Part 21 |я хочу кофе и свободу|
Мы сидели в камере уже третий час. Пахло холодной решеткой, дешевым кофе и надвигающейся скукой.
Билл лежал на полу в позе звезды, как будто надеялся впитать энергию бетона. Том сидел, откинувшись к стене, постукивая пальцами по полу — создавал саундтрек для нашего «тюремного римейка». Джейн громко считала до десяти, потом обратно, будто репетировала план побега с математическим уклоном.
Я уже начинала сомневаться, что выберусь отсюда хотя бы до следующей Пасхи. Если честно, я уже начала мысленно оформлять прописку в этом отделении полиции и выбирать себе угол, где поставлю воображаемую полку для книг.
— Ты вообще как оказался готовым к этому бунту? — слегка удивлённо вспомнила я, повернувшись к Роуэну, который спокойно крутил в пальцах какой-то камушек, будто собирался сыграть в классики.
— Том дал сигнал. — Роуэн даже не поднял на меня взгляд. — Сказал, что они готовятся напасть, и что если я с ними — быть готовым. Вот я и подготовился.
Он пожал плечами, словно речь шла не о погроме и яйцах, а о сборе грибов.
— Всегда хотел быть соучастником таких дел... — почти шепотом добавил он, с абсолютно безмятежным лицом, словно озвучивал своё заветное желание в очередной раз «сломать систему».
— И ты подумал: «А почему бы и нет, если есть шанс кинуть яйцо в лицо отцу»?
— Ну, звучит как мотивация, — Роуэн хмыкнул, кинул камушек в угол камеры и наконец-то посмотрел на меня. — Плюс я всегда мечтал услышать, как мама визжит "ЗАТКНИТЕСЬ!" в полицейском участке. Такого в нашей семье точно ещё не было.
— Теперь будет семейная легенда, — добавил Том из своего угла, откинувшись назад. — «Как мы устроили бунт и нас отпустили не потому, что простили, а потому что проиграли».
— Ну, я считаю, мы на вершине. Дальше только — Netflix и экранизация, — вставила Джейн, вытянувшись на полу.
— С обязательным Биллом в роли Билла, — добавила я.
— А я бы хотел, чтобы меня играл Джим Керри, — всерьёз сказал Билл, поднимая указательный палец.
— Только если его окунуть в краску и дать понюхать тухлое яйцо, — хохотнул Том.
Мы все прыснули со смеху. Камера вновь наполнилась эхом неуместной радости и той странной лёгкости, которая приходит, когда всё вокруг уже пошло к чертям, а ты наконец решил расслабиться.
И в этот момент я поняла — возможно, впервые за долгое время, — что мы действительно не одни. И мы выберемся. Не только из этого участка, но и из всего того, что нас сковывало.
С яйцами, дымовухами и слабоумной отвагой — но выберемся.
Через время Том медленно поднялся с бетонного пола, размяв спину и лениво стряхнув с рук воображаемую пыль. Его лицо было всё ещё чумазым — смесь краски, пепла и нерастраченного бунтарства, но в глазах... в глазах уже не сверкала ярость. Там была только она — я.
Он подошёл ко мне молча, чуть склонив голову. Опустился передо мной на корточки, оперевшись локтями о колени, как будто мы не сидели за решёткой, а просто болтали на крыльце дома в каком-нибудь захолустном городке, где до ближайшего сигнала телефона три часа пешком.
Его руки мягко легли на мои колени. Тепло. Спокойно. Медленно, почти невесомо, он начал проводить пальцами по коже, будто хотел выучить наизусть каждый изгиб. Как будто боялся, что после этого утра меня снова вычеркнут из его жизни.
— Ты хоть понимаешь, — тихо произнёс он, глядя прямо в глаза, — что я с самого начала знал, что всё будет сложно. Что нас будут ломать, давить, пугать. Но ты... ты стоишь того. Даже если в этой истории мне выпадет сидеть в камере с Биллом, который в два часа ночи начнёт петь «Yesterday» фальшиво. Ты всё равно стоишь того.
Я только моргнула. Он всё так же медленно поглаживал мои колени, не сводя с меня взгляда.
— Если бы я мог... — он слегка усмехнулся. — Я бы прямо отсюда выкрал тебя. Прямо в этих спортивках и с остатками яиц в волосах.
— Романтично, — выдохнула я, чувствуя, как в груди что-то сжимается и дрожит. — Похоже на первый день нашей свадьбы.
— Ну, зато точно запомнишь, — мягко усмехнулся он. — Свадьба. Бунт. Полиция. Краска на бровях.
Он замолчал, и в этой тишине мне вдруг захотелось, чтобы всё просто остановилось. Вот тут. В этих бетонных стенах, где не было лжи, где я чувствовала его прикосновение, его голос, его взгляд. Где всё было по-настоящему.
Том тихо добавил, почти шёпотом:
— Я рядом, Рейн. Пока ты сама не скажешь: «Иди».
Но я не сказала.
Я просто положила ладони поверх его рук, и впервые за долгое время — глубоко вдохнула.
И вдруг коп, ленивый как понедельник, поднялся из-за стола и, не спеша, направился к камере.
— Ну что, Ромео и его революционеры, собирайтесь, — произнёс он с видом, будто отменяет смертную казнь.
— Что? — Джейн подняла голову. — Это была амнистия или вы наконец-то осознали нашу гениальность?
— Ни то, ни другое. — Коп вздохнул и глянул поверх очков. — Пострадавшая сторона решила закрыть дело. Молча. Без заявлений. Без суда. Без вас.
— Пострадавшая сторона — это мои родители? — я встала, хмурясь.
— А у нас тут что, сериал? Конечно, ваши. Пришли, наорали на меня прямо у входа в отделение, написали заявление, потом порвали его у меня на глазах и ушли с таким выражением лица, будто сдержались, чтобы не сжечь отделение.
Билл хлопнул в ладоши:
— Ну наконец-то! Месть закончилась, идем праздновать.
— Да это не месть, это перемирие под залог здравого смысла, — отозвался Роуэн, растирая плечо.
Коп открыл решетку и лениво махнул рукой:
— Выходите, мстители. Только если снова захотите устроить революцию — не забудьте пригласить СМИ. А то без камер неинтересно.
Том, проходя мимо копа, поднял руки:
— Мы были великолепны, да?
— Вы были липкие, вонючие и шумные. Свободны.
Когда мы вышли на улицу, уже светало. Асфальт блестел от утренней росы, небо переливалось нежно-синим.
Том бросил взгляд на меня:
— Думаешь, они нас пожалели?
Я пожала плечами, натягивая рукава:
— Нет. Они просто поняли, что проиграли. Тихо, по-тихому. Как трусы.
Роуэн, идя чуть впереди, хмыкнул:
— Главное, что мы теперь не за решеткой. А значит... это только начало.
Билл вздохнул:
— Я хочу кофе. И пирожное. И свободу. В этом порядке.
Мы рассмеялись и пошли по пустынной улице, пахнущей началом — новым, непредсказуемым, но теперь уже нашим.