6. Кровь из ушей текла по щекам

Они подошли ближе. Рома опустился на колени, протянул руку к мокрым волосам, к знакомому изгибу спины.

— Даша, — позвал он. — Даш, это я.

Она резко подняла голову. Глаза красные, заплаканные, лицо бледное — такое родное. Бросилась к нему, обхватила за шею, зарыдала в плечо.

— Ты пришёл... Я думала, вы меня не найдёте.

Рома прижал её. Она пахла дождём. Тёплая. Настоящая.

— Всё хорошо, — сказал он, гладя её по голове. — Мы здесь. Мы тебя вытащим.

Он обернулся к Алёне, хотел сказать «помоги», «у нас есть вода?», «нам нужно выбираться». Но Алёна стояла в трёх шагах и смотрела на Дашу с выражением, которого Рома никогда у неё не видел. Холодным. Точным. Страшным.

— Рома, — сказала Алёна. — Отойди от неё.

— Что?

— Медленно. Отойди. Сейчас же.

Она шагнула вперёд, схватила Рому за плечо и дёрнула назад. Даша вскрикнула, потянулась за ним — и её рука прошла сквозь его запястье.

Как сквозь воздух.

Рома замер. Посмотрел на свою руку — целую, нетронутую — потом на Дашу. На её пальцы, которые пытались сомкнуться там, где только что была его кожа. Пальцы смыкались в пустоте.

— Что... — начал он.

Даша подняла на него глаза. В них не было слёз. Вообще. Красные веки, следы от слёз на щеках — да. Но сами глаза сухие, как у куклы.

— Ты не придёшь за мной, — сказала она ровным, пустым голосом. — Никто не приходит.

Она растворилась. Не как монстры — не в серую лужу. Просто стала прозрачной, как мокрое стекло. Последним исчез рот — он улыбнулся. Не Дашиной улыбкой.

И её не стало.

Рома сидел на коленях, глядя на пустой пол. Алёна стояла над ним, тяжело дыша.

— Это была не она, — сказала Алёна. — Ты понял? Это не она, Рома.

— Я знаю.

Он не двигался.

— Я знаю, — повторил он. — Я почувствовал, когда она обняла. У неё не было веса. Совсем. Как пустая куртка.

— Почему ты не сказал?

— Потому что хотел, чтобы это была она. — Он поднял голову. Глаза у него стали стеклянными, неживыми. — Даже без веса. Даже ненастоящая. Мне всё равно.

Алёна не нашла слов.

— Вставай, — сказала она через минуту. — Пошли дальше.

Рома встал. Они вышли в коридор.

---

Второй этаж. Магазин мужской одежды. Дверь с табличкой «Охрана». Рома толкнул её без интереса — просто потому, что дверь была.

На столе — пистолет. Старый, ржавый, с потёртой рукояткой. Рядом две обоймы и россыпь патронов.

— Настоящий, — сказала Алёна, взяв его. Потянула затвор — щёлкнуло. — Откуда здесь?

— Отсюда. — Рома забрал пистолет, засунул за пояс. Патроны разделил пополам — ей, себе.

— Ты умеешь стрелять?

— Нет. Но научусь.

Алёна села на край дивана.

— Нам нужно поговорить.

— Не сейчас.

— Сейчас. Потому что ты развалишься. Я вижу. Ты ещё минуту назад был готов обнять призрака и умереть с ним вместе. Мы не можем идти дальше, если ты — зомби.

— Спасибо за поддержку.

— Я не умею мягко. Я не Даша.

— Знаю, — Рома повернулся к ней резко. — Ты никогда не умела. Даша тебя жалела, говорила — у неё характер. А я тебе скажу: ты просто трусиха. Боишься быть уязвимой, поэтому всех отшиваешь. Давида отшила, меня отшила, даже Дашу — иногда. Она плакала после того, как ты отказалась идти на её день рождения. Она не говорила тебе, но я видел.

— Ты не имеешь права.

— Имею. Потому что я тоже трус. Я уснул. Я бросил её под дождём. Я не взял трубку семнадцать раз. И теперь я таскаю в кармане браслет, который должен был подарить. А ты сидишь в своей броне из цинизма и думаешь, что это защищает. Не защищает. Ты просто одна.

— А кто сказал, что я хочу быть не одна? — Алёна встала. — Ты думаешь, я не знаю? Я знаю. Я первой смеялась над Катей и Максимом. Я первой говорила гадости про Вадика. Я могла бы сказать Даше, что ты её не достоин, когда она сомневалась. Но я молчала. Потому что она тебя любила. По-настоящему. У неё это получалось — прощать недостатки. А у меня нет.

— Получалось, — тихо сказал Рома.

Повисла тишина.

— Извини, — сказал он. — Я погорячился.

— И я. Про трусиху — это было больно. Но справедливо.

Они постояли молча. Потом Рома кивнул на дверь.

— Идём дальше.

---

Они спустились на первый этаж. Пустой фуд-корт. Перевёрнутые стулья. Запах пыли и старой жвачки. Рома шёл к выходу, но Алёна остановилась у информационной стойки.

— Смотри, — сказала она. — Листок.

Она наклонилась, чтобы взять его.

И тогда дверь вылетела.

Не открылась — вылетела. С петель. С грохотом, от которого заложило уши.

Существо ворвалось не как человек — как удар. Высокое, под два метра. Плечи шире, чем у любого мужчины. Одежда — промасленный брезент, свалявшийся в складки, прилипший к телу. Лицо — если это можно было назвать лицом — перекошено. Один глаз выше другого. Глазницы пустые, но оттуда что-то сочится. Рот растянут в улыбку, которая не закрывается — разрезанная щека до уха. Кожа серая, кое-где лопнувшая, и из трещин сочится чёрное, густое, как нефть.

Оно схватило Алёну за волосы.

Она не успела закричать. Потому что второй рукой — скорее клешнёй, с тремя суставами вместо двух — оно сжало её голову с двух сторон.

Рома услышал хруст.

Не один. Много хрустов подряд. Как ломают сухую ветку, но ветка толстая и сочная, и она не хочет ломаться, и каждый позвонок трещит отдельно. Алёна дёрнулась раз. Второй. Её рот открылся, но звука не было — только выдох, мокрый, булькающий, с пузырями крови на губах.

Её голова приняла неправильный угол. Слишком запрокинулась назад. Слишком низко опустился подбородок — туда, где не должен опускаться.

Из носа потекла кровь — не каплями, струйкой. Из ушей тоже — тёмная, густая. Она текла по щекам к подбородку, срывалась на грудь, на серый бетонный пол.

Она застыла на секунду, повиснув на этих руках — голова неестественно откинута, тело выгнуто назад. Существо подержало её в воздухе, как куклу, которую разглядывают со всех сторон. Потом разжало пальцы.

Алёна упала на пол лицом вниз.

Звук — влажный, глухой, как мешок с мясом об асфальт.

Она не шевелилась. Не дышала. Глаза остались открытыми. Кровь растекалась по полу лужицей, медленной, густой.

Рома стоял и смотрел. Пистолет был у него за поясом, но он не мог двинуться. Не мог выдохнуть. Не мог закрыть глаза.

Существо повернулось к нему. Сделало шаг. Тяжёлый. Бетон под его ногой треснул. Второй шаг. Третий.

Оно наклонило голову — ту самую, перекошенную, с пустыми глазницами. Рот дёрнулся в улыбке, но звука не было.

Рома выстрелил.

Не помнил, когда достал пистолет. Просто в руке оказался. Он нажал на спуской — раз, второй, третий. Пули вошли в серую плоть, но существо не остановилось. Оно шло. Медленно. Неотвратимо. Прямо на него.

Рома сделал шаг назад. Ударился спиной о колонну. Не было пути.

Существо подняло клешню.

— Рома!

Голос. Сквозь шум в ушах.

— Рома, твою мать, проснись!

---

Рома открыл глаза.

Он лежал на полу в служебной комнате. Серый бетон. Холод, пробирающий сквозь куртку. Фонарь валялся рядом, луч упирался в стену. Рядом, на корточках, сидела Алёна. Живая. Целая. Руки у неё дрожали, когда она трясла его за плечо.

— Ты как? Ты рухнул, — сказала она, часто дыша. — Прямо на пол, лицом вперёд. Минуты три не дышал. Я думала, всё. Думала, у тебя сердце.

Рома смотрел на неё, не моргая. Потом медленно поднял руку и коснулся её щеки. Тёплая. Живая. Цельная.

— Тебя убили, — сказал он. Голос сел, как после крика. — Эта тварь. Влетела в дверь. Схватила тебя за голову. — Он сглотнул. — Я слышал, как хрустят кости. Кровь из ушей текла по щекам. Ты упала лицом вниз и не встала.

Алёна замерла. Посмотрела на него. Потом медленно выпрямилась.

— Это был сон, — сказала она. — Ты был без сознания. Всё. Никто меня не убивал.

— Я знаю. — Рома сел, прислонился к стене. — Но это было так реально. Тот же подвал. Те же комнаты. И пистолет. Алёна, там был пистолет. В комнате охраны. На втором этаже.

— Ты в нём никогда не был.

— Во сне был. И сейчас покажу.

Она хотела возразить, но Рома уже вставал. Пошатнулся — голова кружилась, во рту вкус крови, которой не было. Алёна поддержала его за локоть.

— Ты уверен?

— Увидишь.

Они вышли из служебной комнаты. Рома шёл по коридору, свернул к эскалатору, поднялся на второй этаж. Прошёл мимо магазина женской одежды, мимо обувного отдела. Остановился перед дверью с табличкой «Охрана».

Толкнул.

Та же комната. Диван, стол, пепельница с бычками. На столе — пистолет. Ржавый, старый, с потёртой рукояткой. Рядом — две обоймы и россыпь патронов.

Алёна подошла к столу. Взяла пистолет. Повертела. Потянула затвор — щёлкнуло.

— Это тот самый, — сказала она тихо.

— Я знаю.

— Откуда? Ты не мог здесь быть, Рома. Ты упал в обморок на пять минут.

— Я не знаю, — сказал он, забирая пистолет и засовывая за пояс. — Может, город показывает. Может, это не я выбирал, куда идти. Может, меня водили. Как тогда, в первый раз, когда мы нашли карту. Та девочка. Она дала мне карту во сне или наяву — я до сих пор не понял. Но карта была настоящая.

Алёна молчала.

— Во сне была ещё записка. На первом этаже, на информационной стойке. Перед тем, как... — он не договорил.

— Пошли.

Они спустились вниз. Запах пыли. Пустые эскалаторы. Фуд-корт с перевёрнутыми стульями. И информационная стойка — деревянная, ободранная, с потрескавшимся пластиком.

На ней лежал листок.

Алёна взяла его. Прочитала. Лицо у неё вытянулось.

— Что там? — спросил Рома.

Она протянула ему.

На листе было напечатано — не от руки, факсовым шрифтом, буквы неровные, будто бумага дышала:

«ТВОЙ ДРУГ УЖЕ НЕ ТВОЙ ДРУГ.
ОН НЕ ВЫЙДЕТ ИЗ ПОДВАЛА.
НЕ ТОТ, КОГО ТЫ ОСТАВИЛ.
БЕГИТЕ. ПОКА НЕ ВСТРЕТИЛИ.»

Рома перечитал три раза. Отдал листок Алёне.

— Это Давид, — сказал он. В голосе не было вопроса.

— Или не Давид, — поправила Алёна. — Но кто-то, кто был Давидом.

Они стояли посреди мёртвого торгового центра. Пистолет за поясом Ромы. Патроны в кармане Алёны. Записка в руке.

Туман за витринами сгустился до молочной белизны. Пепел сыпался так густо, что дворники не справились бы.

— Нам нужно вернуться в подвал школы, — сказала Алёна.

— Я знаю.

— Он может нас убить.

— Знаю.

— Или это не он.

— Тоже знаю.

Рома посмотрел на неё. В глазах у него не было страха. Была усталость — такая глубокая, что страх просто не помещался.

— Пойдём, — сказал он.

Они вышли из торгового центра.

Вдалеке, за брошенными машинами, что-то волочилось по асфальту.

Школа ждала.