4. Браслет, который он так и не подарил

Дорога оказалась адом.

Не потому, что разбитая — хотя колдобины выбивали из колей каждые пять минут. Не потому, что туман — хотя фары выхватывали только пять метров асфальта, а дальше серая стена. А потому, что время здесь текло неправильно.

Рома смотрел на часы. Прошло два часа, а одометр показывал всего двадцать километров. Они петляли, объезжали ямы, разворачивались у заваленных деревьями участков, четыре раза сверялись с картой, и каждый раз Рома был уверен, что они едут в другую сторону.

Пепел сыпался непрерывно. Дворники сгребали его в серые валы у края стекла.

Алёна уснула через час. Свернулась на заднем сиденье калачиком, подложив под голову рюкзак, и дышала ровно, как ребёнок. Давид сидел рядом, уставившись в телефон. Игра была примитивная — какой-то старый арканоид, шарик отбивает платформу. Он играл без звука, но пальцы двигались всё медленнее.

— Ты тоже спи, — сказал Рома, не поворачивая головы.

— Не хочу.

— У тебя глаза закрываются.

— У тебя тоже. Ты шестой час за рулём.

Рома промолчал. Он снял правую руку с руля, пошарил в кармане куртки и достал браслет.

Серебро. Тонкая вязка, без сердец и подвесок. Мастер сделал за три дня, как обещал. На внутренней стороне — гравировка: «И не надоело тебе?» С кавычками. Рома проверил перед тем, как положить в коробку.

Коробка осталась дома. На столе. Он забыл её, когда выбежал искать Дашу.

Браслет он взял с собой. Не знал зачем. Надеялся, что найдёт её и подарит. Или — не надеялся, но держал в кармане как последнюю ниточку.

— Покажи, — сказал Давид.

Рома протянул браслет. Давид покрутил его перед глазами, прочитал гравировку, хмыкнул без улыбки.

— Она это сказала?

— Да. Когда я в первый раз признался.

— А ты что ответил?

— Ничего. Поцеловал. Она тогда сказала: «Ну ладно, уговорил».

Давид вернул браслет. Рома сжал его в кулаке, потом убрал обратно в карман.

— Слушай, — Давид отложил телефон. — Ты когда понял, что любишь её?

— Сразу. Как увидел. Она уронила кофе на мою куртку в столовой, извинилась, а потом сказала: «Но вообще чёрный цвет тебе идёт, так что ты ещё спасибо скажешь».

— И ты после этого влюбился?

— Нет. Я после этого понял, что она не врёт. Она могла просто извиниться и уйти. Но она решила добить комплиментом, чтобы я не злился. И при этом улыбалась — так, будто ей правда нравится, что я злой. — Рома помолчал. — Я никогда не встречал человека, которому было бы не страшно, что я злой.

Давид смотрел в лобовое стекло. Пепел сыпался.

— А ты боишься, что она умерла? — спросил он тихо.

Рома дёрнул плечом.

— Я боюсь, что она не умерла. Что она там одна — в этом городе, в этом тумане. И знает, что никто не придёт.

— Мы пришли.

— Мы пришли, потому что я не взял трубку. Если бы я не уснул — она была бы дома. Спала бы сейчас на моём диване, и я бы укрыл её пледом, и она бы сказала, что я всё равно идиот, но нормальный идиот.

Голос Ромы треснул. Он замолчал, сжал руль так, что побелели костяшки.

— Я не могу себе этого простить, — сказал он после паузы. — Никогда. Даже если найду. Даже если вытащу. Часть меня всегда будет знать, что я — тот самый придурок, который уснул.

— Ты не придурок, — сказал Давид.

— А кто? Ты сам меня унижал вчера. «Не заслуживаешь оправданий». Это ты сказал.

— Да. Сказал. Потому что боялся, что ты начнёшь себя жалеть, а не искать. Но ты не начал. Ты пришёл в подвал. Ты побежал за девочкой. Ты за рулём шесть часов, хотя спал меньше всех.

Рома молчал.

— Я вручил Даше эту дурацкую открытку на первое свидание, — вдруг сказал Давид. — С кроликом. Она смеялась, но потом я увидел, что она положила её в ящик стола. Не выбросила.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне сама сказала. Через месяц. Сказала: «Ты знаешь, та открытка с кроликом — она у меня в ящике. Не смейся».

— Я и не смеюсь.

— Она хорошая, — сказал Давид. — Ты выбрал правильно.

— Спасибо.

Они замолчали. Рома включил поворотник — машинально, хотя ни одной другой машины не было на этой дороге с самого начала. Свернул налево, объезжая очередной завал.

Алёна заворочалась на заднем сиденье, пробормотала что-то неразборчивое и снова затихла.

Стемнело окончательно через четыре часа.

«Темнело» — не то слово. Солнца здесь не было с самого начала, но раньше оставался серый полусвет, будто перед грозой. А теперь стало чёрным. Фары вырывали из тьмы куски разбитого асфальта, ржавые знаки, покосившиеся столбы. Иногда — силуэты брошенных машин.

Рома сбросил скорость до сорока.

— По карте, мы близко, — сказал он. — Километра три-четыре.

— Три-четыре по этой дороге — час, — отозвался Давид.

— Неважно.

И они поехали дальше.

Ворота появились из ниоткуда. Огромные, чёрные, кованые — выше деревьев, выше домов. Они перегораживали дорогу целиком, упираясь в отвесные скалы по бокам. Слева и справа — обрыв. Дорога просто кончалась у ворот.

Рома заглушил двигатель. Тишина стала полной — даже пепел, кажется, перестал шуршать.

Они вышли из машины. Алёна проснулась от того, что машина не тряслась, и вылезла следом, кутаясь в свой плед.

— Как перелезть? — спросила она.

— Никак, — сказал Давид. — Они высотой метров пять. И гладкие. Даже зацепиться не за что.

На воротах висел замок. Размером с кулак, ржавый, старый, но видно, что навешан недавно — скоба блестела на сгибе.

— Сломать? — Рома потянулся за монтировкой.

И в этот момент земля ухнула у них из-под ног.

Не тряслось, не гремело. Просто асфальт за машиной исчез. Рухнул в темноту вместе с куском дороги, сломанным столбом и ржавым знаком. Рома успел отскочить, Давид дёрнул Алёну за руку, они втроём прижались к воротам, глядя, как край обрыва осыпается в пустоту.

Внизу — ничего. Чернота. Даже звука падения не было.

— Мост, — выдохнула Алёна. — Дорога шла по мосту. Мы его проехали, а он за нами...

— Он не за нами. Он прямо перед нами был. Мы не могли его проехать.

— Могли. Здесь всё может.

Они стояли на пятачке земли перед воротами. Сзади — обрыв. Спереди — стена. Слева и справа — скалы.

— Нет обратного пути, — сказал Давид тихо. — Понимаете? Мы не можем вернуться.

— Нам и не нужно, — Рома повернулся к воротам. — Нам нужно внутрь.

Он осмотрел замок. Потом — ворота. Потом — стену справа, где чугунное литьё образовывало узоры.

— Алёна, давай плед.

— Зачем?

— Давай, не спрашивай.

Она отдала плед. Рома разорвал его на три полосы, связал, сделал длинную петлю. Потом подошёл к левой створке ворот, где прутья были тоньше, и начал наматывать петлю на замок.

— Ты что, хочешь его сорвать? — спросил Давид. — Он железный.

— Не сорвать. Я хочу, чтобы он сломался под своим весом, если мы потянем не вверх, а вниз.

— Это не физика.

— Это здесь не физика.

Они втроём ухватились за петлю, потянули вниз, всем весом. Замок скрипнул. Ещё раз. Ещё раз. И вдруг — щёлкнул. Не сломался, не раскрылся — просто упал, будто его отрезали. Как ножницами по бумаге.

— Это не мы, — сказал Давид. — Это он сам.

— Неважно, — Рома толкнул ворота.

Те открылись. Бесшумно. Внутри — туман. Такой же, как снаружи. Такой же, как везде.

Они пошли пешком. Машину оставили у ворот — возвращаться было некуда.

Город встретил их тишиной.

Дома — облупленные, с выбитыми окнами. Улицы — пустые, покрытые слоем пепла. Не горели фонари, не ездили машины, не лаяли собаки. Только ветер иногда проходил по улицам, гоняя перед собой серую пыль.

— Куда идти? — спросила Алёна.

— Не знаю. Нужно найти укрытие, — сказал Давид. — Мы устали, мы голодные, мы не соображаем. Если здесь есть что-то опасное — мы не готовы.

— Здесь всё опасное, — сказал Рома.

Он шёл вперёд, не оглядываясь.

Они свернули налево, потом направо, прошли мимо магазина с выбитой витриной, мимо остановки с расписанием, которое никто никогда не прочитает. И вышли к школе.

Трёхэтажное здание из серого кирпича. Дверь была приоткрыта. Над входом — полустёртая вывеска: «Средняя школа №...» Цифры не читались.

— Зайдём? — спросила Алёна.

— Другого варианта нет, — сказал Рома и толкнул дверь.

Внутри пахло мелом, плесенью и ещё чем-то сладковатым — тем самым запахом, который Даша описала вчера. Алёна поморщилась. Давид включил налобный фонарь.

Коридор был длинный, с рядами дверей. На стенах — плакаты с правилами поведения и портреты учителей, которые смотрели с пожелтевшей бумаги пустыми глазами.

— Туда, — сказал Рома, указывая на лестницу.

Они поднялись на второй этаж. Прошли мимо учительской, мимо кабинета биологии (чучела в банках стояли на полках, глядя в стену). И тогда Алёна её увидела.

Девочка. Стояла в конце коридора, у двери с табличкой «2Б». Всё та же — босая, в мокром платье, волосы сосульками.

— Стой! — крикнул Рома.

Девочка открыла дверь и шагнула внутрь.

Они побежали. Давид первым влетел в класс, Рома за ним, Алёна последняя.

Класс был обычный — парты, доска, портреты классиков. Но девочки внутри не было.

Вместо неё — темнота. И звук. Мокрый, чавкающий, будто кто-то большой переступает с ноги на ногу.

— Фонарь, — прошептал Давид.

Рома включил. Луч выхватил три фигуры. Не людей. Тела — человеческие, но искажённые: руки длиннее ног, головы повёрнуты под углом, который не подходит человеку. Кожа серая, как пепел. Лиц нет — только гладкая плёнка там, где должны быть глаза, нос, рот.

Алёна закричала. Один из них шагнул вперёд — слишком быстро, слишком тяжело.

Давид ударил его монтировкой. Металл вошёл в серую плоть как в масло, но монстр не остановился. Он просто шёл, толкая Давида к стене.

Рома схватил стул, размахнулся и сломал его о голову второго. Тот пошатнулся, упал на колени, но тут же начал подниматься.

— Они не чувствуют! — заорал Рома.

— Я заметил! — Давид выдернул монтировку и ударил снова, в то место, где у человека должен быть позвоночник.

Монстр замер. На секунду. Потом рухнул — и начал плавиться. Без звука, без запаха. Просто превращался в лужу серой жижи.

— Бейте в спину! — крикнула Алёна. Она стояла у доски, сжимая в руке кусок трубы, который оторвала от раковины.

Рома ударил третьего. Тот упал, задергался, и тоже растёкся.

Тишина. Только их дыхание — частое, хриплое.

— Что это было? — спросила Алёна, опуская трубу.

— Это был приём, — сказал Давид, вытирая монтировку о штанину. — Нас встретили.

Рома прошёл к доске. На столе учителя лежал лист бумаги. Чистый, без пепла, хотя окна в классе были выбиты.

Он взял его. На листе — от руки, детским почерком:

«ОНА ТАМ, ГДЕ ВЫ БОИТЕСЬ БЫТЬ. ПОДВАЛ ШКОЛЫ. НЕ ХОДИТЕ ОДНИ.»

Рома повернулся к остальным.

— Она в подвале. Здесь. В школе.

— Ловушка, — сказал Давид.

— Возможно. — Рома сложил лист и убрал в карман к браслету. — Но другого пути у нас всё равно нет.

Они вышли из класса.

В коридоре горел свет.

Одинокая лампочка под потолком, ровный жёлтый круг на полу. Рядом с кругом — табличка с надписью красным маркером: «ПОДВАЛ. НАЛЕВО. ЛЕСТНИЦА.»

— Кто-то очень хочет, чтобы мы туда пошли, — сказала Алёна.

— Значит, пойдём, — сказал Рома и сделал первый шаг.

Давид перехватил монтировку поудобнее. Алёна зачем-то поправила плед на плечах — тот самый, разорванный и завязанный узлами, который всё равно её уже не согревал.

Они свернули налево.

Лампочка погасла у них за спиной.

Впереди была лестница. И темнота.