Боль

Черный кофе по утрам был для Кирилла своеобразным ритуалом, нарушать который он не любил. Еще в старшей школе, когда никому уже не было дела до того, съел ли он кашу, Кирилл задерживался перед уроками, дожидался, пока в кухне никого не будет, и украдкой прикладывал горячую турку к руке. Боль была яркой и не проходила до тех пор, пока он не добирался до школы, а иногда задерживалась подольше. Если случайно он «передерживал», можно было залепить руки. Максимум, что его ожидало за эти маленькие шалости — прозвище «Растяпа» от мамы и фирменное «Будь мужиком» от отца.

В общаге универа турка стала его талисманом, а кофе он стал варить не раз в день, а три раза. Во время сессий счет до ходил до шести, семи... Недопитые кружки никого не смущали, соседу было все равно, для чего Кирилл то и дело ходит на кухню.

Кроме турки Кириллу нравился бокс, но не из-за спортивного интереса, а потому что там причинение боли для многих было самоцелью. В школе даже при его субтильной фигуре можно было ходить в кружок, не вызывая подозрений, но в универе тренер покрутил у виска и сказал, что с самоубийцей связываться не будет. Он был, в сущности, не так уж далек от правды.

Покончить с собой Кирилл однажды думал, но счел это инфантильной глупостью и решил, что в худшем случае досмотрит фильм о себе до конца. Выходить до титров было бы моветоном. В лучшем случае он надеялся, что через год-другой жизнь поменяется, и тогда дурные мысли убегут сами.

Возможно, из-за этого и записался на прыжок с парашютом. Его отговаривали, мол, еще в обморок грохнешься во время полета, но Кирилл знал о себе, что не грохнется, даже если ему скажут, что пора спасать Матрицу от людей. Рациональность и трезвость мыслей были его вторым и третьим именем.

Полет не дал ничего. Ни свободы, которую обещали, ни ворох новых впечатлений. Разве что приземлился Кирилл не слишком удачно и вывихнул ногу. Она болела еще две недели, но это была не та боль, ради которой стоило стараться. Ничего, кроме неприятных воспоминаний о поражении, она не приносила.

Через интернет Кирилл узнал про Тему, про Филиппа Михайловича, про клуб, куда можно прийти, если тебе есть восемнадцать. Наплел с три короба — восемнадцать ему исполнялось только через восемь месяцев — но никто не стал проверять.

Его завораживало, что боль можно получить не только случайно, как сигнал о чем-то плохом, но и нарочно, как доказательство чего-то хорошего. До сих пор он думал, что такое можно сделать только на кухне туркой или в комнате углом от линейки, а в клубе Филиппа Михайловича боль была такой же частью жизни, как остальная жизнь.

Были, конечно, те, кому она не нравилась, кто ее избегал, но были и те, кто понимал Кирилла.

Первым оказался решительный Женя, мужик вдвое старше и в десять раз наглее Кирилла. Филипп Михайлович дал им ключ, они нырнули в подобие кладовой, где Женя развернулся с флоггерами и чем-то пожестче, от чего на спине и на заднице Кирилла еще неделю не сходили синяки. Но оно того стоило, потому что несколько долгих минут он мог чувствовать, а после накрыло настолько приятной волной тепла, что невозможно было ровно стоять. Ни алкоголь, ни поцелуи не приводили Кирилла в такой восторг. Он еще долго сидел с Женей за столиком и глушил чай, вспоминая. Второго раза не случилось, потому что импульсивный Женя уже на следующий день переключился на новую цель. Кирилл решил, что так будет лучше, потому что выдерживать такой напор и такую наглость подолгу было бы утомительно.

Почти сразу к нему подсела Анастасия, с которой у них было целых пять встреч, но Кириллу нравилось все меньше, особенно учитывая, что в происходящем ее интересовали больше отношения, чем то, что происходило за дверью. Она писала, порывалась дать «задания», а Кириллу просто хотелось зайти в комнату и почувствовать себя живым.

После Анастасии перерыв был очень долгим, и в это нелегкое время турка почти перестала помогать. После того, что бывало у Филиппа Михайловича легкие ожоги выглядели по-детски наивно. Они подтверждали контроль, но сколько ни обжигайся, эйфории все равно не будет. Разве что несколько секунд концентрации и ясной головы, но зачем они, когда надо пережить остаток учебного года и каникулы?

Станислав появился в жизни Кирилла, когда от размеренности быта и простоты целей стало тошно. Возможно, дело было в программе второго курса, возможно, в том, что Кирилл взялся за русскую классику девятнадцатого века, но депрессия накатила на него ярче обычного. Не хотелось даже знакомиться с новым человеком, не то что всерьез говорить с ним или что-то обсуждать. Он бы никогда не пошел на контакт, если бы не феноменальное «Твоя мамка, што, шлюха???!» в комментариях на давно заброшенной странице «Вконтакта».

С одной стороны, это была чудовищная глупость — писать такое незнакомому человеку. С другой стороны, Кирилл чувствовал, что еще не понял подоплеки, которая в данном случае важна. Его посетило дежавю с историями людей из клуба Филиппа Михайловича, и он долго думал, стоит ли забыть об оскорблении, но здравый смысл перевесил. Кирилл нашел обидчика, вылил на него тарелку борща и ушел, уверенный, что теперь «мамка-шлюха» будет в три раза больше. Чего он не ожидал, так это примирительных бутылок пива и неловкого разговора.

Тихий вечер в компании едва знакомого парня, темноту клуба, комнату, разделенную с новичком и отсос. Спросили бы его на первом курсе, что он сделает на втором, Кирилл бы ни за что не ответил, что будет терпеть удары чужого ремня и развалится на другом студенте, как на диване.

Первым делом Стас выбросил турку. Сказал, что она слишком старая и некрасивая, швырнул в мусорное ведро, а потом вынес мусор. Чужой мусор. Было в этом что-то эзотерическое, хотя эзотерику Кирилл оставил в средней школе.

У них не было отношений, и уж особенно у них не было ванильных отношений, за которые вполне могли выпереть из вуза, но иногда они заходили друг к другу в гости выпить пива. Обсуждали последний блокбастер или жаловались на преподов.

В основном жизнь Кирилла проходила так же, как прежде, за тем маленьким исключением, что он не пытался прожечь себе кожу каждое утро. Вместо этого, позавтракав, он шел в универ, отсиживал пары, а потом, если это были вторник или четверг, топал в клуб. Они никогда не ходили в клуб вместе после первого раза. Не хватало еще, чтобы поползли слухи.

Филипп Михайлович придерживал им одну комнату и разрешал брать, что захотят, потому что они все возвращали и приходили в непопулярные дни. В пятницу у Стаса обязательно были пьянки и квартирники, на выходных Кирилла могли вызвать в родной город — отчитываться об успехах перед родней.

Иногда возле общаги в специально отведенном для желающих заполучить рак легких месте Станислав задавал забавные вопросы. Например, он мог спросить:

— Ты как? Нормально?

Первое время Кирилл не знал, что и сказать. Нормально ли он теперь, когда не может безболезненно сесть из-за синяков на жопе? Да, жить можно. Зато вчера было просто отлично.

Или:

— У меня днюха завтра, но завтра среда, так что давай отметим в четверг, ладно?

На их языке это означало, что он не хочет светить Кирюшей перед основными друзьями, но в четверг постарается извиниться за этот жалкий поступок.

Главное, Кирилл оживал. С каждым вечером, проведенным в закрытой комнате, он становился ближе к миру нормальных людей, чем они хотели бы думать, когда слышали про Тему. Простая, понятная боль, которую он испытывал, потому что хотел, превращалась в твердую почву под ногами, на которую можно было опереться.

Исчезли синяки под глазами, вернулся давно утерянный в детстве аппетит. Родня считала, что помогли новые витамины и, наконец, «закончился переходный возраст». Но Кирилл прекрасно знал, что все держится на ритмичных ударах плеткой, ремнем, ладонью — чем угодно, что выберет Стас.

Их фундамент нельзя былоназвать обычным, но для них он был самым надежным. Поэтому каждый вечер передсном Кирилл отправлял смску на номер, которые не был забит в его адресную книгу:«Спасибо».