7. Бабка сказала не договорив

Они вышли из торгового центра и сразу утонули в тумане. Не в том, что был раньше, — в новом, плотном, как вата. Пепел падал крупными хлопьями, лип к волосам, к губам, забивался в глаза.

Рома шёл первым, сжимая пистолет в правой руке. Алёна — за ним, на шаг позади.

— Видишь что-нибудь? — спросила она шёпотом.

— Ничего. Только серая стена.

Асфальт под ногами менялся — то разбитая крошка, то гладкие плиты, то вдруг жижа, в которой утопали кроссовки. Рома старался идти по памяти: прямо два квартала, потом налево, потом мимо гаражи. Но гаражи не появлялись — вместо них выросли какие-то ржавые контейнеры, сложенные друг на друга, как детские кубики.

— Мы заблудились, — сказала Алёна.

— Нет. Это тот же район. Просто город перестраивается.

— Город не может перестраиваться.

— Этот может.

Туман шевельнулся. Из него вышли трое.

Нет — не вышли. Проявились. Сначала силуэты, потом очертания, потом детали.

Рома узнал их — таких же, как в школе. Серые тела, длинные руки, лица без лиц. Они не бежали, не нападали — просто шли. Медленно. В их сторону. Алёна схватила Рому за рукав.

— Бежим?

— Не успеем. Они нас видят.

Шаг. Ещё шаг. Между монстрами и людьми оставалось метров двадцать.

— За дом, — сказал Рома и дёрнул Алёну вправо.

Они влетели в подворотню. Ржавая дверь, мусорные баки, запах кошачьей мочи. Рома прижал палец к губам, и они затихли, вжавшись в стену.

Монстры прошли мимо. Рома видел их тени на асфальте — они не сворачивали, шли прямо, туда, где люди стояли секунду назад. Шаги затихли. Туман сомкнулся за ними, как вода за кормой.

— Ушли, — выдохнула Алёна.

Рома облизал губы. Убрал пистолет за пояс — на секунду, просто чтобы вытереть вспотевшую ладонь о джинсы. И в этот момент из-за угла контейнера вышла она.

Бабка.

Сгорбленная, в чёрном платке и длинном пальто, из которого торчали костлявые руки. Лицо — серое, в глубоких морщинах, глаза белые, как у слепого кота, но глядящие прямо на Рому. Она подошла почти вплотную, прежде чем кто-то успел пошевелиться.

— Помогите, — сказала бабка. Голос низкий, скрипучий, как несмазанная дверь. — Мальчик, помоги. Там, в подвале, моя внучка. Она...

Рома выстрелил.

Не подумал. Не решил. Просто испуг дёрнул его палец раньше, чем мозг успел сказать «нет».

Звук выстрела в тумане прозвучал глухо — будто кто-то хлопнул дверью в соседней комнате. Пистолет дёрнулся в руке, и бабка охнула. Не вскрикнула — охнула, как от неожиданности.

Она схватилась за живот. Между пальцами потекла тёмная жидкость — не кровь, почти чёрная.

— Дурак, — сказала бабка, глядя на Рому. В её голосе не было злобы. Скорее усталость, какая бывает у людей, которые уже всё видели. — Я же помочь хотела.

— Я не... — начал Рома. — Я случайно. Вы не должны были...

— Замолчи.

Бабка опустилась на колени. Потом села на асфальт, прислонившись спиной к контейнеру. Кровь — или то, что было у неё вместо крови — растекалась по серому бетону, не впитываясь.

— Внучка моя, — сказала она, дыша часто и мелко. — Не внучка уже. Её подменили. Тут все подменённые. Я хотела сказать — вы не ищите ту, которую знаете. Ищите ту, которую она стала.

— Что? — Алёна присела рядом, наклонилась к бабке. — Кого подменили? Дашу?

— Эту, — бабка кивнула куда-то в сторону. — И мальчика вашего. В подвале. Не тот, кем был. Если встретите — не верьте. Глаза злые, а улыбка не его.

— Давид? — переспросил Рома. — Вы про Давида?

Бабка открыла рот, чтобы ответить. Но вместо слов из горла вырвался хрип — мокрый, булькающий. Голова её откинулась назад, ударилась о контейнер, и глаза, белые и слепые, перестали смотреть куда-либо.

Она умерла.

— Нет-нет-нет, — Алёна схватила её за плечи, встряхнула. — Ты не договорила! Где внучка? Где Даша? Что с Давидом?

Бабка молчала. Её тело уже остывало — неестественно быстро, как будто в нём никогда и не было тепла.

— Она мёртвая, — сказал Рома тихо.

— Я вижу, что мёртвая. — Алёна отпустила плечи, выпрямилась. Посмотрела на Рому. Не зло. Устало. — Ты случайно?

— Да. Испугался. Она вышла из ниоткуда.

— Я знаю. — Алёна выдохнула. — Ладно. Всё равно мы не знаем, верить ей или нет. Может, она тоже была подменённая. Может, специально пришла, чтобы мы не пошли в школу.

— Но она сказала про Давида. «Не тот, кем был». Это совпадает с запиской из торгового центра.

— Совпадает. — Алёна помолчала. — Это не значит, что мы не идём.

Она протянула Роме руку. Он помог ей встать.

— Плакать будешь? — спросила Алёна.

— О чём?

— Не знаю. О бабке. О том, что ты убил человека. Даже если не человека.

— Поплачу потом.

Они двинулись дальше. Туман стал реже — или глаза привыкли. Школа вынырнула из серой пелены так же внезапно, как исчезла.

— Мы найдём Давида, — сказал Рома, когда они подошли к крыльцу.

— Найдём.

Они не заходили. Стояли на ступенях, глядя на тёмный проём двери.

— Рома, — сказала Алёна. — Я тебе кое-что должна сказать. Потому что если мы сейчас зайдём туда и что-то случится — я не хочу, чтобы ты не знал.

— Что?

Она не смотрела на него. Смотрела в дверной проём, в темноту, которая начиналась сразу за порогом.

— Ты мне нравился. Давно. Ещё до того, как ты с Дашей сошёлся. Помнишь, как мы втроём ходили в кино? Ты, я и она. Я тогда думала, что это свидание. Что она просто подруга. А потом вы начали встречаться, и я поняла, что нет. Что я была третьей лишней с самого начала.

Рома молчал.

— Я тебе не говорила, — продолжила Алёна. — Злилась. На неё. На себя. Думала, пройдёт. Не прошло. Я просто научилась не показывать.

— Алёна...

— Не надо ничего отвечать. Я не жду. Я просто сказала. Потому что сейчас — это не время для тайн. Если мы умрём — умрём честно.

Рома смотрел на неё. На её профиль, на сжатые челюсти, на руки, сжатые в кулаки.

— Спасибо, — сказал он.

— За что?

— За то, что сказала.

Он пошарил в кармане куртки. Достал браслет — тот самый, серебряный, с гравировкой. Провёл пальцем по внутренней стороне: «И не надоело тебе?»

— Я должен был подарить его Даше на день рождения, — сказал он. — Не успел. Теперь ношу с собой. Думаю, если найду её — вручу прямо там. В какой-нибудь подвал. Или в туман. Или где она.

— Покажи.

Он протянул браслет. Алёна взяла его, прочитала гравировку, улыбнулась — первый раз за последние сутки.

— Это очень она, — сказала Алёна. — «И не надоело тебе?» Даша сказала бы именно так.

— Она и сказала.

— Значит, ты её лучше знаешь, чем я думала.

Она вернула браслет. Рома спрятал его в нагрудный карман — ближе к сердцу, не специально, просто так вышло.

— Идём? — спросил он.

— Идём.

Они перешагнули порог.

В школе было темно. Не так, как в торговом центре — там хоть серый свет из окон пробивался. Здесь — ничего. Фонари выхватили полосу паркета, стены с плакатами «Берегите книги», табличку раздевалки.

Рома посветил влево — пусто. Вправо — пусто.

— Куда сначала? — спросила Алёна.

— В подвал. Там Давид.

Они пошли к лестнице. Шаги звучали громко — слишком громко для пустой школы. Рома старался ступать тише, но половицы скрипели под весом, выдавая их каждой клеткой.

На втором этаже Алёна замерла.

— Ты слышишь?

Рома остановился. Прислушался.

Голос. Снизу. С первого этажа — оттуда, где они только что были. Кричал мужчина. Не монстр — человек. Человек, которого учат, что кричать бесполезно, но он всё равно кричит, потому что боль сильнее разума.

— Давид! — Рома бросился вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

— Рома, подожди! Это может быть ловушка!

Он не слушал. Он бежал на крик. Последняя лестница — и он вылетел в коридор первого этажа, где фонарь выхватил из темноты открытую дверь. Дверь в подвал. Ту самую. Оттуда шёл крик.

— Давид! Я здесь!

Рома влетел в дверь.

За ней была тьма.