Глава V. В гостях у Оливера
Я обречённо покачал головой. Он посмотрел на меня, и я не отвёл взгляд, начав говорить снова:
— То, что ты пережил, это страшно, — я перешёл в контратаку. — Я не могу сказать, что понимаю тебя, потому что ни черта не знаю и не представляю, каково тебе пришлось. Я не имею права так говорить. Но…
— Не имеешь, чёрт возьми! Ты понятия… — резкими шагами он сократил расстояние между нами и грубо встряхнул, крепко, едва ли не до хруста, сжимая плечи, — не имеешь, куда лезешь, Роберт Гэлбрейт.
— Оно жрёт тебя изнутри. Каждый день. Каждую ночь. Давай же, сделай это. Ударь меня. Выпусти всю свою боль. Если тебе нужно моё разрешение, то это оно.
— Заткнись! — взревел Клиленд, припечатывая меня к стене.
Моё сердце даже не дрогнуло, напротив, я продолжал с вежливым интересом наблюдать за его попытками заткнуть мне рот.
— Ты не можешь это сделать?
— Я же сказал: закрой рот, Гэлбрейт! — как потревоженная змея, прошипел он яростно и потянул меня за воротник рубашки.
Мы едва ли не соприкасались лбами; его взгляд бегал по моему лицу, словно загнанный в угол, дыхание было прерывистым, рваным, потрескавшиеся губы болезненно побледнели. Я заметил в уголке его рта капельку крови. Мы были с ним практически одного роста, но я чувствовал себя маленьким и приземистым, как будто он на моих глазах в считанные секунды стал исполинских размеров. Лишь в эту секунду в моей голове блеснула тревожная мысль: «А если не получится? Ты потеряешь своего друга навсегда. Единственного лучшего друга…»
Но я твёрдо не отводил взгляда, глядя прямо в его покрасневшие измученные стального цвета глаза.
Неожиданно верхняя губа парня дёрнулась, а руки обмякли. Клиленд медленно отошёл от меня и как-то зябко повёл плечами, словно на него вылили ушат прохладной воды.
— Я… Извини, Роберт, — произнёс он срывающимся шёпотом, с каким-то нелепым ужасом глядя на меня. — Я не хотел сорваться на тебе.
В те секунды его глаза показались мне огромными бездонными колодцами, в которых тонул человек, и человеком этим был — Николас Клиленд.
— Боже! О, Боже! — он закрыл лицо руками, так и оставшись стоять посередине немного разгромленной комнаты.
Я не сдержался: подошёл к нему и крепко обнял, словно ребёнка. Потому что на тот момент времени Николас им и был. Травмированным, напуганным, брошенным ребёнком.
— Всё будет в порядке, — заверил его я, поглаживая по спине. — Всё будет хорошо.
В ту ночь он так и не рассказал мне ничего. Я позаботился о том, чтобы он заснул (дал весьма слабую дозу снотворного, которую как-то выписал ему ещё в начале весны), прибрался в гостиной, выпил чаю и набросал для рассказа несколько строк. Звучали они так:
«Когда-то у меня был друг, Дин. Единственный лучший друг за всю мою жизнь. И я пожертвовал нашей дружбой во имя его спасения. Я потерял его, чтобы спасти».
Я ещё долго сидел в кресле и смотрел на мягко потрескивающее пламя в камине, прислушивался к дикому шуму дождя за окном, и мне казалось, будто я ещё слышу легкий шелест бумаги, мнущейся в чужих дрожащих пальцах, будто я ещё вижу воспалённые серые глаза, смотрящие на меня со злым укором.
Зачастую виноваты в исчезновении «особенных» людей из нашей жизни мы сами. То начинаем проявлять излишнюю сентиментальность, то демонстрируем им свой собственнический настрой, то выказываем докучающий интерес к их жизни, что слегка отпугивает их, мешает, представляется несколько в навязчивом свете.
Человеческий фактор. И, увы, мы никогда не можем ничего изменить. Может только лишь Вселенная.
К слову, тогда я не спал почти всю ночь, и оказалось, что это случилось со мной не зря. Камин я давно затушил, как и свет во всём доме, лишь приоткрытая форточка, доносящая с улицы запах дождя, дороги и табачного дыма была свидетелем моего бодорствования. Я рассчитывал на то, что Николас проспит до глубокого утра. Предательские тревожные мысли мешали мне заснуть, толпились в кучу, заслоняя перед собой ясные и очевидные.
Я заснул прямо в кресле, здорово продрогнув, съёжившись едва ли не в комок, а проснулся от того, что вдруг почувствовал, как моё тело будто бы завернули в тёплый кокон. Я вздрогнул, испуганно распахнул слипающиеся веки и быстро поморгал. Передо мной сфокусировался образ бледного, но решительного Николаса, держащего в руках лист с моим начатым рассказом «Один день».
— Снотворное… — ничего не понимая, сонно пробормотал я, подтягивая сползающее с груди одеяло и пытаясь выпрямиться в кресле.
— Помогло мне поспать, спасибо. Пять часов утра. Почему ты здесь? — спросил друг, подходя к окну, чтобы прикрыть форточку.
Я только заметил, что он сам был завёрнут в одеяло — холод в комнате стоял просто адский.
— Я задремал. Чёрт… Извини, опять не закрыл окно, — проговорил я, в безуспешных попытках разогнуть затёкшую спину.
Ник ничего не ответил, просто опустился в своё кресло, подобрав колени и обхватив их руками, словно какой-то мальчишка.
— Спасибо, — сказал я, имея в виду одеяло.
Я плохо видел его, лишь краем глаза различал какие-то расплывчатые очертания худой фигуры.
— Написать рассказ без моего в нём присутствия было плохой идеей... — весьма скромно отозвался о своей персоне Клиленд, — достаточно сентиментально.
Теперь была моя очередь молчать. Сказать на этот выпад мне было нечего.
— Лучше бы я умер, — вдруг задумчиво проговорил Николас, и я весь подобрался, потому как становилось очевидным — начинался долгожданный рассказ, — или никогда не рождался.
— Сомневаюсь.
— Зря, — едко усмехнулся он.
Я умолк, сочтя спор с человеком, который находится в таком состоянии, бессмысленным.
— Сейчас ты узнаешь обо мне всё — ты ведь этого так жаждешь?
— Нет, де...
— Я стану тебе противен.
— Вряд ли.
— Я сам себе противен.
— Уверен, тут нет твоей вины.
— Всё, Роб. Молчи. Ты понятия не имеешь, кого защищаешь. Как ты вообще можешь пытаться оправдать меня, если ещё даже не знаешь, что я собираюсь тебе рассказать?
— Просто я тебя знаю. По крайней мере, мне так кажется.
— Всем хочется, чтобы им казалось, будто они меня знают, — усмехнулся Ник, — Помнишь Джессику? Милую студентку, с которой я сходил на пару свиданий? Так вот она с полной уверенностью заявляла своим сёстрам, что изучила меня вдоль и поперёк, и что я точно по уши в неё влюблен. Своими ушами слышал, Роб, — добавил он, поймав мой скептический взгляд, — должен сказать, это было уморительно.
— Но я не Джессика, — спокойно возразил я.
— Да, — нахмурился Клиленд, — пожалуй, в этом и проблема. Ты последний, кому я захотел бы рассказать о... — парень осёкся и вздохнул, — хотя ты не оставляешь мне иного выхода. Я просто не хочу потерять тебя.
Я откинулся на спинку кресла, плотнее закутываясь в одеяло, принесённое Николасом, и слегка смежил веки. Дождь давно прекратился, в комнату не пробирался ни один звук с улицы. Можно было лишь услышать движение соседей сверху — возможно, они опаздывали на первый поезд и сейчас лихорадочно бегали по номеру в поисках носков или шапки.
— Три года назад, двенадцатого ноября меня и мою младшую сестру Джинни похитил один психопат. Маньяк-психопат. Я просто забирал её из школы. Приехал тогда домой на несколько дней. Однажды, уходя утром в школу, она сказала, что должна рассказать мне что-то важное, — голос Ника дрогнул. — Очень важное. Что-то такое, о чём ни в коем случае нельзя говорить родителям. Она, бедняжка, всегда доверяла мне. А я доверял ей. Друг от друга у нас не было секретов. В тот день я успел узнать только то, что у неё появился парень, намного старше её возраста. По её словам, ему было около тридцати.
— Это не лучшая идея, Джинни, — покачал головой я, с укором взглянув на её раскрасневшееся от быстрой ходьбы веснушчатое личико.
Ты знаешь, как быстро я хожу — она то и дело отставала.
— Ник, не так быстро! Почему ты так широко машешь ногами? — спросила сестра с досадой.
Я понял, что она хочет сменить тему, и покачал головой:
— Мне это всё не нравится. Тебе нельзя с ним связываться.
Она вздохнула.
— Я знаю… Но он так красив! Не красивее тебя, конечно же. Ты у нас самый-самый, Ник.
— Тогда тем более, — улыбнулся я, потрепав её рыжие волосы. — Зачем он нужен нам, этот старик. Верно?
— Верно. Я всё равно уже порвала с ним, — отмахнулась Джинни, озорно сверкнув на меня глазами.
— Слушай, а откуда он вообще взялся? — вдруг напрягся я.
В груди что-то тревожно кольнуло. Джинни уклончиво мотнула говолой:
— Да так, в библиотеке познакомились.
Я вздохнул — моя шестнадцатилетняя сестра не могла провести день без того, чтобы найти себе приключений.
— И что, он… распускал руки?
— Нет, ты что! Он добрый. И очень хороший. Тебе бы он понравился. Ой… — вдруг сказала она и остановилась, замешкавшись.
— Что такое? — спросил я, замирая вместе с ней.
— Это Оливер! — пробормотала девушка, невольно сжав пальцы на моём запястье.
Я посмотрел кругом — переулок был безлюдный. Я никогда не любил его и старался всегда пересекать как можно быстрее, такая уж у него была атмосфера — отталкивающая. Не самый лучший район города. Я увидел достаточно дорогой автомобиль, а затем и его владельца, одетого совершенно не по погоде — светлый, местами мятый плащ сбивал меня с толку. Откуда мне было знать, что во внутреннем кармане верхней одежды был спрятан пистолет?
Становилось очевидным, что незнакомец смотрел именно на нас.
И в тот момент я совершил главную ошибку в своей жизни — я решил разобраться с ним по-быстрому, без вмешательства родителей. Мне не пришло в голову, что этот человек может быть опасен, я уже сталкивался с людьми, которые были влюблены «не по возрасту», и они казались мне совершенно нормальными, разве что чуточку несчастнее, чем остальные. Я сказал Джинерве, чтобы она подождала меня здесь.
— Николас, не надо! Пойдём домой, пожалуйста…
Но я уже шёл с твёрдым намерением вырвать из почвы корень проблемы и вышвырнуть в ближайший мусорный бак.
— Извините, сэр. Вы Оливер?
Вблизи он показался мне ещё более пугающим, чем издали, но я сразу определил для себя, что это человек из тех, кто обычно всегда нравится женщинам. Он внимательно посмотрел на меня своими желтоватыми, ястребиными глазами и задумчиво провёл пальцем по губам. Медленно, не сводя с меня изучающего взгляда. Я заметил, как на подушечке его пальца блеснула слюна, и меня передёрнуло.
— Да, я Оливер. А кто вы? — наконец, его хриплый бархатный голос прервал тишину.
— Меня зовут Николас, я брат Джинни, — окрылённый его дружелюбным тоном, я беспечно махнул рукой в сторону опустившей голову сестры. — Я хотел попросить вас, сэр, оставить мою сестру в покое. Она ещё маленькая, и не совсем понимает, чего хочет.
— В самом деле? — едко усмехнулся Оливер, проследив взглядом за движением моей руки и тут же вернув его обратно на моё лицо, — мне показалось, что это не так.
Я гневно вспыхнул и запальчиво произнёс:
— Тем не менее, это так. Так что будьте любезны больше не пытаться связаться с ней. Ради вашего же блага.
Напуганная Джинни вдруг подбежала ко мне, и, не глядя на Оливера, потянула меня за рукав:
— Пойдём, Ник, пойдём!
— Здравствуй, малышка, — осклабился мужчина, и уверенность мою в успехе этого дела, словно ветром сдуло.
Я только в ту минуту заметил, что на улице немного потемнело. Это небо заволокло тучами. Тяжёлое, оно висело над нами, норовясь размазать по асфальту. Я уже собирался было уйти, развернулся, схватил сестру за локоть, но меня опередил Оливер. В его руке моментально сверкнул пистолет, направленный дулом на меня.
— В машину. Быстро. Если она побежит, я в неё выстрелю. И я попаду.
Моё сердце пропустило удар. Со всей силы я пихнул сестру от себя, за машину, чтобы она могла пригнуться, и пнул ногой по его бедру, немного промазав. На несколько мгновений он потерял способность двигаться, но, к сожалению, это не спасло ни меня, ни Джинни. С абсолютно равнодушным лицом этот человек прострелил мне ногу. Джинни бежала, но, услышав звук выстрела, обернулась и начала истошно кричать, звать на помощь. Я рухнул на асфальт, и последнее, что я видел в тот день — точёное восковое лицо, склонившееся надо мной, и жёлтые глаза, горящие нездоровым маниакальным блеском.
Николас судорожно выдохнул, пряча лицо в дрожащих ладонях. Я молчал, боясь спугнуть его воспоминания. Я боялся, что он прервёт рассказ, и всё было зря. Его волнение передалось и мне: посмотрев на свои пальцы, я заметил, что они мелко тряслись, словно по ним безостановочно сновали туда и сюда крохотные мурашки. Сжав одну ладонь в кулак, свободной рукой я провёл по шее, отметив, что она вспотела. Украдкой я снова взглянул на Клиленда. Мы пересеклись взглядами — страдание и скорбь излучала сырость его пасмурных серых глаз. Он встал и подошёл к окну, обняв себя руками.
— Я надеялся, что умру. Я никогда ещё не был так себе противен. Только молчи сейчас, пожалуйста.
Я встал рядом, с нарочито спокойным видом вглядываясь в утренний сумрак сонного города, словно отяжелевшего под натиском крупной дроби дождя.
— И не смотри на меня, — он вдруг криво усмехнулся. — Я не хочу видеть твои глаза. Тебя, Гэлбрейт, можно читать, как открытую книгу, я говорил тебе это? Столько людей, столько лиц, и только твоё представляет для меня какой-то интерес. Довольно увлекательное занятие, но сегодня не тот случай. Я уже знаю конец этой главы, так что мне будет скучно.
Ник упёрся ладонями в подоконник, цепляясь за него длинными паучьми пальцами. Я на секунду прикрыл глаза. Кажется, я начинал понимать, что произошло.
— Я очнулся в его доме. Меня и Джинни похитили. По моей вине. По моей глупости. Похитил маньяк, преследующий неизвестно какие цели. Я говорю о более широких целях, а не тех, какие бросаются в глаза на первый взгляд. Думаю, ты понимаешь, о чём я.
Горько усмехнувшись, Ник посмотрел на меня вопросительно. Я понял этот взгляд и пошарил рукой в кармане брюк в поисках сигарет. Пальцы плохо слушались, но мне-таки удалось выхватить из недр кармана помятую пачку. Я дал ему прикурить и закурил сам, отворяя форточку и снова пуская холодный воздух в комнату. Он тут же обнял нас за плечи, сковывая в ледяной сырой панцирь. Я поёжился и выдохнул белесый дым в пространство перед собой.
— Сколько ты был в этом плену?
— Три месяца, — прозвучал хриплый ответ, — никто не знал, где мы. И никто не знал, как нам помочь.
Новые струйки дыма слились в одно облако, которое тут же рассеялось под натиском мороси, залетавшей в комнату с улицы.
Я всегда ассоциировал Николаса с дождём. Что-то пасмурное иногда читалось в его взгляде, прикрытом занавесом туманной пыли прошлого. Я почувствовал себя странно, пытаясь заглянуть за эту штору. Реальность как будто потеряла свои очертания, перестала быть частью нашей с ним жизни. Мне показалось, что если я протяну руку и коснусь завитков его русых волос, мои пальцы ухватятся за пустоту.
— Ты, наверное, хочешь знать, что он делал с нами?
— Что он хотел? Деньги?
Ник кивнул.
— Самое страшное, наверное, то, что он вряд ли оставил нас в покое, даже если бы получил эту сумму. Сумма была огромной. Речь шла о… — он махнул рукой с зажатой в пальцах сигаретой и снова затянулся, — миллионах.
— Джинерва Клиленд, — протянул вдруг я, озарённый ужасной догадкой.
Николас засмеялся: смех был надрывистым, похожим на лай голодной озлобленной собаки. Он выбросил сигарету.
— А я тень этого дела, неприглядная его сторона, о которой ходят грязные шёпотки. Гомосексуализм — это то, что не должно быть освещено в газете, ни в коем случае, верно? Потому что зачем? О таком не говорят вслух, не обсуждают за завтраком. Меня просто замяли, — парень выхватил у меня сигарету и затянулся. — И то, что я сделал.
— Значит, это был ты?
— Это я, — улыбнулся он жутко, задумчиво проводя пальцем вдоль моей скулы. — И что теперь? Боишься меня? Презираешь? Я вызываю отвращение?
Я покачал головой, задумчиво потирая пальцами переносицу. Он схватил мой подбородок двумя пальцами и повернул к себе, внимательно вглядываясь в глаза.
— Надо же, не врёшь! — пробормотал Ник сквозь плотно сжатые губы и довольно грубо отпихнул меня в сторону.
Я молча потёр ушибленное плечо, болезненно пульсирующее после сильной хватки.
Николас закрыл форточку, выбросив мою сигарету, и опустился прямо на пол, поджимая к груди колени и обхватывая их руками. Я сел рядом, совершенно машинально отзеркаливая его движения.
— Он меня любил, кстати. А Джинни нет. Хотя, может, он любил нас обоих, просто… по-разному?.. Но Джинни доставалось больше. Всегда. Чтобы я ни делал. И эти… Эти сволочи, что сидят у печатных станков и спят и видят свои мерзкие статьи в первых полосах… Они вывернули дело моей сестры наизнанку, показали со всех сторон, а моё замяли, будто меня там вообще не было. Будто меня не брали силой, когда хотелось и где хотелось. Но почему? Чем гетеросексуальное насилие отличается от гомосексуального? Почему если обо мне умолчали, о ней умолчать не могли? Почему меня удостоили такой чести? За что? Она не заслужила этого, не заслужила! Зачем было вещать об этом во всех подробностях на всю Европу! Потому что она мертва? Если она мертва, значит её семья тоже? Джинерва Клиленд! Девушка, которая хотела жить! Сенсация! Её считают героиней. Так и есть. Но знал бы ты, что обрушилось на нашу семью. Где были все эти почитатели, когда родители отчаянно собирали сумму, чтобы спасти её? Поэтому я ненавижу газеты. Это бумажный носитель лицемерия, злобы и жадности в чистом виде. Им всем было плевать на правду. Ты бы видел лица родных, когда они открыли выпуск и увидели имя своей дочери в первой полосе. Я думал, мать хватит удар… А отец… Я помню, как затряслась газета в его руках. Скажи честно, ты тоже с жадностью следил за этой историей?
Я снова покачал головой:
— В то время я ещё жил в маленькой деревушке. Мать уже была больна. Такие новости до нас доходили редко. Так что о деле Джинервы Клиленд я знаю только то, что она была девочкой, которая убила маньяка, держащего её в плену три месяца.
Николас снова зло засмеялся, после чего вдруг, будто обессилев, опустил голову на моё плечо.
— У него был большой дом. Большой и роскошный. Я знал, откуда у него такие деньги. Он рассказывал мне всё… Знаешь, откуда у него были такие деньги? У него был компромат на всех влиятельных людей. Компромат разного характера… И они все боялись его. Утром он уходил, закрывая нас в доме. Иногда он выпускал нас во двор, но это было ночью. Наверное, опасался, чтобы никто не заметил. Хотя это странно с таким огромным забором. Выбраться из дома было невозможно. Разбей мы окно, выберись во двор — забор бы сделал своё дело. А он… Он бы вернулся домой, как ни в чём не бывало, и наказал бы нас. Особенно он наказал бы Джинни. Моя бедная, несчастная сестрёнка, — голос Клиленда сорвался, и некоторое время он помолчал. — Сколько она пережила! Сколько боли, сколько унижения, сколько страдания!
Я нащупал его ледяные пальцы на полу и сжал. Рассказ продолжался.