Глава VI. Цена спасения

— Нас не покидала надежда, что родители смогут собрать такую сумму. Именно надежда на то, что всё закончится, не давала нам покончить с собой. Часами мы сидели в его библиотеке и читали разные книги. Вечером он возвращался откуда-то, кормил нас и даже иногда усаживал на диване, садился напротив и рассказывал о своём детстве.

— Ты говоришь, что он любил тебя.  И всё равно бил тебя?

— О, разумеется, он бил меня! — прорычал Клиленд, до хруста сжимая мои пальцы в ответ. — Однажды сломал ребро. Приезжал врач — наверняка, кто-то из его компроматных жертв — обследовал меня, накладывал бинты. Каждый раз он молча уезжал, не задавая лишних вопросов. Те дни были ужасны. Если раньше я мог заменить Джинни, отсрочить как-то её час, то тогда я не мог не сделать ничего, он вообще ко мне не прикасался. Хотя я его умолял. Я умолял его трогать меня, если ты понял о чём я, лишь бы он оставил в покое Джинни. Кстати, я очень много раз просил его отпустить Джин, я готов был согласиться на любые условия, но Оливер… Оливер был неумолим. Он приходил ко мне ночами, после неё, и начинал говорить со мной. Я молчал, глотал слёзы, слушал, и он уходил. Как-то таким образом я узнал, что мы не были первыми его жертвами. Были ещё две девочки — сёстры-близнецы. Им было по пятнадцать. По его словам, он ничего с ними не делал, просто представлял, будто они его дети, читал им сказки и расчесывал волосы перед сном. Больной, больной маньяк! Я больше, чем уверен, всё было далеко не так. А если и так — значит, мы с Джинни не дотянули до уровня тех близняшек.

Мои пальцы дрогнули в его руке, но я не отстранился, лишь повернул голову и посмотрел на него. Клиленд сидел с закрытыми глазами, и я видел, как трепетали его веки, как дрожали густые ресницы, как беззвучно шевелились потрескавшиеся губы, словно он повторял какие-то слова шёпотом. Этот неслышимый «шёпот» проникал под мою кожу, сплетался с венами тонкой тугой чёрной нитью и сжимал их, и возникало ощущение, будто из меня выжимали все соки.

— В какой-то момент я понял, что он не отпустит нас, даже если получит деньги. Он убьёт нас. Он был таков: если он любил что-то, он хотел обладать этим. А если он начинал обладать какой-либо вещью, он обладал ею до самого её конца. Поэтому близняшки погибли. Поэтому должны были погибнуть мы. Я чувствовал это. Я чувствовал это всем своим существом, его слова оседали на моей коже, словно пыль, и просачивались внутрь, отравляя кровь. Я задыхался рядом с ним. Его рассказы мешали мне ненавидеть его до конца той жгучей ненавистью, которая толкает людей на убийства. Ненависть путалась с жалостью и даже каким-то пониманием. Если бы… если бы я не был слишком самодоволен, всего бы этого не было. Мы бы не попали в его дом.

— Не думаю, Ник, — осторожно сказал я, нарушая повиснувшую было между нами тишину, — он следил за Джинни. Возможно, в любом другом случае ты и был бы спасён, но она нет.

— Знал бы ты, как смотрят на меня родные, — Николас скрипнул зубами, — как будто я виноват во всём. И ещё… как будто я вызываю в них отвращение, потому что… потому что меня везде трогали руки человека одного со мной пола. Я словно запятнан. Как будто на мне клеймо. Больше не единая живая душа не знала, что это произошло со мной, кроме полиции и них. Что на моих руках кровь двоих людей. До этого момента. До тебя, чёртов врач. — Ник вдруг оказался напротив меня, опустился на колени и расставил руки по обе стороны от моих поджатых ног. — Может, мне убить тебя тоже, Роб? Я уже убивал. Я смогу. Веришь мне? Веришь?

Я покачал головой, отметив, как безумно блеснули его глаза.

— Ты не убийца, Клиленд.

— А может быть, я всё это придумал? А вдруг не было никакого Оливера? Что думаешь? Вдруг всё это сделал я? Что теперь ты скажешь?

— Что Оливер был. Он не плод твоего воображения.

Ник глубоко выдохнул, продолжая изучать меня холодным взглядом. Лишь в ту секунду я на мгновение поддался его безумной игре и поверил в то, что Оливера могло и не быть, и что вся это история — его выдумка, а Николас — убийца. Но вот наваждение прошло, я нервно облизнул пересохшие губы и положил руки ему на плечи, слегка оттолкнув.

— Что случилось в тот день? Как ты убил его?

Николас вскочил и заходил по комнате, заламывая руки.

— Ненавижу тебя! Я тебя ненавижу, Гэлбрейт!

Я посмотрел на него с грустью и медленно поднялся, после чего сделал несколько неуверенных шагов к нему и произнёс срывающимся шёпотом:

— Иди сюда, Николас, — и я распахнул руки для объятий, приглашая его спастись от разрушающих мыслей именно в них.

Он посмотрел на меня, сдвинув брови едва ли не к переносице, и тоже сделал неуверенный шаг в мою сторону. Будто пребывая в сомнении, Клиленд, закусив губу, приблизился ко мне почти вплотную и, наконец, сомкнул руки вокруг груди. Одну ладонь положив на его растрёпанные волосы, вторую я поместил меж его лопаток и, проведя ею вниз, сказал:

— Всё будет хорошо, Ник. Я обещаю. Всё будет хорошо.

Его руки сжали меня ещё сильнее, стоило ему горячо заговорить. Дрожащий голос мешался со слёзами.

— Однажды… Однажды, когда он ушёл, я сказал Джинни, что мы должны убить его, и пусть это будет стоить нам жизни. Прошлой ночью Оливер доверительно сообщил мне, что наши родители смогли собрать уже две трети той суммы, которую он требовал. Но то, как он преподнёс этот факт, окончательно убедило меня в том, что отсюда живыми мы не выберемся. Я сказал об этом Джинни, и она тоже была преисполнена решимости. Так мне показалось. Она безумно корила себя в том, что втянула меня во всё это, но я попросил её больше не поднимать эту тему, потому что оказались мы там по моей вине. Каждый был при своём мнении, но работать должны были сообща. Мы придумали целый план, ведь я часто был в спальне Оливера и видел там кое-что. Могу с уверенностью сказать, что оно появилось недавно. Я увидел пистолет. И это был единственный наш выход. Я убедил Джинни, что будет лучше, если я попытаюсь украсть его, ведь я был больше туда вхож, чем она. В ответ на эти слова она разозлилась и даже обиделась, но тогда я не понял, на что именно. В любом случае тут я был непоколебим. Стоит ли говорить о том, как я украл пистолет? В общем, когда снова оказался в спальне Оливера, я воспользовался его временным отсутствием, вынял из тумбочки пистолет и выбрался на цыпочках в коридор. Там я якобы случайно уронил вазу. Это должно было послужить сигналом для Джинни. Она тут же вышла в коридор, затравленно озираясь. Я грубо сунул ей в руки пистолет, сказав, чтобы она шла быстрее, и сразу же скрылся в спальне, потому что Оливер должен был прийти с минуты на минуту. Конечно же, он спросил меня, кто разбил вазу. Я сказал, что это я.

— Я не разрешал тебе покидать пределы комнаты, Николас.

— Простите. Я хотел попить воды.

— Эта ваза стоит больше, чем ты и твоя глупая сестрёнка вместе взятые.

— Я же сказал: простите, — повторил я более твёрдым голосом и посмотрел на него злобно.

— От твоего прощения она не соберётся в кучу, идиот.

Я вздохнул, но не сказал больше ни слова, потому что знал, что будет только хуже. Оливер смерил меня холодным, пристальным взглядом, после чего вдруг наотмашь ударил по щеке. Я вспыхнул, а он снова ударил меня, на этот раз с другой стороны. Щёки адски горели, а в голове стоял какой-то лёгкий оглушающий звон. Я представил, как плачет сейчас Джинни в соседней комнате, если слышит эти удары. Он схватил меня за подбородок и приподнял, вынуждая смотреть в подёрнутые бешеной пеленой жёлтые глаза:

— Ещё раз выкинешь что-то подобное, и я прострелю тебе кишки, милый.

— Нет, — бросил я раздражённо, желая оттянуть время как можно дальше от того момента, как он начнёт свою излюбленную процедуру.

Его грубая огромная ладонь опустилась ниже, на шею и легко надавила. Он наклонился к самому моему уху и прошептал:

— Ты делаешь только себе хуже. Тогда не стоит потом рассказывать мне о том, как страдает Джинни, когда я делаю тебе слишком больно.

И больше в ту ночь я не проронил ни слова, чтобы он ни делал.

На следующее утро, когда Оливер снова оставил нас одних, мы с Джинни обговаривали план его убийства, которое должно было произойти сегодня же. Если Оливер обнаружит пропажу оружия раньше, чем мы убьём его, пистолет — это будет последнее, что мы держали в своих руках.

— Если ничего не изменится, сегодня он снова позовёт нас в гостиную. Ты войдёшь первая, Джинни, и, как ни в чём не бывало, займёшь своё место в кресле. Смотри в пол, сложи руки на коленях и не пытайся встречаться с ним глазами, он сразу поймёт, что мы что-то замышляем.

Я проверил наличие патронов в магазине и побледнел.

— Всего три.

— Каждому по пуле в лоб, — прошептала она, посмотрев на меня хмуро.

— Плохая шутка, Джин, — поморщился я, невольно коснувшись рукой синяка на шее — последствия вчерашнего поведения. — Я зайду следом и сразу направлю на него пистолет. И выстрелю. И всё, конец.

— Так просто? — качнула головой сестра с сомнением.

— Я не знаю. Есть ещё идеи?

Она снова покачала головой и ушла.

Через несколько часов Джинни нашла меня в библиотеке.

— Ник? — робко позвала она.

Я оторвал взгляд от книги, посмотрев на неё вопросительно.  Джин, опустившись передо мной на колени, всё так же робко попросила:

— Тебе лучше убить меня тоже.

— Что ты такое говоришь, Джинни! — разозлился я, откладывая книгу.

— Я могу проболтаться… Я люблю его!

— Что? — я поднял её с колен и хорошенько встряхнул, — Джинни, одумайся! Этот человек творит с нами непонятно что! Какая у тебя может быть к нему любовь? Посмотри на нас! Мы не похожи на людей! Он сделал из нас чёрт пойми что, а ты говоришь — люблю?

— Люблю, Ник, люблю! Он несчастен, глубоко несчастен и одинок! Кроме нас, у него нет никого.

— Он убьёт нас, Джин, — горько прошептал я, почувствовав, как дрогнуло моё сердце, — он скоро убьёт нас.

— И пусть. Но я знаю, что он любит нас. Тебя, может и больше… Но меня он тоже любит!

Я сжал её запястья.

— Он погубил Лору и Лиз Каллен. Он убивает всё, что любит.

— Я лучше погибну от его руки, чем буду жить, помня о том, что убила его! — зарыдала она, бросаясь мне на шею. — Убей меня, убей меня прямо сейчас, Ник, я всё испорчу, я тебя уничтожу!

— Я тоже люблю его, — прошептал я, прислушиваясь к гулким ударам сердца и поглаживая её свободной рукой по вздрагивающей спине.

Я вдруг понял, что мне не стоило втягивать сюда Джинни, что я сделаю всё сам. И вины её ни в чём не будет. Я возьму всё на себя и буду жить с этим грузом. Это мой крест.

— И я его люблю. Ночью я верну пистолет. И будь что будет, хорошо?

— Правда? — она отняла голову от груди и посмотрела мне прямо в глаза.

Ни один мускул не дрогнул на моём лице, когда я произнёс:

— Правда.

Остаток дня прошёл для меня, словно в тумане. Меня сковало такое жуткое волнение, что я не мог нормально дышать. Каждый мой член ощутимо дрожал в предвкушении того, что мне предстоит. Всё шло, как надо: Джинни успокоилась, Оливер пришёл домой к семи, как обычно.

— Пойдём, Ник, он зовёт нас, — в комнату заглянула сестра и тут же скрылась.

Она ни секунду не сомневалась в моей честности. А Оливер ни на секунду не сомневался во мне.

На ватных ногах я встал, достал из-под подушки пистолет. Когда я выходил из комнаты, я задержался около зеркала, рассматривая своё отражение. Чёрный синяк под глазом, пожелтевшие пятна на скулах, тонкая шея в синяках с как-то болезненно пульсирующей венкой, осунувшееся бледное лицо, широкая царапина на лбу.

— Это всё он со мной сделал, — напомнил я своему отражению. — Теперь он умрёт.

Я вышел из комнаты, спрятав за пазухой пистолет. Быстро спустился вниз и приблизился к гостиной. Сердце быстро-быстро стучало в самых ушах, и звуки вокруг меня словно сгустились в один этот мерный стук.

Мне показалось, что мой слух обострился невероятно, я словно слышал движение крови в венах, направляющейся прямо к сердцу, стучавшему особенно громко и особенно болезненно в те секунды. В голове был сплошный туман, и я терялся в нём, но по-прежнему отчетливо осознавал, что прямо сейчас, через минуту, решится моя судьба и решится судьба Джин. Я должен был спасти нас. Проблема была лишь в том, что я тоже любил Оливера. Не так, как Джин. И не так, как он меня. Я любил его странной, нездоровой любовью, возникшей из жалости и необъяснимого влечения к его фигуре. Нет, мне не хотелось прикасаться к нему, весь он был мне противен, но снова и снова я обнаруживал в себе необъяснимое волнение, поднимающееся во мне при звуке его имени. Мне всё хотелось узнать его. Почему он стал таким? Что с ним случилось? Что у него на душе?

— Где тебя черти носят, Николас! — донёсся из гостиной крик Оливера.

Я вспомнил, как он вчера ударил меня ногой по бедру, как пытался задушить, вспомнил, как он ударил по щеке Джинни два дня назад, и жгучая ненависть снова всколыхнула мою грудь.

«Разве жизнь это? — обратился я к самому себе, — я жить хочу. Как нормальный человек. Хочу учиться, гулять по улице с друзьями до самой ночи, хочу видеть мир. А пока он будет жив, я никогда не буду свободен. Я сделаю это. Один из нас должен умереть».

— Но в тот вечер карта легла по-другому, — Николас высвободился из объятий и жутко улыбнулся.

— Я медленно вошёл в гостиную, останавливаясь напротив Оливера. Я сразу же увидел направленный на меня пистолет и, стоит отдать мне должное, молниеносно выбросил вперёд правую руку, сжимающую украденное оружие.

Я тогда подметил, что вечер был необычно ясен для ноябрьского. Солнце золотило пожелтевшую сухую траву лужаек, словно посылая последний — прощальный — привет. Тёплый оранжевый свет заливал гостиную, и я увидел, как возле окна клубится блестящая пыль. Этот луч, этот яркий согревающий луч, падал прямо на мою вытянутую руку, и я чувствовал себя его частью, его продолжением. Краем глаза я посмотрел на сестру. Она сжалась в кресле и тихо рыдала, закрыв лицо обеими ладонями и раскачиваясь из стороны в сторону. Её светлые, словно только что расчёсанные и уложенные,  волосы ниспадали на плечи и грудь, оголив участок бледной кожи на шее. Я сглотнул и перевёл плавающий взгляд на мужчину. Теперь я смотрел на Оливера. А Оливер смотрел на меня. Смотрел даже как-то ласково, понимающе. На губах его играла лёгкая беспечная полу-улыбка.

— Ты тоже думал об этом, Ник? Ты тоже подумал о том, что одному из нас суждено умереть сегодня? — раздался его мягкий голос, каким он разговаривал со мной в часы ночных откровений.

Моя рука дрогнула, но я не опустил оружие.

— Я изучил тебя, Николас. И знаю наперёд каждый твой шаг. И, в отличие от тебя, я точно уверен в завтрашнем дне. В своём завтрашнем дне.

Мой палец медленно спустился на курок. Дуло его пистолета продолжало смотреть прямо мне в живот.

— А какой прекрасный сегодня вечер, да? Солнце непривычно тёплое и нежное, словно первый и последний поцелуй.

Джинни всхлипнула.

— Ты когда-нибудь целовался со смертью, Николас?

Я коротко качнул головой. Напряжение сковало каждую клеточку моего тела, в ушах стоял лёгкий звон, как накануне вечером, в спальне. Большой палец дрожал. Я никак не мог решиться.

— Это твой последний поцелуй, Ник… Он происходит прямо сейчас. Прямо в эту секунду. Смерть целует тебя в макушку. Смотри — солнце ласкает тебя. Ему жаль ту юную горячую жизнь, что бьётся в тебе, что оборвётся прямо сейчас. Я знаю, почему ты не жмёшь на курок. Ты тоже любишь меня. И я люблю тебя, Ник. Только мне повезло меньше. Мне нужно продолжить жизнь, понимаешь? У меня ещё остались некоторые незаконченные дела. А неоконченные дела требуют того, чтобы их окончили, верно? Но ты счастливчик. Ты обретёшь покой, Ник. Прямо сейчас я вижу солнце в твоих глазах, всегда видел, — он вздрогнул, но продолжил говорить, — ты моё солнце. Но сегодня… Сегодня твой закат.

Раздался звук выстрела. Я видел всё, словно в замедленной съёмке, но на самом деле происходящее заняло не более нескольких секунд. Сумасшедший крик Джинни, погаснувшая вместе с ним улыбка Оливера. Мои глаза словно застлала туманная пелена, и вдруг я уловил движение рядом с собой. Джинни заслонила меня, широко раскинув руки. Я видел, как взметнулись широкие рукава её платья, как всколыхнулись дотоле неподвижные локоны, и я закричал. Я закричал так громко, что в лёгких не хватило воздуха. Я выстрелил, прежде чем её тело коснулось моего, целясь в никуда. И в следующее мгновение рухнул под тяжестью упавшего на меня тела сестры. Видимо, я сильно приложился головой, потому что на несколько минут меня словно отрубило. Когда я пришёл в себя, в первую очередь почувствовал холод пальцев, сплетающихся с моими. Я весь затрясся, осторожно сел, придерживая её за голову. Она была мертва, это было очевидно, но я целовал её пальцы, грел в своих ладонях и просил её проснуться, словно иступленный. Я зажимал руками её рану. Пуля попала в сердце, как та пуля, что убила Линдси Лорен. Её ресницы больше не шелохнулись. Её сердце больше не билось.

— Не умирай, пожалуйста! Джинни! Джинни, не умирай, держись, только не умирай! Пожалуйста, Джин! ДЖИН, НЕ ОСТАВЛЯЙ МЕНЯ! Господи, пожалуйста, помоги… Помоги. Джинни, умоляю… — я задыхался, слова мольбы давили мне грудь, — Боже… Джин.

И вдруг я вспомнил про Оливера. Я поднял плавающий взгляд и увидел труп, раскинувшийся в кресле. Пуля прошла в лоб. Пуля, выброшенная в никуда, всё-таки нашла свою цель. Я снова вернулся взглядом к стремительно хладеющей Джинни, гладил её волосы, раскачивал её тело в своих руках. Мой голос дрожал, мешался со слёзами. Жизнь угасла на моих глазах.

— Бедняжечка, бедняжечка Джинни. Зачем ты это сделала, зачем!.. Что я наделал… О Боже… Эй, это ничего… Это всё ничего. Всё будет хорошо, вот увидишь. Мы справимся. Мы сильные. Всё будет хорошо. Сейчас я заберу у него телефон и вызову полицию… Они помогут нам. Вот только адрес наш узнаю… И нас спасут. 

А за нашими спинами разливался красный, огненный закат. И жизнь вовсе не кончалась, она продолжала бить ключом. Ветер шумел в поредевших ветвях деревьев. Их полуголые кроны печально качались, словно головы мудрых старцев, провожая мою сестру в последний путь.

— Нас спасут, Джин. Нас спасут, вот увидишь. Всё уже кончено.