Глава II. Почему не спасли Карена Кэмерона?

И всё же, возвращаясь к мысли об «особенных», я не могу не отметить, как, овладевая ими, их вниманием, расположением, временем, мы становимся полностью от них зависимыми. В нас просыпается сентиментальность, излишняя восприимчивость в отношении к их словам, отвратительное чувство собственничества, первые симптомы любви, основанной на принципе «если любишь — отдавай».

Любовь, такая, какая она есть, не может базироваться на необходимости взаимности, она выше этого, гораздо выше. А любовь, которую мы начинаем испытывать к «особенным» людям — выражение нашего страха потерять их, осознание их значимости в нашей жизни.

Где-то в конце ноября Николас заметил со смешком, что я не умею контактировать с обществом.

— Это не так, — возмутился я, чуть не рассыпав соль.

— Вам вместе с этой цыпочкой едва не сунули крысу в подарок. Хорошо, что у меня, в отличие от вас, есть язык.

— А вы слышали поговорку? Скромность красит человека, — ощерился я, убирая соль в шкафчик, пока не пришлось сметать её остатки с пола.

— Скромности не место в нашем времени, Роберт, — спокойно отреагировал на выпад Клиленд, неудачно протыкая курицу ножом.

— Значит, я не хочу быть частью этого времени, — холодно сказал я, наблюдая за его жалкими попытками разделать птицу.

— Похвально... — пробормотал Николас, разглядывая мясо.

— Даже если это так, и я не умею общаться с людьми, то что же здесь смешного? — буркнул я.

— Да, вы правы, — в миг посерьёзнел он, откладывая нож, которым вот уже как десять минут орудовал над несчастным цыплёнком, — проклятая птица, — сказал он, снова беря его в руки.

— Дайте уже мне, — не вытерпел я и грубо оттолкнул соседа в сторону, — или, по-вашему, я совсем недотёпа?

Сверкнув серыми глазами, он молча подал мне нож, отходя в сторону и складывая руки на груди.

Я уверенно обхватил пальцами нож и принялся разрезать мясо в местах, где находились суставы. Я действовал быстро и аккуратно, так как будучи деревенским жителем часто имел дело с мясом. К тому же, я рос с мамой и бабушкой и постоянно крутился рядом с ними на кухне.

— Ну и почему вы такой? — после нескольких минут молчания поинтересовался Николас.

— Какой?

— Не притворяйтесь. Вы прекрасно понимаете, о чём я говорю.

Я вздохнул, складывая уже нарезанные кусочки мяса в миску.

— Вам повезло, что, в отличие от вас, у меня есть руки, иначе ужина мы бы уже не дождались сегодня, — заметил я с лёгкой полу-улыбкой.

Ник усмехнулся.

— Ну так?

— Мой отец погиб ещё во Франции в 1941 году. Мне был всего один год. Всю свою жизнь я прожил с матерью и бабушкой. Мама так и не нашла замену отцу, так что отчима у меня не было. К тому же, смерть отца сильно потрясла её: она начала бояться потерять и меня. Думаю, это повлияло на характер её воспитания. Меня нельзя назвать маменькиным сыночком, как вы уже наверняка успели подумать, я скорее был ребёнком, который гулял сам по себе, как та кошка. С детства у меня не складывалось общение со сверстниками, но парочкой товарищей к началу старшей школы я всё же обзавёлся. А потом умерла бабушка. Немного позже я узнал, что у мамы туберкулёз. Я тогда учился в медицинском университете. Закончив его, я вернулся домой, посвятив себя ей и её здоровью. Неудачная помолвка с Джозефиной, смерть матери лишили меня каких-либо друзей. А я окончательно закрылся в себе и некоторое время вёл затворнический образ жизни, пока нужда в деньгах не прижала хвост. Вы спрашиваете, почему я такой? — я отложил нож и протянул ему миску с кусками курицы, — от счастливой жизни, наверное.

— Мне жаль, — твёрдо сказал Ник, принимая чашку, — правда. Извините, я не подумал.

— Всё в порядке, — улыбнулся я, вытирая руки полотенцем. — У каждого из нас свои скелеты в шкафу.

Он посмотрел на меня несколько испуганно, вздрогнул, отвернулся.

Однажды прямо на моих руках погиб человек. Это было совсем ещё ранней зимой, той зимой, когда ещё иногда вместо снега капает дождь. Мы с Клилендом жили в «Розетте» уже четыре месяца, по обыкновению пролетевших незаметно. Случилось это во время нашей с ним прогулки по книжным магазинам. Николас отчаянно жаждал заполучить внимание молоденький продавщицы одной такой лавки, а я тщетно пытался найти труды Джека Керуака и Аллена Гинзберга, не без зависти или ревности глядя, как мой друг полностью занят мыслями о некой особе и совсем почти не обращает на меня внимание.

— Кого, простите? — неловко кашлянув, быстро переспросила продавщица, смущённая поведением моего спутника.

Я почувствовал себя мешком, набитым неуклюжестью, несуразностью и страхом. Я скрепился и повторил свой вопрос, плотно сведя челюсти:

— Джек Керуак. В дороге. Ну, знаете... «Ничего нельзя понять раз и навсегда. Это никому не дано».

— Керуака у нас нет, сэр, — удивлённо вскинула брови продавщица, — первый раз о таком слышу.

— Что ж, — сказал я, приподнимая края своей шляпы в знак прощания, — запомните меня, как человека, открывшего вам это имя.

С этими словами не без гордости я покинул помещение, не оставив Клиленду иного выхода, кроме как последовать за мной.

— Гэлбрейт, вы дали мне слишком мало времени. Она почти была готова идти со мной на свидание.

— Любовь вам не к лицу, Ник. Вы начинаете мыслить как-то поверхностно, — заявил я, оглядывая улицу, на которую мы забрели.

Накрапывал дождь. Я знал, по какому месту бить — меньше всего на свете, как показывал людям Николас, он страшился запомниться глупцом. Я хоть и знал, какой он человек на самом деле, долгое время не выказывал этого, искренне не желая ранить. Ведь человек никогда не надевает маску просто так. Никто не носит маску без причины. И, конечно же, Ник не так уж боялся запомниться обществу невежественным простачком. Это был лишь один из множества стахов, которым была подвержена его ранимая, искалеченная душа. Но больше всего Клиленд страшился смерти.

— Хотите сказать, я выгляжу глупо? — вспыхнул друг.

— Только когда флиртуете, — довольный своими выпадами, ответил я.

— Не вам мне говорить об этом, Роберт. Поверьте, если я выгляжу глупо, то вы точно кажетесь полнейшим идиотом.

От ответа, а заодно и маленькой очередной ссоры, меня избавил звук разбивающегося уличного фонаря, возвышающегося над нами всего в нескольких десятках метров. Клиленд вздрогнул, схватив меня за локоть. На его так и не прозвучавший вопрос, повисший в воздухе, я медленно и тихо ответил, старательно скрывая тревогу:

— Какие-нибудь парни дурачатся.

Он посмотрел на меня странно, и я встретил этот взгляд, от которого по коже тотчас пронеслись полчища мурашек.

— Должно быть.

Начался дождь. Постепенно он нарастал; в небе сверкнула молния, раздался звук грохочучщих туч.
Николас резко выпустил мой локоть из захвата своих цепких паучьих пальцев. Одёрнув воротник пальто, он глубже зарылся подбородком в свой неизменный бордовый шарф и пробурчал:

— Чего мы застыли? Идёмте же, а то совсем промокнем, чёрт возьми!

Я опустил голову, пряча лицо от грубых холодных капель. Быстрым шагом мы двинулись дальше, прямо к тому фонарю, когда следующий миг, подобно стреле Купидона, воздух пронзил звук выстрела, а затем страшного крика, будоражащего кровь в жилах.

Моё сердце пропустило сначала один удар, потом второй. Время словно замедлило свой ход. Я посмотрел в сторону, и мне показалось, будто мир вокруг меня медленно поплыл.

Мы вздрогнули и устремились к месту, откуда прозвучал выстрел.

На мокром асфальте лежало тело, вокруг которого, стремительно увеличиваясь в размерах, расплывалось жуткое кровавое пятно. Тело сотрясала крупная дрожь. Я кинулся к нему, обнял его за плечи, прислоняя к груди.

— Я... я умру, сэр? — произнесло тело, срывающимся от тяжелых судорог голосом.

Николас промедлил возле нас всего секунду. Отчаянно закричав, он бросился вперёд, куда устремился убийца, испугавшись того, что совершил:

— Стой, сволочь!

Я был медиком, о чём он уже, разумеется, знал. По лишь одному мимолётному взгляду на моё дрожащее лицо, он понял, что ранение смертельное, и девушку уже ничего не спасёт.

— Вы не умрёте, мисс. Всё будет хорошо, — твёрдо сказал я.

Пуля, вылетевшая из дула шального пистолета молодого человека прошла аккурат под самым сердцем. Я зажал рану, провёл свободной ладонью по мокрым волосам незнакомки, захлебывающейся в попытке сказать что-то:

— Я... Я... Любила... Его, — титаническое усилие побелевших губ, — любила. Пожалуйста... —
она посмотрела на меня голодными, воспалёнными глазами умоляюще.

Она жаждала жизни. Прямо здесь, прямо сейчас она хотела жить, но жизнь уходила из неё быстро и навсегда.

В этот момент к нам подошёл Николас и опустился возле меня колени.

Она на мгновение замерла, посмотрела на него.

— Спасите его. Умоляю. Спасите Карена Кэмерона.

— Мы все вместе спасём его, мисс. Держитесь, я вызвал скорую, — тихо сказал Ник, сжимая её холодную ладонь.

Беспощадный дождь лупил нас крупными колючими каплями, не щадя молодое лицо уходящей стремительно юности. 

Она смотрела на нас потухающими голубыми глазами, и на мгновение мне показалось, будто вместе с ней из меня понемногу выходит жизнь. Девушка судорожно выдохнула, сжимая наши ладони, и выдавила из себя дрожащий шёпот, сложившийся в слова:

— Любите... Любовь спасёт мир.

В глазах её погасла последняя искра, та искра веры, согревающая нас до самой нашей кончины. Она умерла, и я умер вместе с ней, вспоминая глаза умирающей матери. Незнакомая девушка. Как она была горяча, полна жизни, энергии юности, а теперь её холодное тело навсегда останется под землёй! Как жестока, как смертоносна жизнь, судьба — наш лучший друг и первый враг, самый главный, самый зловещий враг!

Я сидел, раскачиваясь с её безжизненным телом на руках, и не сразу заметил, как сделалось плохо Клиленду. Он беззвучно плакал рядом, спрятав лицо в ладонях.

— Роберт... Роб, она мертва? Она мертва? — спросил он дрожащим голосом, не отнимая рук от лица.

Вместо ответа я положил руку ему на плечо и сжал. Мне уже доводилось быть свидетелем смерти несколько раз, ведь я был молодым, но всё-таки врачом.

— Чёрт, чёрт, чёрт... — начал тихо бормотать друг, сильно дрожа.

— Ник... — робко позвал его я.

Мы услышали долгожданные сирены машины скорой помощи.

— Умерла, умерла... Снова.

— Ник. Я... здесь. Я... Я рядом. —
Я осторожно опустил труп на асфальт и развернул его за плечи, крепко сжав, — ты не один.

Он отпрянул, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

— Откуда ты... — выдохнул он, тяжело двигая намокшими ресницами.

Капли стекали вниз по его лицу, оставляя грязные разводы на перепачканных чем-то щеках.
Я обнял его, как обнимает старший брат, утешая младшего. Он дрожал; я дрожал вместе с ним. Так нас застали врачи скорой помощи.

— Она мертва, — слабо махнул рукой я, чувствуя, как во мне поднимается жар.

В глазах у меня мутнело, но я продолжал держать Клиленда в захвате своих рук, словно ребёнка, у которого только что умерла любимая кошка.

Мы не спали той ночью. Сначала нас повезли в участок, чтобы взять показания, потом, наконец, заметив, что мы нуждаемся в оказании медицинской помощи, офицер лично отвёз нас в больницу, где дежурные врачи дали мне жаропонижающее, а Николасу успокоительное и ещё какую-то таблетку, о предназначении которой было известно только им и самому Клиленду. Потом мы вдруг заснули и проспали сидя на кушетке около часа.

Я проснулся первым, всё ещё чувствуя подавленность после пережитого. Я открывал глаза и видел мёртвое лицо, закрывал их и слышал её слова: «Спасите. Спасите Карена Кэмерона». И мне показалось, что от этого нет избавления. Я пробовал отвлечься, вспомнить какой-то забавный момент из прошлого, но, словно по условному знаку, вместо этого меня посетили воспоминания о последних днях матери. Она так мучалась, а я мучался вместе с ней, разрываясь между её просьбой вколоть ей смертельную дозу морфия, тем самым облегчив её страдания, и неготовностью к прощанию с единственным близким человеком в этом мире. В конце концов, я начал думать о Николасе. О том, как я понял, что у него психологическая трамва.

Он спрашивал у меня, умерла ли она, отказываясь смотреть на нас.

Он чувствовал, что жизнь перестала биться в его ладони, но всё равно спросил.

Потом у него была истерика.

Очевидно, что он уже был свидетелем смерти. Смерти — кого? Наверняка близкого человека. Очень близкого. И скорее всего, это было давно. Это было давно, но преследует его до сих пор. Но почему? Может, смерть произошла внезапно? И он был один?

— Поехали отсюда, — произнёс Николас, разрушив стройную тишину пустого кабинета врача.

Я вздрогнул от неожиданности и почувствовал себя виноватым, словно меня застали за подглядыванием за чужой личной жизнью.

— Да, поехали.

— Как её звали? — спросил Клиленд, когда мы уже покинули здание больницы и искали взглядом одинокое такси.

Дождь уже прекратился, но, спрятавшись от холода зимней ночи под промокшими тяжелыми пальто, мы вновь почувствовали на себе его запах.

— Кажется, Линдси. Впрочем, —
я поморщился, — завтра сами всё узнаем.

— Нет, — оборвал меня он резко. — Не узнаем. Не читать газеты, ты забыл?

— Не забыл. Но придётся сделать исключение. — Я упорно решил стоять на своём.

Он пробормотал что-то, отдалённо напоминающее «упрямый осёл». Я вздохнул, но никак не прокомментировал его слова.

— Интересно... — сказал он вдруг, когда мы уже сидели в такси и ехали к «Розетте».

— М? — неопределённо промычал я, снова застатый врасплох за мыслями о том, что произошло с ним в прошлом.

— Кто такой Карен Кэмерон?

Стоит ли упоминать, что именно после этого трагического происшествия, мы сблизились ещё сильнее и стали обращаться к друг другу на «ты», чувствуя себя относительно комфортно в компании друг друга. В ту страшную роковую ночь, когда убили Линдси, мы больше не спали. Сидели возле камина и без остановки пили чай, вполголоса обсуждая, что же произошло. Николас был, как всегда, на высоте. Его теории не могли сравниться с моими, но, в конце концов, мне удалось выдвинуть достойную его внимания версию.

— Умирая, она сказала: «Я любила его». Я думаю, она имела в виду человека, напавшего на неё. То есть они были парой.

— Очевидно, что это так, —
Клиленд снова превратился в напыщенного гордеца, — и они ругались, что ещё очевиднее.

— Возможно, она хотела от него уйти, и он пригрозил ей пистолетом. Он мог увидеть нас, поднять с земли камень и разбить фонарь. Возможно, она сказала что-то ещё, что спровоцировало его выстрелить.

— Хочешь сказать, он не знал, куда стреляет? — спокойно спросил Ник, глядя в огонь, — и то, что выстрел пришёлся в смертельное место — ничего более, чем веление руки Провидения?

— Может быть.

— Ужасно.

— Да. К сожалению, это так.

Мы помолчали. Тишина была уютная, нарушаемая лишь непринужденным потрескиванием поленьев в камине.

— Карен Кэмерон... — произнёс, наконец, я. — Как нам его найти? Кто он такой? Может, её кузен?
Сосед по комнате?

— Он сам найдется, — сказал вдруг Николас задумчиво.

— О чём ты?

— Ты ещё не понял?

— Это так очевидно?

— Да, Роб. Это слишком очевидно. Достаточно лишь подумать над её словами. Она сказала: «Любите. Любовь спасёт мир», — протянул Клиленд, откидываясь на спинку кресла.

Я молчал. В голове возникли последние слова матери. К сожалению, они были лишены романтической или мистической подоплёки. Умирая, моя мать сказала:

— Роб, принеси моё зеркало.

Я принёс. Только она в него так и не посмотрела.

То утро принесло мне ответ на мой вопрос и заодно на загадку Клиленда. Карен действительно нашёлся сам. Он пришёл в полицию признаться в непредумышленном убийстве своей девушки Линдси Лорен.
Я сообщил об этом Николасу, и он удовлетворённо кивнул.

— Вот она любовь. Настоящая, Роберт. Которая спасёт мир. Но, при всём уважении к покойной, я не в состоянии выполнить её просьбу, — он глубоко вздохнул. — Я не буду спасать Карена Кэмерона.

Я помолчал, хорошо подумав над формулировкой своих слов, и произнёс:

— Я думаю, что он сам себя спас.

Николас вскинул вихрастую голову и посмотрел на меня задумчиво. Польщённый его неожиданным вниманием к моим словам, я изъяснил свою мысль подробнее:

— Раскаявшись. Раскаяние — единственное чувство, которое способно спасти нас. Или уничтожить.

— В тебе погибает поэт, Гэлбрейт, — заметил Клиленд тогда, на что я кивнул, опустился в кресло, взял лист бумаги и аккуратно, тем калиграфическим почерком, на который только был способен, вывел фразу, ставшую впоследствии заголовком к моему первому рассказу.

«Почему не спасли Кая Бартона?»