1. И не надоели ли тебе?

Давид паркуется у панельной пятиэтажки. Фары тухнут, дворовая темнота съедает машину целиком. Дождь пока только в воздухе — сыро, душно, небо тяжёлое, как перед ударом.

Он поднимается на третий этаж, не звонит — у Ромы вечно не работает домофон. Стучит костяшками. Дверь открывается почти сразу, но Рома не здоровается, просто отходит вглубь коридора. Руки в карманах, взгляд шныряет от стены к стене.

— Ты чего? — Давид снимает кеды, толкает их под вешалку. — На тебе лица нет.

— День рождения у Даши. Через пять дней.

— И? Ты так выглядишь, будто у неё похороны.

— Давид.

— Ладно, ладно. Не смешно.

Проходят на кухню. Рома открывает холодильник, тупо смотрит на полку с йогуртами, закрывает. Открывает шкаф с крупами. Давид садится на табурет, кладет локти на грязноватую клеёнку.

— Она сказала, что хочет сюрприз, — Рома трет переносицу. — Но я не умею. Я всегда дарю открытки и цветы. А в прошлый раз ещё плюшевого зайца, и она смеялась. Нормально смеялась, но потом подругам написала «Ромка милый, как ребёнок».

— Ты читал её переписку?

— Я случайно увидел над плечом. Неважно.

Давид усмехается, но кончик усмешки тухнет сразу — Рома не подыгрывает. Он мечется от окна к плите, трогает ручку чайника, хватает телефон, откладывает.

— Слушай, — Давид наклоняется вперёд. — Она любит какие-то конкретные вещи?

— Кофе. Книги. Ещё... браслеты тонкие. И тату хочет, но мать запрещает.

— Браслет можно нормальный. Не из ювелирки за пятьсот, а серебро. Я знаю мастера, он сделает с гравировкой за три дня.

Рома замирает. Смотрит на друга так, будто тот только что выдал формулу деления атома.

— С гравировкой?

— Ну да. Типа дата ваша или «Даше от Ромы». Или не пиши от Ромы — вдруг поругаетесь, она носить перестанет. Напиши что-то смешное, что только вы двое поймёте.

Рома садится напротив. Трогает край клеёнки пальцем.

— У неё есть фраза. Когда я первый раз сказал, что люблю, она ответила: «И не надоело тебе?»

— Жестко.

— Она такая. Я и влюбился, потому что не врала. Сразу говорила, если я тупил. А сейчас молчит почему-то. Две недели молчит, но целует. Ты понимаешь?

Давид молчит. Это уже не про подарок, это про то, куда лезть не надо, но Рома сам залез, только не осознал.

— Браслет, — Давид возвращает разговор в безопасное русло. — Завтра едем к мастеру. Выбираешь серебро, простую вязку, без сердец. Гравировка: «И не надоело». В кавычках.

Рома выдыхает. Первый раз за вечер плечи опускаются не в отчаянии, а в облегчении.

— Ты гений.

— Я знаю. Чай будешь?

Но чай они не пьют. В коридоре вибрирует Давидов телефон — пишет мать, вернётся поздно. Рома провожает взглядом друга до прихожей, хлопает по плечу на прощание.

На лестнице Давид закуривает. Тихо. Сырость ползёт вверх по ногам.

---

Даша лежит на Алёнином диване, ноги на подлокотнике. Алёна на полу, поджала колени к груди, в руках кружка с остывшим чаем. На телефоне у Даши — переписка, она листает неспешно, иногда хмыкает.

— Слушай, что за тип этот, как его... с твоего потока? — Даша поднимает экран. — Который Диме Смирнову в коридоре сказал, что у него прыщ на спине как родинка у матери?

— Вадик. — Алёна кривится. — Он ещё носит эти дутые куртки, хотя никто уже не носит. Он вообще странный. У него взгляд такой... знаешь, как у человека, который дома голым перед зеркалом поёт.

— О боже, — Даша фыркает. — Представила.

— А что, сплетни так сплетни. Я вчера видела, как Катя из триста седьмой выходила от Максима с турников. У него волосы мокрые были. Я не про голову.

Даша садится, округляет глаза.

— Ты серьёзно?

— Я не подглядывала, просто шла мимо.

Обе смеются. Негромко, с той особенной жестокостью, которая бывает только между девушками, когда ни один парень не услышит.

— А ты с Ромой как? — Алёна ставит кружку на пол, опирается на диван. — Я давно не видела, чтобы вы вдвоём... ну, чтобы вы. Он всё время с Давидом.

— Да нормально. — Даша откладывает телефон. — Он просто не любит тусовки. Ему комфортно дома или на кухне у Давида. А мне иногда хочется, чтобы куда-то пошёл. Не в клуб, ну в кино хотя бы. А он: «Там люди».

— Скучный?

— Нет. Домашний. Это разное.

Пауза. Алёна крутит на пальце невидимое кольцо.

— Слушай, а день рождения твой. Как планируешь? Торт закажешь?

Даша снова ложится. Смотрит в потолок.

— Не хочу громко. Позову вас, Давида, Лену с её новым парнем, может быть, Ксюшу. Я устала от этих «сюрпризов» и дурацких колпаков. Посидим, выпьем вина, поговорим. Рома, наверное, опять будет переживать и подарит открытку. И цветы. Это мило, но каждый раз одно и то же.

— Скажи ему прямо.

— Не могу. Он расстроится. Он же старается.

Алёна молча кивает. Так и сидят — подруги, которые знают друг о друге почти всё, но не всё договаривают.

За окном темнеет резко — не как обычно, постепенно, а будто кто-то выключил небо. Даша смотрит на часы.

— Мне пора.

— Оставайся. Выпьем ещё чаю.

— Нет, Рома обещал заехать. Сказал, что у него дела, но к девяти освободится.

— Ты ему напиши.

Даша пишет: «Я у Алены, забери меня». Зелёная галочка — доставлено. Серая — не прочитано.

— Ладно, позвоню позже.

Она встаёт, натягивает джинсы, которые скинула в начале вечера. Алёна провожает до прихожей.

На пороге Даша замирает — за дверью шум. Не дождь ещё, но ветер так хлещет по стене подъезда, что дребезжит почтовый ящик.

— Ну останься, — Алёна почти просит. — Чего тебе под дождём?

Даша секунду колеблется. Но дома у Алёны душно, пахнет пережаренным маслом и старыми коврами. И ещё — не хочется признаваться даже себе — она не хочет оставаться там, где через стенку Алёнина мать будет ходить в халате и спрашивать «девочки, вы кушать будете?». А Рома обещал. Он редко обещает, если не уверен.

— Он заедет. Скажи ему, если я в трубку не возьму — я уже вышла.

Щёлкает замок. Ступеньки. Ветром выбивает дверь подъезда из руки — приходится толкать плечом.

На улице — стена воды. Не капли, а косые полосы, которые бьют по лицу, по волосам, по рюкзаку. Даша бежит до козырька над подъездом, жмётся к стене. Достаёт телефон — мокрыми пальцами почти не попадает в сенсор.

Вызов. Гудок. Гудок. Гудок. Сброс.

Ещё раз. Ещё.

— Рома, твою мать.

Она смотрит на улицу. Дождя не видно конца — он падает сплошной серой стеной, и в мокром асфальте отражается тусклый фонарь. Ей идти двадцать минут быстрым шагом. Можно вызвать такси — но карта не привязана, налички триста рублей, а по такой погоде таксисты дерут в три цены.

Она не осталась у Алёны, потому что не хотела казаться слабой. Потому что если бы она осталась, Алёна сказала бы: «Видишь, он тебя кинул» — и была бы права. А Даша не готова была это слышать.

Она шагает под дождь.

Через минуту промокает до нитки. Волосы липнут к щекам, вода течёт за шиворот, кроссовки чавкают. Даша идёт быстро, почти бежит, но не сбавляет — если замедлиться, можно заплакать от злости. А она не плачет под дождём. Это клише.

На полпути — между гаражами и старым детским садом — она замечает движение справа.

Девочка. Лет десять-одиннадцать. Бежит поперёк дороги, в свете фонаря — мокрое платье, босиком, волосы слиплись сосульками. И исчезает.

Просто нет.

Даша останавливается. Сердце ёкает, но она отмахивается — показалось, устала, темно.

Достаёт телефон. Снова звонит Роме.

Длинные гудки. На пятом гудке — сброс.

Она не знает, что Рома только что уснул на диване, уронив телефон между подушкой и спинкой. Он не слышит, не видит пропущенных.

— Девочка! — кричит Даша в темноту. — Ты где?

Ветер срывает голос. Никто не отвечает.

Даша хочет пойти дальше — и тогда из кустов напротив выбегает та же фигура. Девочка стоит в трёх метрах. Лицо бледное, почти прозрачное под фонарём, глаза большие — неестественно большие. Одежда сухая. Хотя дождь поливает всё вокруг.

«Странная», — Даша чувствует холод не от воды.

— Там котёнок, — голос девочки ровный, без паники. — В подвале. Застрял. Слышно, как мяукает. Я боюсь одна спускаться.

Даша смотрит на девочку. На мокрую траву под её босыми ногами — нет следов. На улице ночь, дождь, в подвалах текут трубы, и нормальный ребёнок сидит дома, даже если там котёнок.

Она должна спросить: «Ты чья? Где твои родители?»

Но губы не слушаются.

— Пожалуйста, — говорит девочка и улыбается. У неё все зубы ровные, слишком ровные, как на картинке в стоматологии. — Он там один. И темно. Я не хочу одна.

Даша делает шаг вперёд.

Девочка разворачивается и идёт к подвальному окну, которое приоткрыто. Чёрная щель в фундаменте. Оттуда не пахнет котом. Оттуда пахнет сыростью и чем-то сладким — незнакомым, липким.

Даша идёт следом.

Ветер сбивает последний фонарь. Темнота становится полной, только дождь шуршит по асфальту.

Девочка уже у окна. Ждёт.

— Там лестница, — говорит она. — Я посвечу. Идёмте.

Даша молчит. Лезет в подвал.