нам давно пора было уже начать работу!

— Не понимаю, миссис Джонсон, к чему такая спешка! — проговорил солидно одетый мужчина, подходя к ней.

Ему было около сорока. Гладко причёсанные, чёрные волосы уже слегка хватила седина.

— Не сегодня же вы умирать собрались, в самом-то деле! Мне пришлось ехать едва ли не через весь Лондон!

— Я уже объясняла вам, Джефф! — старушка заговоршицки понизила голос, но до меня всё равно донеслись обрывки её фраз.

«Большая сумма денег... Безопасность... Колин... Дом».

Я напряжённо наблюдал за парой.

— Да-да, я всё понимаю, только успокойтесь! — В сердцах перебил женщину Джефф, взял её под локоть и увёл прочь.

В следующий момент на диван рухнул Николас. Я вздрогнул, отвёл взгляд от заинтересовавших меня персонажей и посмотрел на него. Его щёки горели розовым румянцем, губы кривила пьяная улыбка.

— Здравствуй, Роберт! — он взмахнул рукой. — Как жизнь, дружище?

Я поморщился, тут же оценив ситуацию.

— Николас, ты пьян?

— Нет! С чего ты взял? — он резко выпрямился, деловито закинул ногу на ногу и закинул руку на спинку дивана.

— С того, что ты пьян! — огрызнулся я.

— Ты злишься потому, что я пил без тебя или потому, что на моём месте не ты? — улыбнулся он, положив руку на моё плечо.

— Да ну тебя! — вспыхнул я, скидывая его ладонь.

— Да это всё не важно! Ты меня сбил с цели! Вот, послушай, что я сегодня вычитал! — уже не слушая меня, выпалил вдруг Клиленд, вскакивая с места.

Я занервничал. Выпившего Клиленда было сложно остановить, если он что-то задумал, но всё же возможно.

— Нет, Ник, не надо... — тихо, но твёрдо сказал я, попытавшись ухватить его за руку, — давай позже расскажешь. Не здесь.

Ник читал «опасные» книги. Мне не хотелось, чтобы об этом знала половина гостиницы.

Он на удивление ловко отпрыгнул от меня, этим незамысловатым, но резким движением привлекая внимание рядом стоящих скучающих зевак. Я почувствовал себя единственным выжившим солдатом под обстрелом вражеских пулемётов.

Николас торжественно взмахнул руками, пафосно приподнял подбородок и радостно сообщил мне, а заодно и половине собравшихся:

— Это для тебя, мой дорогой Роб!

Несколько секунд он смотрел в пол, прикрыв глаза, словно собираясь с мыслями. Потом его словно передёрнуло; друг поднял озорной взгляд серых глаз на меня и хорошо поставленным голосом чётко и громко произнёс:

— Кто он, сфинкс из бетона и алюминия, расколовший их черепа и выевший их мозг и воображение? Молох!

«Чёрт!» — пронеслось в моей голове.

Я предпринял было попытку встать, но Ник выкинул вперёд руку, намеренно поднимая голос на октаву выше, как бы показывая мне, что будет, если я попытаюсь его прервать.

— Одиночество! Отбросы! Уродство! Глубинные бомбы и недоступные доллары! Дети, кричащие под лестницами! Мальчики, задыхающиеся от слёз в армиях! Старики, причитающие в парках!

Я заметил, что всё больше людей поднимало любопытный взгляд на нашу парочку, и внутренне сжался. Из-за стойки администрации выглянула Джозефина, вопросительно посмотрев на меня. Её лицо вытянулось от удивления при виде размахивающего руками Николаса.

— Молох! Молох! Ночной кошмар Молоха! Ненависть Молоха! Молох в мыслях! Молох — жестокий судья человечества! — торжественно вещал Клиленд, продолжая изучать мою реакцию неожиданно осознанным, для затуманенного алкоголем разумом, взглядом.

Под этим взглядом я вдруг как будто ослаб. Просто сложил руки на груди, откидываясь на спинку дивана. Книга Керуака скользнула с моих колен на сидение, но я не придал этому значение. Мгновения туманной слабости прошли, на смену им пришёл невесть откуда взявшийся азарт. Моё сердце колотилось, как бешеное, и меня посетила абсурдная мысль, что, если я открою рот, оно вылетит через него.

— Молох — непостижимая тюрьма! Молох — скрещённые кости бездушных темниц и Конгресс страданий! Молох, чьи здания — приговор! Молох — огромный жернов войны! Молох, чья грудь — динамо человеконенавистничества!

Из толпы послышались смешки.

— У молодых, кажется, совсем крыша поехала на этой травке!

— Да он пьян! Какое отвратительное зрелище!

Вдруг звонко расхохотавшись, Николас поднял руку, не оборачиваясь на толпу. Удивительно, но все голоса разом смолкли. Сквозь людей, окруживших нас, словно через джунгли, пробралась Джозефина.

— Роберт, ты почему это позволяешь? А если сейчас сюда придёт мистер Брингинг?!

— Тихо! Тихо вам! Слушайте, вот ещё... Нет, вы не слушайте. Вы ничего не поймёте! Слушай, Роб! Слушай... — перебил её Ник, отступая от девушки на пару шагов в сторону, тем самым приблизившись ко мне, — как же там было...

— Роберт, если ты это не остановишь, я позову мистера Брингинга!

Я встал, но Ник начал говорить, и, словно завороженный, я снова замер.

— Кто бросал часы с крыш, отдавая свой голос за Вечность вне Времени, и каждый день будильники падали им на головы ещё десять лет! Кто трижды резал вены последовательно, безуспешно, сдавались и были вынуждены открыть антикварные магазинчики, где думали, что стареют, и плакали...

Вдруг раздались звонкие хлопки. И я, и Ник вздрогнули, отводя друг от друга взгляды.

Я похолодел, когда увидел стоящего от нас в нескольких метрах мистера Брингинга, приведённого заботливой Джозефиной. Его испепещрённое временем добродушное лицо, однако же, растянула улыбка.

— Мистер Клиленд, большое спасибо. Это было чудесно. У вас прекрасно поставлен голос.

Николас широко улыбнулся, хватая меня за локоть и подталкивая вперёд.

— Спасибо, сэр, это ещё что! Я хотел вдохновить Роберта на новую книгу!

Я почувствовал, что краснею, и пробормотал:

— Извините нас, сэр, такого больше не повторится.

Мистер Брингинг покровительственно похлопал меня по плечу.

— Я вовсе не против литературных вечеров, Роберт, вот только обстановку вы выбрали неподходящую, — он обернулся к толпе, — господа, прошу вас вернуться к своим занятиям.

Джози удивлённо наблюдала за разворачивающейся картиной. И её можно было понять — я сам был шокирован.

— Джозефина, дорогая, закончи свою работу, — мягко обратился к девушке мужчина.

Она кивнула и поспешила прочь.

Он снова посмотрел на нас. Мне вдруг очень захотелось, чтобы Николас отпустил мой локоть.

— Вы пишите книги, Роберт?

— Да, сэр. Не то чтобы книги... Скорее так, рассказы. Ничего особенного.

— И всегда вас мистер Клиленд так вдохновляет?

Я качнул головой.

— Это может пагубно сказаться на вашем здоровье, Николас.

— Прошу прощения за этот инцидент, сэр.

— И всё же вы прекрасный чтец!

— Спасибо, — Клиленд улыбнулся, обнажив ряд белых зубов.

— Роберт, проводите Николаса до кровати, ему сейчас лучше будет прилечь. А после... Я хотел бы прочесть что-нибудь из вашей прозы... Если вы, конечно, не против.

— Что вы, сэр. Мне льстит ваш интерес.

Мистер Брингинг одарил нас ещё одной лучезарной улыбкой и ушёл к себе.

Я резко выдернул руку и всем телом развернулся к Клиленду.

— Вопль?* Ты с ума сошёл, Ник, такое здесь читать?

Он смущённо улыбнулся.

— Я действительно хотел вдохновить тебя. Ещё скажи, что тебе в голову не пришла никакая идея. Я знаю, как ты умеешь погружаться в пространство.

— Ты можешь читать мне «Вопль» ночи напролёт, но только у нас в номере, а не в холле гостиницы!

— Достаточно сложное чтиво, — заметил Николас, как всегда не придавая никакого значения моему недовольству, — никогда бы не подумал, что ты такое читаешь...

— Да ты просто невыносим!

Клиленд хихикнул и покачнулся. Я тихо выругался и потащил его к лестнице. Мы ушли, провожаемые любопытными, острыми, как штыри, взглядами.

— Он, наверное, столько всего курил, пока писал это... — пробормотал Николас себе под нос.

— Кто? — резко спросил я, вынимая ключ из кармана.

— Этот твой Гинзберг...

— Он скурил всё, что только можно было, — огрызнулся я, подталкивая его в спину.

Уложив Николаса в кровать, я взял свой самый первый рассказ и с замирающим время от времени сердцем отнёс его вниз, в кабинет мистера Брингинга. Так, благодаря Нику, у меня появился постоянный читатель.

Возвращаясь к тому вечеру, следовало бы отметить, что я действительно так и не оставил Клиленда в покое. Мы были знакомы уже год и столько всего* пережили за этот вроде бы небольшой срок, что казалось даже глупым скрывать что-либо друг от друга. Тем более что-то настолько важное.

От силы написав около двухста слов, я мысленно назвал себя бездарностью, отложил эту «дребедень» и искоса взглянул на своего друга. Он впервые читал мой рассказ при мне, и мне было более, чем интересно, понаблюдать за выражением его лица. Словно в наваждении, я смотрел, как шевелятся его покусанные губы, читающие строчку за строчкой, как трепыхают ресницы, как дёргается кончик носа, когда он шмыгал им, как иногда приподнимается левая бровь. Я не знал, нравится ли ему то, что он читает, не знал, зачем он это читает, и понимает ли то, что читает, но я поймал себя на досадной мысли, что мне всё-таки очень бы хотелось, чтобы он мною гордился.

И всё же, больше всего меня волновало совсем другое.

— Роб, она мертва? Чёрт...

«Трагическое событие оставляет неизгладимый след в памяти...»

Веки испуганно дрогнули, Николас заметил мой взгляд и с трудом удержался от того, чтобы посмотреть на меня.

— Не надо на меня так смотреть, — прошипел он раздражённо, не поднимая головы.

— Как?

«Пострадаваший может видеть сны, в которых присутствуют те или иные аспекты события...»

— Так.

«В процессе осознания произосшедшего более травматичными событиями для индивида являются те, которые имеют физические последствия, именно они пробуждают чувство вины...»

— Как — так? — не отставал я, решив бороться до последнего.

Он посмотрел на меня зло:

— Изучающе. Я... Я знаю этот взгляд.

Я медленно поднялся с кресла, не желая двигаться резко и напугать его.

«Существует так называемая «вина выжившего», когда человек ощущает себя виноватым в том, что он остался жив, а другие погибли...»

— Умерла, умерла... Снова.

«Анализируя случившееся, жертва всегда находит нечто, что она могла бы сделать иначе, чтобы избежать трагических последствий».

Николас вздрогнул, но сохранил вид холодной отстраннённости. Лишь его раздражённый голос и часто вздымающаяся худая грудь, облаченная в серый свитер, выдавали его нервозность.
Я опустился возле его кресла на корточки и неуверенно накрыл своей ладонью его мелко подрагивающие пальцы.

— Позволь мне помочь тебе.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга: я тяжело и умоляюще, он подозрительно и зло. Потом Клиленд наклонился ко мне, машинально смяв листы в руке, и произнёс:

— Я не нуждаюсь в помощи.

— О нет, — словно дал оплеуху, бесстрастно сказал я. — Тебе нужна помощь.

— По-твоему, я больной?! — взорвался друг, отталкивая меня от себя.

Я встал и с невозмутимым видом кивнул головой. Я изучил его. Изучил его вдоль и поперёк. Я знал, что делать, куда давить, я был готов ко всему. К любым раскладам.

Он должен был рассказать — не потому, что так хотел я, а потому, что эта тайна каждую грёбанную осень и каждую грёбанную весну пожирала его сердце. Рано или поздно оно не выдержало бы. Такое в одиночку не выдержать никому.

— У тебя постравматическое стрессовое расстройство. Ты страдаешь!

— Да откуда ты взялся вообще, чёртов врач! — сказал Николас, срываясь со своего места и отшвыривая смятые бумаги в сторону. — Всё у нас было хорошо. Я только решил, что ты не такой, не такой, как все, а ты! Ты! — Он указал на меня дрожащей рукой. — Ты такой же!

— Нет, Ник. Я не такой же. И ты это знаешь, не ври себе. Я не знаю ничего о твоём прошлом, и мне всё равно, какой была твоя жизнь до приезда в «Розетту», потому что это твоё личное дело — говорить об этом или нет. Всё, чего я хочу — это помочь тебе. Я не могу смотреть, как ты мучаешься.

Клиленд отчаянно рыкнул, яростно опрокинул кресло и, запустив руки в волосы, широкими шагами заходил по комнате.

— Замолчи! Просто заткнись!

Я сделал пару медленных шагов по направлению к нему и замер.

— Ник, послушай меня. Ты мой друг. Ты мой единственный лучший друг. Мне плевать, кем ты там меня считаешь. Единственное, что для меня сейчас важно — это ты. Твоё здоровье. Твоя жизнь.

Он застыл, видимо, о чём-то лихорадочно задумавшись; его грудь тяжело вздымалась, как после долгого бега, а свет от торшера падал на его лицо, затемняя и без того впалые щёки, создавая ощущение, будто передо мной стоит мертвец.

— Я твой лучший друг? — спросил Николас, скептически изогнув бровь.

— Да, — удивился я. — Ты мой лучший друг.

— Тогда будь добр, — всё так же задумчиво глядя в пол, сказал он, — оставь меня в покое.

* «Вопль», Аллен Гинзберг (прим. автора)

* Об этом подробнее повествует другой дневник Роберта Гэлбрейта, который, по замыслу самого автора, свет увидит немного позже (прим. автора)