Реанимация

В Москве у Лёхи были дальние родственники — он нашел их через длинные разговоры с матерью, поставляя бутылки с водкой одну за другой. Мать Лёхи пила, сколько он её помнил. В ней сочетался обостренный материнский инстинкт и пробивная инициативность дворовой активистки, но вечерами нужно было успокаивать нервы, а синьковали в N-ске буквально все, так что она сдалась очень быстро. Тётка рассказывала, что уже к двадцати годам её дражайшая сестрёнка могла проглотить полторашку, не поморщившись.

— Была там бабка Тоня, — выдала судьбоносным вечером пьяная в хлам мамуля. — Она из колхоза сбежала, прибилась к цыганскому табору, а потом ее в жены партийный взял. Важный был человек, шишка! Ох, Лёшенька, ну зачем тебе Москва!

Лёха с тоской глядел на родное лицо, обезображенное пьяной печалью, и не мог выразить, для чего ему Москва иначе, как этим вот взглядом. Мать словно поняла, к чему он ведет, отвернулась и расплакалась.

Провожать его на вокзал — не пошла. Сказала, что дел много, а на чужие глупости сил не наберешься, но Лёха был уверен, что она втихую пьет в подворотне, оплакивая его безвременную кончину в глазах N-ска.

— Тоже столицу покорять? — спросил с соседней полки плацкартного купе парень в новехоньком спортивном костюме. Бритый, с приметной татуировкой на кулаке, которая сразу бросалась в глаза из-за новизны, он глядел на Лёху с провинциальным прищуром.

— Хочу родственников найти, — отозвался Лёха.

— Да никто нас там не ждет, — философски заметил бритоголовый, отвернулся к стенке и через минуту захрапел.

Лёха выбросил услышанное из головы почти тут же, но когда на пороге старенькой многоэтажки ему сообщили, что «Мироновы десять лет назад съехали», вспомнил проницательного N-ского любителя спортивной одежды. Куда теперь идти — он не знал, потому что был уверен в удаче, в том, что двоюродная бабка, жена члена партии, будет рада видеть его. Он не строил особых иллюзий о богатом будущем, но без истовой веры в то, что первый пункт миграционного плана пройдет гладко, просто не смог бы сесть на поезд. Шагу бы не сделал из родного захолустья — так было страшно.

Другие уезжали из N-ска по науке. Кто поумней — поступали в столичные институты, кто поглупей — пробивались в бригады и шли строить, убирать, продавать лаваши и сосиски. Самые наглые брали кредит и открывали бизнес. Лёха по всем параметрам не дотягивал: не ощущал в себе сил поступить в институт, даже в родной политех N-ска, не видел себя командным игроком, убирающим золотые сортиры столицы, и наглости на провальный кредит не хватало. Поэтому, насмотревшись старых фильмов про большие семьи, решил отправиться к родне, которая испокон веков помогала «своим».

К двадцати трем годам Лёха успел изучить N-ск, как свои пять пальцев, знал каждый тупик, поименно называл всех старожилов и мог в двенадцать ночи приобрести банку пива, хотя в N-ске с этим было строго, и даже после десяти никто не торговал — боялись столичных проверок. Взглянув на свою жизнь после очередной попойки, он с тоской подумал, что будет проводить такие нехитрые вечера много лет, пока не посадит печень, а потом «пить» превратится в девиз. Как в Питере, только в N-ске.

Так было с его отцом, который не дотянул даже до десятилетия любимого, единственного «сынулечки», а теперь эстафету держала мамуля. Смотреть в N-ске было не на что, карьерные перспективы заканчивались недавно открытым «Макдональдсом», а новые люди, которые интересовали общительного Лёху больше прочего, давно иссякли и теперь в полностью изученном виде приближались к сроку годности.

Лёхе было скучно. Так отчаянно скучно, что он хотел вырваться на свободу любой ценой. Пусть даже пришлось бы прибирать за старенькой двоюродной бабушкой, пусть ему назначили бы тяжелую «отработку» за несвоевременное вмешательство в чужую личную жизнь — пусть. Лёха мечтал увидеть других людей, с другими взглядами, и даже однажды затесался на сходку неформалов родного N-ска, но там синьковали точно так же, как синьковали в тупичке, где собиралась молодежь «рабочего класса», так что он ушёл. И перестал ждать чуда, споил родную мамулю, выпытал у неё всё про бабку из Москвы, купил билет и отправился искать судьбу.

Теперь, когда дверь чужой квартиры перед ним закрылась, Лёха загрустил. Он так истово верил, что после всех тягот жизнь улыбнется ему, а теперь выходило, что приключения закончились разговором с непонятными новыми жильцами. Толком и рассказать не о чем, если вернется.

Мысль о возвращении Лёху испугала. Он подумал, что теперь будет среди жителей N-ска изгоем. Те, кто пытал счастья в столице, а потом возвращался побитый домой, выглядели в глазах старожилов и сверстников неудачниками. Лёха видел, как на них вываливали весь груз собственных проблем и осуждали при первом удобном случае. Дорога обратно была заказана. Теперь в N-ск можно вернуться только с огромным багажом подарков и рассказов, сделав вид, что так и было задумано — иначе труба.

Сбитый с толку, печальный и уставший, Лёха спустился в холл старого дома, прикурил и вышел из подъезда. Улица встретила его проливным дождем. Капли быстро потушили сигарету, заползли под парадную рубаху, вымочили замшевые туфли. Лёха выбросил сигарету, натянул капюшон, который тут же промок, спрятал руки в карманы и пошел вперед. В ларьке удалось купить полторашку, он осушил её залпом, по-стариковски крякнул, сбрасывая тяготы минувшего дня, и отправился навстречу беспощадной судьбе с гордо поднятой головой, глядя в тусклое столичное небо.

Гудок — свист колес — хлопок — падение — волна облегчения и радость переполнили Лёху. Он подумал, что теперь вернется домой с рассказом о приключениях. Пытаясь осознать, в чем заключаются приключения, он провалился в черноту и с облегчением заснул.

* * *

Стасу исполнилось тридцать три года. Коллеги на работе скинулись на дорогущий букет цветов для его мамы, а имениннику подарили серебряный портсигар и зажигалку с гравировкой «Палата №6». Иронию Стас одобрил, а букет подарил сияющей Нине Валерьевне на глазах у всей больницы. Фотографии тут же выложили в Интернет с подписью: «Лучший хирург Москвы и лучшая мама на свете».

Нина Валерьевна вырастила и воспитала пятерых, работая медсестрой в больнице. Саму ее оставили в детском доме, и когда она выросла — твердо решила, что вытащит оттуда столько детей, сколько сможет. Стас был третьим по счету. Старший — Виктор, занимал важное место в столичной мэрии, Костик увлеченно готовил в каком-то пафосном ресторане, а младшие дочери искали свое место в жизни — учились.

Стас боготворил Нину Валерьевну, относился к ней с большой нежностью и готов был по первому звонку лететь хоть через всю столицу, но она почти никогда не звонила. Теперь с ней жили две младших девочки, осваивая тяготы гуманитарных специальностей и помогая по хозяйству. Стас заезжал проверить, не нужно ли что починить, Виктор устроил все с пособиями и пенсией, Костик присылал дорогой ужин с курьерами. Они заботились о ней так же усердно, как она когда-то заботилась о них, разрываясь между ответственной работой в больнице и необходимостью уделять много времени выросшим в приюте детям.

Поступить в медицинский и стать хирургом Стас решил, когда Нина Валерьевна впервые взяла его с собой на работу. Она каждого ребенка хотя бы один раз отвела «на смену» — показать, чем занимается, объяснить, как лечат людей. Стас попал в «аншлаг»: вокруг суетились люди, толпа наседала, прибежали посетители — авария. Нина Валерьевна объяснила, что фура столкнулась с автобусом, и теперь всех пострадавших в срочном порядке везли для осмотра и операций. Чтобы Стас не помешал ненароком, она оставила его в ординаторской, налила вкусного какао и дала плюшку. Стас жевал плюшку, пил какао и слушал через стенку, как творятся чудеса. Люди, которые должны были умереть, возвращаются к жизни. Их дети и родители восклицали слова благодарности, обещали «молиться», убегали с этажа в слезах.

— Хочу быть доктором, — сказал он приемной маме, когда та вернулась с тяжелой смены.

— Ты же толком ничего не увидел, — удивилась она.

— Я слушал.

Нина Валерьевна многозначительно кивнула.

С вузом было решено, начались тяжелые приготовления, и пока Костик мудрил на кухне с бутербродами и кашами, а Виктор зубрил матанализ, Стас разглядывал атлас человека, выписывая в тетрадку самые важные сведения. Все, что пригодится для поступления. Учил наизусть, как советовала мама, два раза сходил на экскурсию в естественнонаучный музей, разглядывал там экспонаты с ручкой и блокнотом в руках. Поэтому, когда началась колготня с поступлением, спокойно выступил лучшим и попал в хорошую группу.

Выделили общежитие — Стас переехал, освободив место Ирочке, совсем маленькой, вырванной из детдома со скрипом, благодаря авторитету Нины Валерьевны. Мама у Ирочки была наркоманкой, но лечилась и обещала руководству, что через год сможет забрать ребенка, вот только Нина Валерьевна была неумолима — попросила Ирочку закатать рукава, и воспитатели увидели следы оцепенелых, мертвых захватов. Ирочка расплакалась и убежала, но жить с Ниной Валерьевной согласилась сразу. Как только Стас уехал учиться — перебралась в отдельную комнату.

— Спасибо тебе, — сказала она тихим голосочком, опустив взгляд, когда он уезжал. Будто он поступил в медицинский ради Ирочки, которой в тот знаменательный день в больнице, определивший всю его жизнь, даже в помине не было.

В общежитии Стасу выдалось раздолье. Большую часть времени он учился, как и все остальные вокруг, но свободные вечера проходили шумно. Здесь Стас познакомился с Женькой со второго потока, напился с ней и потерял девственность, не придав этому никакого значения, а она разозлилась на него и пустила слух, что он — гей. После этого к Стасу пришли знакомиться Степка и Генка с первого потока, они опять напились, и теперь Стас уже ничего не терял, но Женьке был благодарен сверх всякой меры — даже цветов купил, правда она не оценила.

Выпускные экзамены прошли влет, ординатура мелькнула одним сплошным дежурством, а потом его определили в хорошую больницу. Отчасти из-за талантов, отчасти из-за диплома, а отчасти — из-за помощи Вити, который на выпускной брату подарил золотые часы и похлопотал по своим каналам.

— Только не женись слишком рано, — посоветовал он в довесок к подарку.

— Можешь не волноваться, — многозначительно ответил Стас, хотя Витя все равно не понял его тогда.

Семью никто из них не заводил — все по своим причинам. Стас точно знал, что Костик не хочет связывать себя узами брака из-за того, что единственной женщиной, которую он мог уважать, была Нина Валерьевна. Всех прочих считал похожими на родную старшую сестру, которая много лет жила на его пособие, кормила черствым хлебом и не отдавала в детдом, чтобы ее не лишили денег. Виктор строил карьеру — Стас видел у него в квартире разных женщин, но ни одна не задерживалась дольше года. Менял их Виктор то ли из романтических соображений, то ли из-за того, что они начинали требовать брака.

Стас в общежитии переболел случайными связями, а первые годы работы проходили так тяжело, что на любовь не хватало времени, и даже примитивного секса искать было не с кем. Жил отшельником, вечерами смотрел кино и засыпал, так и не дождавшись концовки.

Тем вечером он возвращался со смены, поглядывая на дорогой портсигар и зажигалку, которые лежали на переднем сиденье рядом с ним. Они сверкали в лучах фонарей, а ливень делал блики загадочными. Стас думал, что так выглядят успех и счастье, и решил, что вечером непременно заглянет в интернет и посидит на сайтах знакомств — вдруг подарки принесут удачу.

Друзей он не звал — друзей не было. С семьей отмечали только круглые даты. Тридцать три года хоть и выглядело юбилеем, но все-таки несерьезным, так что Нина Валерьевна не стала созывать всех в дом. Стас рассчитывал вернуться раньше обычного, открыть бутылку дорогого вина, съесть ужин, который передал с курьером Костик, и посмотреть фильм — сегодня уж точно до конца.

Прохожего, который шел напролом, он не то что не заметил — не разглядел. Ливень был настолько сильным, что Стас ехал на сорока. Четыре полосы, на много километров — ни одного перехода. Дома ждала вкусная еда и фильм, а рядом лежали подарки «на счастье». Когда он увидел размытую дождем фигурку — надавил на тормоз, но уже знал, что бывает в таких случаях. Вода снижает эффективность трения, по инерции машина пролетит вперед еще немного, а фигурка... удара с заноса от сороковича вполне хватит, чтобы сделать человека калекой на всю жизнь. Если не повезет.

Когда новенький Форд все же остановился, Стас включил аварийку, выбежал из авто и пошел смотреть, что натворило его «на счастье». Незнакомец еще был в сознании, но оставалось ему недолго — дальше обморок, потом кома, ну а потом Стас мог объяснять по секундам. Он схватил сбитого, взвалил на плечи и потащил в машину. Внутреннее кровотечение убьет его в любом случае, тащи не тащи, переломы свое дело уже сделали — отключился. Теперь либо успеют на ИВС, либо он умрет в машине, а в такой ливень ждать скорую — бесполезно.

Стас надавил на газ до упора, лихо развернулся на первом же повороте и понесся к больнице. Вызвонил по телефону дежурную бригаду, попросил подхватить на въезде. Ребята ждали — положили сбитого на каталку, увезли в лифте, а Стас остался возле стоянки. Дождь закончился — он вытащил из портсигара подаренные сигареты, прикурил от новой зажигалки и уставился в бетонный потолок.

Совсем по-другому он представлял себе тридцать третий день рождения. Сбитый выглядел жалко, на нем был подозрительно провинциальный спортивный костюм, а в руках — легкий рюкзачок. Наверное, гость из области. Приехал подработать или посмотреть на что-нибудь в столице. Кому еще пришло бы в голову переходить четыре полосы без светофора в ливень? И ведь Стас не гнал — совсем не гнал. Сорок километров в час — ирония.

Телефон завибрировал — он поднял трубку и услышал мамино:

— Сыночек, милый, не переживай! Все с ним хорошо, живой, цел, поправится. Поднимайся ко мне, — она говорила просительно, с жалостью.

Стас боготворил Нину Валерьевну, но в этот момент ему стало противно, что она так возится с ним. Ведь он чуть не убил человека, а она ведет себя так, будто он случайно другу разгромил куличик в песочнице.

— Лучше я домой поеду, — ответил он.

Но домой он не поехал, а стал колесить по вечерней Москве. Еще один раз позвонил коллега, Петр Семенович из травматологии. Сказал, что с «его» парнем все в порядке, и что утром он по прогнозам придет в себя. Удар был не сильным, сломано «всего лишь» два ребра, внутренние органы не задеты.

— Он пьяный был? — с надеждой спросил Стас.

— Да, — ответил Петр Семенович, — несильно, но пьяный.

Стас поехал дальше, гадая, дойдет ли дело до суда. Свидетелей не было, пострадавшего Стас тут же доставил в отделение, а там к нему отнеслись с пониманием коллеги. Если пустить эту новость в желтую прессу, получится, что начинающий перспективный врач престижной клиники беспределит на дорогах. Не объяснишь потом — загрызут.

— Витя? — Стас набрал брата.

— Случилось что-то?

— Как ты понял?

— По голосу — ты вроде как плачешь?

— Нет, не плачу. Я человека сбил.

— Насмерть? — Виктор всегда брал быка за рога, с раннего детства.

— Нет, я его в больницу отвез сразу — с ним все в порядке.

— Молодец, — похвалил Виктор и добавил, — испугался, что ты как Костян.

— Как Костян? — Стас ничего не знал о «Костяне».

— Пять лет назад сбил девочку и уехал, — ответил Виктор. Стас съехал на обочину и затормозил. Узнавать такие новости в машине — недалеко до второй аварии.

— И ты молчал?!

— Мама Нина просила не рассказывать. Он с тех пор не водит, навещает ее каждый месяц.

— Девочку?

— Могилу.

— Он убил ребенка?!

— Не рассказывай маме Нине, что я тебе рассказал, хорошо? — Витя говорил просительно, как в детстве, если они вдвоем замышляли какую-нибудь шалость и не хотели расстраивать маму.

— Не скажу. Вить, а ты сам?

— Я? Сбивал ли я человека? Нет, я не сбивал. Честно, Стасик, честное слово — не сбивал. А сбил бы — сказал бы сразу. Ты как думаешь, он заявит?

— Не знаю, я потому и звоню — посоветоваться. Лил дождь, ничего не было видно, он переходил четыре полосы, напролом шел, а я ехал на сорока, и я его не увидел. Потом, когда все случилось, отнес в салон и поехал обратно, привез, вызвал бригаду, отдал им и уехал.

— Он был пьяный?

— Да, Петр Семенович говорит, пьяный. Вить?

— Что?

— Можно я приеду к тебе?

— Нет! — почти закричал Виктор. — Нет, не надо ко мне. Я продиктую адрес, езжай туда, хорошо? Я буду через десять минут там, подожду тебя.

— У тебя случилось что-то?

— Нет, — поспешно ответил Виктор, — нет, не случилось. Это все Жанна — у нее тут нервный срыв. Приедешь — она меня съест.

Они распрощались, и Стас поехал по нужному адресу, по дороге гадая, как Виктор со своим железным характером ухитряется попасть впросак с женщинами вроде Жанны.

* * *

Место, которое посоветовал брат, находилось в центре Москвы, но подъезд к нему был со стороны дворов. Стас поплутал немного, потом нашел арку, добрался и поставил машину на небольшой стоянке. К нему вышел охранник — этого Стас не ожидал.

Охранник начал что-то спрашивать, но тут же зазвенел телефон. Стас поднял трубку и махнул охраннику, что через минуту ответит на все вопросы.

— Стас, ты далеко? — звонил Петр Семенович.

— Да, я уже дома, — соврал Стас, чтобы сэкономить время.

— Ты не поверишь, — голос у хирурга был веселый, так что Стас расслабился, — твой паренек очнулся. У него здоровье, как у коня. Проснулся, спрашивает, где я. Мы ему, мол, тебя наш коллега сбил, привез сюда, а он — «Слава Богу!». Так еще сказал, я ни в жизни не повторю — просто кадр. Мы ему сок хотели принести, Галка только вышла, а он лег на подушку и заснул. Лежит теперь и храпит, представляешь? В нем седативных было столько, что должен был до обеда проваляться без памяти, а туда же. Ты не волнуйся, в общем. Все с ним хорошо, мыслит адекватно, хотя и забавно. Отдыхай!

— Спасибо, Петр Семенович, спасибо, — Стас даже улыбаться начал от такой истории. Было похоже, что сбитый не собирается на него наезжать, а уж для чего он потащился в такой ливень на дорогу — можно выяснить после.

— Мужчина, это частное заведение, — заявил охранник, все это время терпеливо ожидавший, пока Стас договорит. — Я вынужден попросить вас уехать.

— Наверное, какая-то ошибка, — беззаботно отозвался Стас. Море было ему по колено в этот счастливый момент. — Я к Виктору, собственно.

— К Виктору? — удивился охранник. — Постойте минуту, пожалуйста, я уточню.

— Да, конечно, только вы не очень долго — опять дождь может начаться, — ответил Стас. Он готов был дарить щедрые подарки налево и направо.

Из арки вырулила машина брата, но охранник уже скрылся за дверью «частного заведения».

— Ты куда меня пригласил? — рассмеялся Стас, когда из машины вылез помятый Виктор в рубашке со следами физической борьбы и мятом пиджаке. На ногах у него вместо обычных начищенных туфель были домашние тапочки.

— Проще показать, чем объяснить.

— Ну, давай, показывай, а то меня охранник уже развернул.

— Ты больно веселый для того, кто сбил человека, — огрызнулся Виктор. Стас понял, что Жанна перегнула палку.

— С ним все хорошо, он уже в себя пришел. Петр Семенович сказал, что выглядит адекватным.

— Очень за тебя рад, — зло продолжил Виктор. Потом шумно вдохнул, выдохнул и уточнил:

— Правда рад, просто голова сейчас другим забита. У нас большие проблемы на работе из-за субподрядчика. Там хорошо видно, куда уплыли деньги, а Жанка насела на меня, мол, хочу на Юга. Какие мне Юга? Лети, говорю, я все тебе оплачу, а она взъелась, что я ее отсылаю. Ну не дура? Откуда они такие берутся?

— Давай хотя бы внутрь зайдем, — предложил Стас.

Вместо охранника к ним вышел экстравагантно одетый мужчина с тонкой сигаретой, от которой тянулся сладковатый дымок. Стасу бросилось в глаза, что у мужчины была стильная прическа из серии «я знаю толк в сеновалах» — он часто видел такие в зарубежных фильмах. В тех самых, финалы которых никак не мог досмотреть.

— И кто же из вас хотел меня видеть? — спросил мужчина. Он прищурился, затянулся, потом кивнул сам себе и указал на Стаса. — Ну, понятно, видеть меня хотел ты, но здесь произошла какая-то ошибка. Мне некогда, сами разбирайтесь.

Они остались на месте, а мужчина пошел к выходу, из которого появился охранник.

— Простите, Виктор Степанович, я думал, он про вас.

— Не переживай, Петенька, бывает. Виктора, кстати, я хорошо знаю, так что пусть проходят, но на счет столов предупреди. Брони за ними не было, я помню, — и он исчез в дверном проеме.

— Кто это? — удивился Стас.

— Вик, — брат тяжело вздохнул. — Это как если бы Жанна была мужиком.

— Вы хорошо знакомы?

— Не то чтобы, — он еще раз тяжело вздохнул. — Просто он здесь работает, а я сюда иногда прихожу.

Охранник пустил их внутрь и объяснил, что столы «в первом ряду» заняты, поэтому лучше занимать следующие, чтобы не было проблем «вечером». Стас уловил, что за фразами был какой-то подтекст, но расспрашивать не стал — мысли его были заняты неудавшимся праздником, остывшим в машине ужином Костика, сбитым провинциалом и, наконец, Жанной, которая явно усугубляла проблемы Виктора. А потом он вспомнил про Костика, про девочку и могилку, и тогда реальность совсем перестала интересовать его.

Они уже сидели за столиком, и Виктор лихо надиктовывал официантке заказ, а Стас все еще смотрел перед собой, вспоминая злополучный разговор. Официантка ушла, Стас посмотрел на брата и спросил:

— Почему он уехал?

— Да кто его знает, — Виктор пожал плечами, — страшно стало, наверное. Тебе вот не было страшно?

— Я сразу испугался, что могу сделать хуже. Вспомнил, сколько человек умерло на каталках, и решил, что надо везти самому. По такому ливню скорую ждать было бы дольше. Ну и пока я его тащил, еще подумал, что за самоуправство могут замести. Как я объясню, что я семь лет в травмате?

— Да так бы и объяснил, — отмахнулся Виктор. — Не бери в голову, она у тебя на месте, слава богу. Костика все это задело, он техникум еле закончил, а теперь печет свои блины, как проклятый. Ему везде эта девчонка мерещится.

Стас вспомнил свои мысли, о том, что Костик не торопится жениться, и спросил:

— Ты водку заказывал?

— Заказывал, — Виктор кивнул.

Водку принесли тут же.

— Быстро вы, — удивился Стас.

— Виктор Степанович сказал ваш столик на карандашик взять, — отозвалась официантка и мило улыбнулась.

— Понятно, — нахмурился Виктор.

Хмуриться ему пришлось еще много раз. Хлопнув стопку, он зло посмотрел в сторону выхода и стал поспешно звонить кому-то, чтоб отогнали машину. Стас знал, что за Виктором водилась дурная привычка выпить где-нибудь, а потом только вспомнить, что он за рулем. Пару раз, в голодные студенческие годы он сам отгонял машину брата на стоянку у дома. Виктор выдавал ему за это денег, и они делали вид, что это «за услугу». Просто так сунуть деньги Стасу не мог никто, даже приемная мама. В подарок на праздник — пожалуйста, за выполненную работу — хорошо, несколько раз он даже взял после операции «благодарность», когда проще было сдаться, чем отвадить добродушных родственников. «До» не брал никогда — считал плохой приметой и убеждал, что будет нервничать за столом. После детского дома, который Стас отчетливо помнил, деньги для него стали убежищем от жестокого мира. Он никогда и никому не был должен, но старался, чтобы и другие ничего не были должны ему — понимал их чувства.

Погруженный в воспоминания, он не сразу заметил, что брат уже закончил говорить по телефону и теперь строчит сообщения. Всплыли подробности скандала с Жанной. Оказалось, что несколько раз Виктор допоздна оставался в офисе, хотя обещал ей, что вернется раньше. Ради ужина, ради фильма, ради похода в магазин — Жанна старалась готовить разные поводы.

— И она ведь хорошая, — после третьей стопки признался Виктор. — Хорошая, Стас, я бы на ней женился. Добрая такая, в Москве таких теперь не найти. Но пилит страшно. Я виноват, что у меня такая работа? Не останусь до сдачи отчета — голову с плеч снимут.

— Вот бы и сидел сейчас с ней, — зачем-то ответил Стас.

— Не могу! — возмутился Виктор, и тут же снова нахмурился. На лбу у него застыла глубокая морщина. — Не могу с ней, когда она кричит. Дураком себя чувствую.

— И каждый раз сюда приходишь?

— Нет, не каждый, — возразил Виктор. Выдохнул, потер лоб. — Почти каждый. Зато потом миримся.

— С Жанной? — удивился Стас.

— С Жанной, с Леной, с Машей — какая разница?! — Виктор опять разозлился.

— Не пойму я тебя, — сказал Стас, — вроде говоришь, она одна такая, а вроде все равно тебе.

— Ты в психиатры подался? — огрызнулся Виктор, но Стасу было видно, что он уже пришел в себя — остыл.

Работа Виктора не давала покоя Стасу, когда он был помоложе. Политики менялись, строили карьеру, уходили и приходили, а Виктор торчал в родном районе, переполз вверх на три должности, как улитка, и замер там. Бизнеса у него не было — запрещал закон, взятки он не брал — шел на принцип, но деньги водились всегда. Вникать во все это Стас пытался, но получил разворот, поэтому разговоры их сводились к мирному обмену любезностями. Потом такое же отношение перетекло на личную жизнь Виктора, и, в конце концов, говорить они стали о погоде и здоровье мамы.

От мрачных мыслей Стаса отвлекло движение в зале. Гостей собралось немного, но часть столов все равно была занята полностью. В старомодном интерьере убавили яркость освещения, с помощью софита выделили круг в центре подиума, и туда вышла пара — мужчина и женщина.

— Они что, стэнд-ап тут проводят? — удивился Стас.

— Можно и так сказать, — Виктор усмехнулся. — Смотри, доктор, совсем взрослый стал, вот тебе подарок.

Стас принялся смотреть, гадая, в чем заключается подарок, и тут женщина стала снимать одежду.

— Это стриптиз, что ли?! — шепотом спросил он. Стриптиза он никогда не видел, и видеть совершенно не хотел, уже потому только что оголенные женские тела вызывали у него лишь одну устойчивую реакцию — острое желание подать халат, чтобы не продуло.

Женщина закончила раздеваться и села. Стас начал осматриваться, ища поддержки на лицах сидящих, но никому не было до него дела — они просто смотрели на подиум. Никто не спросил, какого черта происходит, и Стасу пришлось сдаться. Несколько секунд он молча и спокойно следил за тем, как уходит в темноту мужчина, как он возвращается, но потом нервы Стаса не выдержали — неизвестный тип притащил голой женщине веревку.

— Это что? — он наклонился к брату и пальцем ткнул в сторону подиума.

— Молодой человек, тыкать пальцем невежливо, — ответил Виктор и отпихнул его обратно на свое место. Пришлось сесть и смотреть дальше.

Самым ужасным в происходящем было то, что мужчина никуда не спешил. Несколько раз Стас пожалел, что не захватил из машины подаренные часы — сейчас они пригодились бы. Светить мобильным в такой темноте было неудобно, и пару раз Стас просто считал про себя до шестидесяти, чтобы хоть как-то ускорить неторопливое движение времени.

Лицо женщины было подозрительно спокойным. Стас рассчитывал, что она попытается соблазнить своей наготой присутствующих гостей, но софит, должно быть, не позволял ей разглядеть, кто сидит «по ту сторону», и она просто рассеянно глядела перед собой. Когда Стасу надоело пытаться постичь смысл присутствия женщины, он обратил свой взгляд на мужчину. На ум пришло слово «моряк». Вид у мужчины был внушительный: высокого роста, бритый, с непонятной татуировкой на шее, он деловито завязывал узлы. Стас невольно задумался о феминистках, которых показывали в новостях накануне, и решил, что такого обращения с живой женщиной они бы не потерпели. Вот куда надо направить их деятельность, вот где — простор и поле не пахано.

— Не нравится, да? — наконец, догадался Виктор.

— Какой-то тип связывает бабу, — ответил Стас. — Мне даже отсюда хорошо видно, что у нее нарушено кровообращение, а еще, если он сейчас подтянет узел возле плеча, она потеряет равновесие и расшибет себе голову об угол.

— Да ты совсем не романтик, — ответил Виктор. Он долил себе водки и выпил. — Я надеялся, ты так отвлечешься.

— Так ты для этого меня сюда приволок? — спросил Стас. — Вот ради этого? — он снова указал пальцем, плюнув на вежливость.

— Я так стресс снимаю, — ответил Виктор. — Знаешь, мама Нина учила, что надо разбираться в себе и делать то, что подсказывает совесть. Моя подсказывает, что мне надо ходить сюда, чтобы не начать стрелять в людей.

— Сурово, — Стас потянулся за портсигаром.

— Ты врач, тебе понять всю эту кухню даже проще. Адреналин, все дела, — продолжил Виктор. — Я даже сам пробовал, но не прижилось. На себе — страшно, а самому... да тоже, наверное, страшно. А они не боятся. Это как прийти в цирк, только для взрослых.

— Клоунов смотреть, что ли? — спросил Стас. Он понял, что до них никому нет дела, но старался говорить тихо.

— Я не то что настаиваю, просто подумал, будет у тебя новое впечатление. Костика я сюда не водил — он бы не понял, а у тебя голова хорошо варит, так что ты не перегнешь, в случае чего. Просто куда тебя еще звать-то было, а? Человека сбил, да еще я ляпнул про девочку ту.

— Как же ты замял это? — спохватился Стас. Связанная женщина вылетела из его головы, и он решил игнорировать ее, пока возможно. В темноте говорить с Виктором было даже проще.

— С девчонкой? Ну, тяжело было, тут уж хвастаться не буду. Пришлось денег давать, много. Мама Нина из своих кровных даже доставала, из тех, что для девочек были. Костик потом все вернул, до копейки, но, если хочешь знать мое мнение, так лучше бы не отдавал.

— Что ж ему, умереть было?

— Причем тут умереть?! — Виктор хлопнул кулаком по столу, задел тарелку, та загремела, и весь небольшой зал развернулся на них. — Прошу прощения! — громко извинился Виктор. — Причем тут умереть? — добавил он тише. — Он мог пойти с повинной, к нему бы отнеслись с пониманием, что его замучила совесть. Он бы отсидел или отработал — здесь уж на усмотрение суда. Ты же знаешь, зачем я пошел в чинуши?

— Знаю, — кивнул Стас. Виктор был человеком принципиальным, и мечта у него была красивая, запоминающаяся.

— И я теперь ничем не лучше, чем все остальные. Понимаешь? Я теперь такой же лизоблюд, как они все. Разве я могу что-то менять, когда на мне висяк? И не просто висяк, а такой вот конкретный. Да мне даже пикнуть лишний раз не дадут — тут же все вывалят наружу.

— Так ведь ты мог отказаться, — удивился Стас.

— Отказаться?! — Виктор снова сорвался на крик, и Стас понял, что тот перебрал с алкоголем. — Отказаться, говоришь? Да мама Нина ко мне тем же вечером пришла, когда я отказался. Умоляла, на колени встала, плакала так, будто Костик сам умер. Как же я мог отказаться? Я бы без нее...

— Политику обсуждаете? — за стол неожиданно подсел мрачноватого вида качок с татуированным телом. Стасу бросилось в глаза, что качок разместился, будто у себя дома.

— Добрый вечер, Крис, — поприветствовал его Виктор. — Это мой брат, Стас. Стас, это Крис — хозяин заведения.

Стас прокашлялся — он не привык говорить с «хозяевами» заведений, тем более таких непонятных и «частных», где подозрительного вида мужчины связывали голых женщин.

— Очень приятно, — он протянул руку, и ее вежливо пожали.

— Чего шумишь? — спросил Крис.

— Да этот вот... — Виктор указал на брата. — Человека сбил.

— Опять?! — «хозяин заведения» сам перешел на крик.

Зал снова обернулся к ним, и со стороны бара, одной рукой удерживая на подносе вереницу разноцветных шотов, подошел Вик.

— За счет заведения, — сказал он и невозмутимо сел прямо возле Криса, а потом вообще наклонился к нему и почти лег, оставшись в таком экзотическом положении. Из него он внимательно разглядывал Стаса, отчего тому было не по себе. На других геев Стас реагировал мгновенно, хотя многозначительные переглядывания были не по его части, и такое открытое проявление отношений на публике вызывало инстинктивное возмущение. Чтобы компенсировать неловкость, он выбрал ярко-розовый шот, выпил прознительную, пряную жидкость и схватил из миски последний гренок.

— Крис, он первый раз, — Виктор устало вздохнул. Сейчас он был похож на себя самого часом раньше, когда рутина подмяла его под себя в виде Жанны и ее истерик. — Это другой брат. Это — Стас, он работает врачом, у него день рождения сегодня.

— Экстравагантный подарок, — прокомментировал Крис, — даже по моим меркам.

— Очень смешно, — буркнул Виктор.

— Забавно, честно говоря, — продолжил Крис. — Опять тебе дерьмо подчищать?

— Да нет никакого дерьма! — взорвался Стас. Теперь и ему было все равно, смотрят на них или нет. — Заладили! Я сам свое дерьмо подчистил. Привез его в травмат, отдал хорошей бригаде. Чего мне еще надо было делать? После полной смены лезть к нему в брюхо? Хороший план, там бы я его и убил. Вы кто такие-то? Что вам от нас надо? — на этом месте он понял, что и сам слишком много выпил, поэтому замолчал.

— Он очень нервный, Крис, — меланхолично заметил Вик, дотянулся до ярко-голубого шота, выпил и лег обратно.

— Это правда, Стас, ты очень нервный, — сказал Крис. — Ладно, я прошу прощения, что вышло такое недопонимание. Я знаю Виктора много лет, и истории про его брата, который постоянно влипает в какое-то дерьмо, мне порядком надоели. Хорошо, что ты — другой брат.

— Постоянно влипает? — переспросил Стас.

— Ну, человека он сбил только один раз, — ответил Виктор.

— Скромненькая статистика, — прокомментировал Вик, взял еще один шот, выпил и поудобнее устроился на диване. — Стас, а чего ты тут забыл?

— Витя пригласил, — автоматически ответил Стас. При людях он называл брата «Витя», хотя мысленно предпочитал использовать полное «Виктор».

— Понятно, — протянул Вик, делая акцент на мягкой развязной «я». — Тебе бы поспать. Здесь есть пара комнат, я дам ключик. Подарок на день рождения. Идет?

— Да я еще посижу, — возразил Стас.

— Виктор, а ты бы его отвел, а? — не обратив никакого внимания на ответ Стаса, продолжил Вик. — Он сейчас в тарелке заснет.

Когда Виктор помог ему подняться и повел к «паре комнат», Стас понял, что с трудом передвигается. Голова загудела, потянуло в туалет. Они зашли в кабинку, и когда его стошнило, навалилась жуткая боль.

«Перебрал, — подумал Стас, опираясь головой на холодное зеркало перед крошечной раковиной, — сбил человека, надрался в клубе с геями, Виктора еще приплел — молодец, красавчик»,— это была его последняя связная мысль, а после все погрузилось в черно-горький туман, где он ворочался на неудобной жесткой кровати.

***

Просыпаться было чудовищно больно. Он проклинал себя, маму, Москву, дороги, ливни, а уже спустя секунду не мог думать ни о чем кроме боли.

— Как будто каток проехал, — сказал он вслух.

— Не каток, но вы почти угадали, — сверху раздался приятный женский голос. Лёха подметил незнакомый говор и резко открыл глаза — свет обжег его, телу стало жарко, и пальцы задрожали.

— Можно мне попить? — это было уже лучше, чем просто думать о боли.

— Конечно, — женщина достала из пространства слева от Лёхи бокал с водой, сунула туда соломинку и протянула ему. Оказалось, что он лежит только наполовину.

Вода прокатилась внутрь ледяным потоком, Лёха понял, что его вот-вот стошнит, но сдержался — не хотел терять лицо перед столичной штучкой. С красивым макияжем, улыбающаяся, она была больше похожа на порно-актрису, чем на реальную медсестру. Он даже покрутил головой, чтобы убедиться, что поблизости нет камеры.

— Станислав Валерьевич обрадуется, что вы проснулись, — зачем-то сказала медсестра.

Лёха с трудом поверил, что кому-то в Москве есть дело до его пробуждения. Последнее связное воспоминание было слишком позорным. Высотка, непонятные новые жильцы, крах всех надежд и планов. Что он потом сделал? Натянул капюшон поглубже и пошел в дождь, как в фильме. И напился — конечно, напился.

— Кто такой Станислав Валерьевич? — спросил он у медсестры, хотя по-настоящему его волновало, как он ухитрился оказаться в больнице.

— Ну... — она почему-то замялась.

— Я один день в Москве, — сказал Лёха, — и не успел еще ни с кем познакомиться. Вас вот как зовут?

— Вика, — окончательно растерялась медсестра.

— Меня Лёха зовут, — он протянул ей руку по старой дворовой привычке.

— Я пойду Станислава Валерьевича позову, — пробормотала Вика и руки не подала.

Лёха мысленно вернулся к капюшону и дождю. Ему было жаль себя, так сильно, что лучше всего было запихнуть в уши музон, включить на полную и тащиться вдаль сквозь потоки дождя, ожидая, пока с неба раздастся грохот и его поглотят титры.

— Доброго дня, — на пороге палаты вместо Вики образовался мужчина.

«Москвич», — подумал Лёха. Столичность проявлялась в прическе, аккуратной бородке, даже в уверенной позе — словом, во всем облике незнакомца. На вокзале, где Лёха поел шаурму, прежде чем идти к родне, такие «столичные» выходили из вагонов первого класса. Кожаные сумки, очки в яркой оправе, пальто как в фильмах о Джеймсе Бонде — все причитающееся. Лёха как будто попал обратно на вокзал, даже вкус шаурмы почувствовал.

— Вы себя хорошо чувствуете? — поинтересовался москвич.

Лёха не ответил, и его стошнило.

— Не страшно, — незнакомец подошел, протянул полотенце, скатал простыню, тут же нашел где-то новую и заново накрыл Лёху.

«Доктор, что ли?» — пробежало в голове, но она начала кружиться.

— Я вас вчера сбил, — ни с того ни с сего заявил москвич. Лёхе было бы удобно, если бы он отошел подальше, желательно в проход, где их разделяла целая вечность длинною в сутки, которые он не помнил. Но москвич застыл прямо у койки и сверлил теперь Лёху внимательным взглядом сквозь очки. По синякам под глазами Лёха понял, что москвич не врет — такое страшное похмелье могло быть только у человека, который вчера сбил кого-то.

— Спасибо, — невпопад ответил Лёха.

Москвич рассмеялся, но терпеть его возле себя все равно было невыносимо, потому что Лёху опять начало мутить.

— Вика, иди сюда, укладывай его, — скомандовал москвич, развернувшись к выходу.

Пришла медсестра, вдвоем они опустили изголовье кровати, и у Лёхи перестала кружиться голова. Тошнить перестало тоже, и он хотел уже пуститься в расспросы, но москвич подкрутил что-то в капельнице, которая, оказывается, была подключена к Лёхе, поэтому тут же захотелось спать, и он опять вернулся в бесконечный дождь и титры, ползущие сверху вниз яркими буквами: красными, желтыми, зелеными...

* * *

— Заснул, — резюмировал Стас, глядя на сбитого Алексея Петренко из славного провинциального городка, где Стас однажды выступал на местечковой конференции, чтобы получить публикацию для резюме. Из городка, где жил Алексей Петренко, Стас вынес только одно правило: использовать Тиндер в провинции — опасно для рассудка. С большим трудом он вылетел из номера и ночевал прямо на вокзале, вспоминая отвратительный привкус чего-то молочного в сочетании с семечками.

Воспоминание пронеслось в голове одним монолитом.

— С вами все в порядке? — спросила участливая Вика. В первый год работы со Стасом она строила глазки и далеко идущие планы, поэтому одна из немногих знала, что он — гей, и при необходимости ходила на важные мероприятия. Нина Валерьевна души в ней не чаяла и мечтала узнать дату свадьбы, но Стас не спешил устраивать приемной матери сердечный приступ, так что они откладывали торжество все дальше и дальше.

— Вспомнил кое-что, — признался Стас.

— Хочешь, я к тебе приеду? — когда она говорила о личном, а вокруг никого не было, она всегда говорила «ты» и ни разу не ошиблась на людях, за что Стас был ей отдельно благодарен. Тыканье при подчиненных и пациентах он ненавидел.

— Не надо, — поспешно ответил Стас, — я в норме. Вчера с Витей сходили в один клуб, потусовались.

— О! — обрадовалась Вика. Стас заметил, что у нее отлегло от сердца. В такие минуты он начинал верить, что дружба между мужчиной и женщиной возможна. Хотя бы при условии, что один из них — гей.

— Да, — он решил поддержать разговор, — Жанна его опять пилит.

— Это новая, что ли? — удивилась Вика. Она потянула Стаса к выходу, и они оставили Алексея Петренко из города с семечками отдыхать в одиночестве. Палату для него выбила Нина Валерьевна.

— Новая, старая — не знаю, — ответил Стас. Они шли по коридору, здоровались с коллегами. Кое-кто останавливался и хлопал Стаса по плечу в знак одобрения и сочувствия.

— Когда он уже женится?

— Когда кто-нибудь залетит, тогда и женится, — фыркнул Стас.

— Кто залетит? — Стас замер. Позади них все это время шла, а теперь стояла Нина Валерьевна.

— Мам, я про одного друга, — начал врать Стас.

— Ладно заливать-то, — улыбнулась Нина Валерьевна. — Сама уже не верю, что он образумится. Добрая, умная, готовит ему, чего еще надо?

— Я, наверное, пойду? — в присутствии Нины Валерьевны Вике становилось неуютно. Врать она не любила, и не врала никогда, за исключением их со Стасом выдуманных отношений.

— Иди, солнышко, иди, — закивала Нина Валерьевна. — Пойдем, Стас, я тебе кое-что приготовила.

Ожидая подвоха, Стас пошел следом за мамой в ординаторскую, где у Нины Валерьевны был свой неприкосновенный угол. Она хранила там немногочисленные теплые вещи на случай, когда в неурочный час отключали отопление, а еще бесконечные чаи, приносимые благодарными пациентами. Чаи уходили на родственников и друзей, ожидающих в коридоре. Этот естественный обмен чаем в свое время заворожил Стаса сильнее атласа анатомии. Люди приходили, чтобы спасти кого-нибудь, оставляли в знак благодарности чай, а потом этот же «счастливый» чай уходил для тех, кто ждал участи своих близких. Нина Валерьевна разливала удачу по пластиковым стаканчикам.

— Вот, смотри что принесли, — похвасталась она, доставая из холодильника баночку с черной грязью. — Пуэр, тридцать лет. Бери, будешь на дежурстве пить.

— Мам, ты же знаешь, я чай не особо люблю, — начал отпираться Стас.

— Ты вчера напился? — в упор спросила она.

Стас попытался изобразить недоумение, но Нина Валерьевна слишком хорошо разбиралась в людях. Научилась еще в детском доме, а потом наблюдала за драмами каждый день в застенках больницы.

— Вот, попей чаю. Нервы успокоит, и взбодришься, на тебе лица нет, — сказала она.

— Спасибо, — он взял баночку и стал прикидывать, кому бы можно было передарить ее. Тридцатилетний пуэр даже в его не искушенном чаями сознанием выглядел загадочным дивом. Наверное, дорогой, собака, выбрасывать жаль. Вике, что ли, отдать?

— Выпей сначала, потом будешь спасибо говорить, — заявила Нина Валерьевна. — И вот еще что, — она достала из выдвижного ящика конверт.

— Мам, ты что? — возмутился Стас. Денег у мамы он не брал с тех пор, как уехал из ее квартиры.

— Погоди отпираться, — возразила она. — Мне их дали хорошие люди. Не взятка, ничего такого. Умерла одна женщина, хорошая, добрая, остался у нее сиротка. Родственники приехали, попросили меня присмотреть за ним, всего-то и ушла пара часов. Деньги я брать не хотела, но они через других передали. Тут много, Стасик, я не возьму. Отдай этому своему...

— Кому? — ужаснулся Стас. Неужели, знает? Знает, что он — гей? Хочет деньгами откупиться?

— Да Алексею этому, — Нина Валерьевна прижала конверт к его груди. Стас вспомнил, как свистели колеса, вцепился в конверт и замер. Дать денег сбитому? Да он тогда точно пойдет к ментам. Или не пойдет? Провинция, не знает в Москве ни шиша. Вика сказала, первый день тут. Нужны ему проблемы? Нет. Получит деньги — вернется в свой Урюпинск, будет дальше грызть семечки, запивая парным молочком.

— Ладно, — сказал Стас. — Спасибо.

— Я не для тебя, — возразила Нина Валерьевна. — На дорогу от хорошей жизни не выходят.

Слова ее впечатались в сознание Стаса. Голова снова заболела, вернулась тошнота. Безликий Алексей Петренко всплыл в памяти неясной фигурой, размытой дождем. Зачем он вышел на дорогу? Хотел покончить с собой? Или у них, в Урюпинске, принято бродить по шоссе? Говорит связно, на отсталого не похож.

Пока шла смена, он дважды отправлял Вику проверить, все ли в порядке у Петренко. Ждал, нервно перекладывая конверт с места на место. Проверками его не пугали, но держать в кабинете столько зелени он не привык. Чужая благодарность явно была запредельной, особенно учитывая рассказ мамы, и на такие деньги бедный Алексей вполне мог начать новую жизнь. С покупки недорогой квартиры, например.

— Очнулся, — шепотом сказала Вика, когда стрелка на часах пододвигалась к одиннадцати. Стасу нужно было скоро сдавать смену, но он все равно пошел, убрав конверт в карман халата.

Алексей лежал с приподнятым изголовьем, сам держал в руках стаканчик и пил из него воду, шумно втягивая остатки со дна. Немного опухшее днем лицо пришло в норму, и пациент больше не напоминал жертву атаки пчел. Рассеянный взгляд его наткнулся на Стаса, он кивнул, узнавая врача, и даже улыбнулся.

— Вспомнил, — радостно сказал пациент, — вы меня сбили.

— Да, — нервно улыбнулся в ответ Стас, — было дело. Не разглядел тебя, ты уж извини.

— Я сам виноват, — сказал Алексей, — шел с наушниками, еще капюшон натянул. Ливень же был, да?

— Да, — подтвердил Стас. — Я со смены ехал. Вот, вернулся, подбросил тебя.

Алексей опять рассмеялся, и у Стаса отлегло от сердца. Довольный, все понял, обиды не держит, винит себя. Еще и наушники надевал, а в суматохе Стас их даже не заметил!

— Как думаете, я скоро отсюда? — спросил Алексей.

— Сейчас сложно сказать, — Стас пожал плечами. — У тебя переломы. Не серьезные, но раз уж тебя сбил я, неделю тут проваляешься точно.

— Ладно, — согласился Алексей, — можно я маме тогда позвоню? Я обещал ей, что позвоню, как схожу к бабке.

— Позвонить? — спохватился Стас. Конечно, куда там позвонить, только паспорт и нашли, никто не удосужился узнать, с кем связаться. Решили, что Алексей Петренко «висит» на Стасе, и никаких ближайших родственников уведомлять не надо.

Стас вытащил из кармана брюк мобильный, снял блокировку, открыл меню набора номера и протянул пациенту.

— Ого, спасибо, — Алексей взял мобильный, ловко набрал номер по памяти и нажал дозвон.

Очень долго никто не брал трубку. Стас хотел уже выйти, чтобы не мешать, но Алексей жестом остановил его, мол, много времени не понадобится.

— Мам? — голос Алексея стал тихим и вкрадчивым, как будто он звонил не маме, а попал в клетку с тигром и теперь пытался не быть съеденным. — Мам, у меня все хорошо.

Стас почувствовал, как глаза поползли на лоб. После недавней пьянки воображение у него подбрасывало картинки с большим энтузиазмом, так что он даже провел по лбу ладонью — мало ли, действительно ползут?

— Да, отлично все. Да, поговорили. Очень хорошие люди, ага. Я тут пока перекантуюсь у них. Ну, все, давай. Целую.

Алексей нажал на сброс и протянул мобильный Стасу.

— Не хочу, чтобы она волновалась, — ответил он на невысказанный вопрос.

— Ладно, — ответил Стас. Хуже не придумаешь — лезть в чужую жизнь. Он и сам недавно расписывал Нине Валерьевне, как они здорово сходили с Викой в кино на новый фильм.

Деньги так и остались в кармане. Стас пошел по коридору, размышляя о том, как часто врал Нине Валерьевне. Про то, что гей, про Вику, про друзей в меде, про черт знает что еще. Потом вспомнил про Кирилла — она тоже врала ему иногда. Так проще было сохранить хорошие отношения. Может, этого Виктору и не хватает? Или, наоборот, слишком много врет ей? Про клуб не рассказывает. Сводил бы туда разок, может, все бы у них изменилось. По дороге домой он поглядывал на бардачок, где валялся конверт от Нины Валерьевны. Как вручить его Алексею, он так и не придумал, и у него оставалась неделя на все про все. Возле злосчастного участка шоссе он притормозил и посмотрел, откуда шел в наушниках с надвинутым на глаза капюшоне его провинциальный пациент. Высотка, так и есть, ехал к бабке. Сколько их таких каждый год приезжает? Сотни? Тысячи? Заваливаются в нерезиновую, а потом бродят по шоссе, а честные столичные врачи оказываются на скамье подсудимых.

— Хорошо еще добрый оказался, — процедил он сквозь зубы.

* * *

Лежать в больнице оказалось интересно. На третий день Лёхе принесли его вещи, он достал старенький смартфончик, нашел бесплатный выход в Сеть и стал копаться в столичных развлечениях. Искал выставки, парки, планировал, куда двинет, когда выпишется.

Москва превратилась из далекой мечты в реальность. Лёха быстро определился, как жить дальше. Найдет работенку потяжелее, но с оплатой. Будет грузчиком или приклеится в бригаду помощником. Хоть в Макдональдс — работы Лёха никогда не боялся. Было бы ради чего, а вкалывать можно целые сутки. Вот, спросить хоть, не нужны ли в больницу санитары. Надо будет пройти курсы — так он пройдет. Возьмет небольшой кредит, получит корочку, а дальше будет помогать спасать жизни. Чем не цель?

Самое плохое, что могло случиться с ним, уже случилось, так он думал, лежа на больничной койке. В первый же день сбила машина, так чего теперь бояться? Паровоза? Самолета? В шахту метро нарочно не прыгать — и все будет пучком.

Каждый день улыбающаяся Вика или ее сменщица Танечка приносили питательный завтрак, обед и даже немного перекусить перед сном. Лёха так привык в N-ске к бутербродам и лапше быстрого приготовления, что больничная еда показалась праздником. Не надо думать, где достать денег на вечер. Лежи и ешь — мечта!

Дошло до того, что перед выпиской Танечка испекла Лёхе пирог с диетической куриной начинкой, и они проболтали до глубокой ночи. Лёха травил байки о провинциальной жизни, Танечка смеялась все громче, и когда мысленные часы Лёхи достигли двенадцати, она так разошлась, что оставила ему свой номер телефона.

Утром Лёха собрался идти покорять столицу во второй раз. Настроение у него было преотличнейшее, рюкзак с вещами потяжелел от надаренной напоследок еды, и он представлял себе, как устроится на тепленькое местечко. У стойки регистрации его ждал Станислав Валерьевич: в белом халате, с аккуратным бейджем. Лёха пошел прямо к врачу, чтобы на прощание пожать ему руку.

— Спасибо вам, — с чувством сказал он, широко улыбаясь.

Станислав Валерьевич пожал руку вяло, и вблизи казался измотанным. Лёха решил, что он с ночной смены. В свободной руке Станислав Валерьевич сжимал свернутый до размеров небольшого кирпича пластиковый пакет.

— На, это тебе.

Лёха не сразу сообразил, кому «тебе», но потом взял кирпич в пакете и стал разворачивать. Где-то в Сети он читал, что хорошие манеры — это когда сразу разворачиваешь подарок.

— Стой-стой! — возмутился Станислав Валерьевич. — Дома откроешь.

— Дома? — удивился Лёха. — Так я пока не знаю, где дом-то.

Станислав Валерьевич уставился на него изумленно:

— Как не знаешь? Ты разве не домой едешь?

— Нет, какой там домой, — отмахнулся Лёха. — Я пока лежал анкетки кое-где заполнил, сейчас поеду говорить.

— О чем? — Станислав Валерьевич все никак не мог сообразить.

— О работе, — охотно ответил Лёха. — Работать я буду, найду комнату, сниму.

Станислав Валерьевич ловко выхватил из рук Лёхи подаренный кирпич и спрятал за спину.

— Через час у меня смена заканчивается, я тебя отвезу к себе домой, — сказал он. — Посиди у моей мамы, в ординаторской, у нее удобное кресло. Идет?

— К вам домой? — удивился Лёха. — Ну что вы, Станислав Валерьевич, я вам там мешаться буду. Не переживайте, у меня все схвачено!

Станислав Валерьевич явно ему не поверил — протащил за руку по коридору и оставил на попечение Нине Валерьевне. Лёха тут же удивился, что у них одинаковое отчество. Удивился он по привычке вслух, и Нина Валерьевна целый час рассказывала ему за кружкой вкусного чая, открыв клубничное варенье, как так вышло, что у нее с сыном одинаковое отчество. Лёха узнал про детский дом, про жизнь в Союзе, про Артек, счастливое лето и отвратительных вшей, которых можно было искоренить только обривая детей. Он представил себе эту тяжелую и очень романтичную жизнь и даже начал вздыхать, когда Станислав Валерьевич вернулся и забрал его из ординаторской.

Конечно, у него была машина, и в ней Лёха тут же почувствовал себя уверенно. Уже когда они выехали на большую дорогу, он понял, что это — та самая машина, из-за которой у него треснуло несколько ребер. Врачи называли это жутким словом «перелом», но на деле снимки показывали легкие трещинки. Лёха даже сказал им, что у них в городе с таким бы в школу отправили, но никто не оценил шутку.

Ехали в тишине. Навороченная звуковая система, которую Лёха оценивал в «несколько косарей», простаивала без дела, а столичные пробки так и не позволили ему оценить скоростные возможности машины. Зато он вертел головой по сторонам и старался запомнить улицы. Сбивался, начинал снова, опять сбивался, испытывая при этом невероятный восторг. Он в столице! Он катит по пятиполосной дороге на иномарке! Он — самый крутой на свете, и круче него только Курт Кобейн, но круче Курта вообще быть нельзя, так что черт с ним.

— Ты по жизни чем занимаешься? — неожиданно спросил водитель. Лёха обернулся к нему, увидел сосредоточенное, почти злое лицо, и сник. Да, с таким жить — удавишься. Может он хотя бы выпить любит? Там разговорится, подружатся. Иначе надо валить.

— Да я по мелочи, — ответил он в качестве компромисса между «ничем» и «я в поиске».

— Служил? — Станислав Валерьевич явно был из тех людей, что брали быка за рога.

— Не, мне по здоровью нельзя, — ответил Лёха.

— По здоровью? — заинтересовался Станислав Валерьевич, и Лёха тут же вспомнил, что перед ним московский врач — такого хрен проймешь рассказами про плоскостопие.

— Ну там с почками что-то, — сказал Лёха, надеясь, что почки Станислав Валерьевич плохо изучал в институте.

— Да нормальные у тебя почки, — тут же возразил врач.

— Ну что вы, в самом деле, — разозлился Лёха. — Мать денег дала, вот и не служил.

— Ты один у нее? — спросил Станислав Валерьевич.

— Один, — согласился Лёха.

Станислав Валерьевич многозначительно кивнул и вроде бы подобрел.

— Почему уехал? — спросил он спустя некоторое время. Лёха опять успел погрузиться в мечты о столичной жизни.

— Да че там делать-то, — сказал Лёха. — Каждый день одно и тоже, все спились давно, а тут родственники у нас были, я подумал к ним заехать.

— Ты веком ошибся, Лёша, — Станислав Валерьевич улыбнулся. Лёха тоже улыбнулся — вроде бы над ним пошутили, а вроде бы не зло, а очень точно. Да, с веком он промахнулся. Двадцать лет назад еще могло выгореть, пятьдесят лет назад — точно бы выгорело, а теперь-то что. Все давно поделили, и квартиры, и даже дачные участки. Была мечта — красивая, можно было ради нее еще попотеть на работе, а теперь нет — ну и черт с ней.

— Нина Валерьевна мне сказала, вы москвич, — Лёха решил сползти со скользкой темы. Болтать он любил, и хотя высокий статус собеседника сбивал его с толку, подыскать нужную тему труда не составило.

— Да, мама же в московских детских домах нас искала, — ответил Станислав Валерьевич.

— А сколько «вас» всего? — заинтересовался Лёха. — Вы вместе живете?

Он не рассчитывал, что врач разговорится, но тема оказалась подходящей. До самого конца их долгого путешествия по пробкам Станислав Валерьевич рассказывал о своей семье. Больше всего — о маме. Как она в первый раз приехала в его детдом, познакомилась с ним, как играла с ним в прятки и носила сушки. Много — целый пакет за раз. Знала, что ему придется почти все отдать остальным. И все равно носила. Потом стала договариваться об опеке, дважды брала в зоопарк — они смотрели на жирафов и слона, Станислав Валерьевич потом долго не мог объяснить остальным, какие они большие. У Нины Валерьевны уже жило два мальчика, и третьего ей давать не хотели, но она прошла все проверки, и спустя четырнадцать долгих месяцев они стали жить в квартире Нины Валерьевны. Витя все ему объяснил, а Костик долго подшучивал.

— И тут Витя подходит... — Станислав Валерьевич уже парковался, и Лёха ожидал завершения смешной истории, но врач замолчал на полуслове. Взгляд его вперился в машину по соседству: — И тут Витя подходит... — зачем-то повторил он. — Выходим.

Лёха с радостью выпрыгнул из машины и стал разминать ноги, а Станислав Валерьевич обошел соседнюю машину и стал стучать в лобовое стекло. Лёха решил, что водитель занял чужое место, а потом водитель вышел, и они со Станиславом Валерьевичем обменялись рукопожатиями.

— Это — Витя, это — Лёша, знакомьтесь. И объясни мне, почему ты здесь торчишь.

— Можно сначала в квартиру зайдем? — попросил «Витя», и когда они зашли в лифт, до Лёхи донесся знакомый запах алкоголя.

— Жанна опять? — спросил Станислав Валерьевич.

— Потом, — снова попросил Витя. Лёха никак не мог заставить себя его так звать, и решил, что будет звать его Виктором Валерьевичем. Если когда-нибудь решится — вид у «Вити» был как у депутата из новостей.

— Вить, я Лёше обещал, что он заночует, так что ты на пол, раз такое дело, — предупредил Станислав Валерьевич, хотя по его тону Лёха без труда разобрал, что и он видит в брате столичного депутата. Попробуй такого уложи на пол.

— Нет-нет, что вы, я на пол лягу, — тут же вызвался он.

— Еще чего, — разозлился Виктор Валерьевич. — Из больницы на пол! Нет, я сам виноват, свалился, как снег на голову. Стасик, а ты не мог пониже поселиться? Мы час уже поднимаемся.

Поднимались они действительно долго — лифт плыл вверх, еле слышно. Лёхе даже показалось, что они взлетели. Когда полет прервался, зазвенело в ушах. Они вывалились из кабинки и прошли к красивой двери. Да, вот так и должны жить в Москве, в красивых квартирах. Приезжаешь — укладывают переночевать, и жизнь налаживается.

— Кто хочет борщ? Позавчерашний! — первым делом крикнул из кухни Станислав Валерьевич. Лёха очень хотел борщ, но еще больше хотел узнать, готовил ли этот борщ крутой столичный врач. Неужели еще и готовит?

— Я есть не буду, — объявил Виктор Валерьевич, с трудом стягивая обувь. Лёха растерянно смотрел на него. Помочь? Или лучше не лезть?

— Я буду пить! — радостно объявил «депутат», задорно подмигнул Лёхе и потащился на кухню. Из кармана у него торчала початая бутылка.

Внутри оказался виски, рекламу которого Лёха несколько раз видел в «Максиме». Станислав Валерьевич запретил ему притрагиваться к алкоголю, но слишком устал после смены, поэтому быстро ушел спать, и Лёхе достался полный бокал сказочной жидкости.

Пока Виктор Валерьевич — «Витек» после третьего стакана — последовательно напивался, Лёха не спеша дегустировал то, о чем «потом можно будет рассказать».

— И пилит, и пилит, и пилит, и пилит, — монотонно бубнил Витек, хлопая ладонью по столу. — Я ей говорю, че ж тебе надо от меня? Она смотрит так зло. Глазищи такие узкие-узкие, как у казачки.

— У казашки, — поправил Лёха, но Витек отмахнулся.

— Я заснуть пытаюсь, и спиной прям чувствую, как она на меня глядит. Оборачиваюсь — и правда. Думаю, засну, а она придет с ножом. Бжых! И все. Как тут расслабишься? Три дня не спал, все, думаю, не могу так больше. На четвертый заснул, просыпаюсь — она шубу на клочки разорвала, разбросала по всей комнате и облила майонезом. Говорит, это тебе за Ирку. За какую Ирку? — он навис над Лёхой. — За какую такую Ирку?

— Я не знаю, — растерялся Лёха.

— И я не знаю, — вздохнул Витек. — У меня на Жанку-то еле сил хватает, какая мне еще Ирка? Вбила себе в голову, и хоть режь. Я говорю, чтоб к моему приходу убрала все. Поедем, купим новую. Возвращаюсь — она обои кетчупом измазала. Вот скажи, она вменяемая? И ведь не пьет, не курит, лингвист! Что у нее в голове творится?

— Может она беременная? — предположил Лёха.

— Чего? — удивился Витек.

— Ну, они когда беременные, у них голова по-другому работает, — неуверенно добавил Лёха. Знаний этих он нахватался во дворе и не был уверен, что они достоверные.

— Слушай, а это мысль! — обрадовался Витек, и они разошлись. Виктор Валерьевич отправился отсыпаться, а Лёха — изучать квартиру, куда привез его неожиданный благодетель.

Квартира была маленькой: комната, кухня и санузел. Размеры компенсировал потрясающий вид из окон, большая советская лоджия и ремонт. Лёха топтался в коридоре, разглядывая развешанные на стенах дипломы. Здесь были совсем старые из школы, с Олимпиад, были те, что Лёха мысленно назвал институтскими, потом шло участие в конференциях — несколько штук невозможно было прочесть, потому что английский в школе он плохо учил, а немецкого не знал вовсе. Он даже не был уверен, что они на немецком, с тем же успехом это мог быть французский или еще что поэкзотичнее. Станислав Валерьевич явно не сидел без дела.

На кухне в простой пластиковой рамке на обеденном столе у стены стояла фотография Нины Валерьевны. На фотографии она улыбалась и махала рукой, положив руки на двух улыбающихся девочек. Одна была рыжей, кудрявой, с веснушками, вторая выкрасила волосы в розовый и с недоверчивым прищуром смотрела на Лёху.

В холодильнике валялись контейнеры с едой из ресторана: роллы, пицца, запеканки, макароны, куски мяса. Еще там были банки с импортным пивом, минеральная вода и открытая бутылка текилы. Лёха никогда не пил текилу, поэтому открыл бутылку, понюхал жидкость и поморщился. Пахло водкой.

В коридоре висела верхняя одежда и целая пачка белых халатов на отдельной вешалке. Халаты были идеально отглажены, а верхнюю одежду хозяин квартиры не потрудился убрать еще с зимы. Здесь был пуховик, пальто, две куртки, три или четыре пиджака — Лёха представил себе, как Станислав Валерьевич приходит с дежурства, вешает одежду и не задумывается о том, что будет дальше. Проверяет, есть ли халат на завтра, пьет пиво из холодильника и отключается. Во всяком случае, сегодня он так и сделал.

Спать не хотелось, ключей у Лёхи не было, но на кухне он нашел небольшой телевизор. Прикрыл дверь, чтоб не мешать спящим в комнате братьям, и осторожно включил. Платный канал — образовательный, что-то про животных. Лёха переключил, нашел музыкальный и оставил его фоном, чтоб не было одиноко сидеть на кухне. Потом отыскал в ящике пакетики чая, заварил кипяток, откопал сахар в банке. Нашлось варенье и старое печенье. Он сел у окна и стал разглядывать город.

Вид открывался на большой проспект, Лёха видел несущиеся навстречу друг другу потоки машин и несколько минут ни о чем больше не мог думать — чай успел остыть, когда он пришел в себя. Это было то, о чем он мечтал, сбывшийся сон. Он в Москве, в крутейшей квартире, с каким-то врачом, у которого куча дипломов на стенке. Наконец-то, можно начать жить.

На Лёху обрушился поток бессвязных идей. Сходить на Красную Площадь? В музеи? В кино? В крутой магазин? Как он называется? ГУМ? Или лучше сходить в клуб? Какие тут клубы? Где зависают после рабочего дня?

Он просидел на стуле до тех пор, пока не начал выветриваться из тела алкоголь. Чай помог отогнать сонливость, но Лёхе стало грустно. Он хотел позвонить друзьям, матери, но тогда нужно было выдумывать историю, а врать он не любил. Правду? Про машину, про то, как его выставили и он напился? Нет уж, ни за какие деньги.

Потом пришли мысли о деньгах. Их осталось ровно на обратный билет. Чего он собрался ловить? Даже такой крутой мужик, как Станислав Валерьевич, ютится в тесной квартирке, окна у него выходят на шумную улицу, и целыми днями он работает, больше ни о чем не может думать. Да, у него есть тачка, но сколько ему лет-то? Сорок? Пятьдесят? Глаз из-за синяков не видно. Сколько надо будет работать Лёхе, если он хочет такую жизнь? И потом, у Станислава Валерьевича вон сколько дипломов. У Лёхи один — про то, как закончил одиннадцать классов. И еще корочка разнорабочего в родном магазинчике, которой в Москве разве что подтереться — и то неудобно будет, слишком остро и грязно.

Лёха вздохнул, налил себе еще чай и развернулся к телевизору. Сейчас бы в интернет, но спросить пароль от вай-фая — страшно. Человек его пригласил к себе в дом, а он будет его будить? Нет уж, перебьется, обойдется без интернета. Жили же как-то раньше. Вон и телевизор можно посмотреть.

Он уселся в угол, поближе к стене, подпер ладонью голову и не заметил, как заснул под монотонный рассказ диктора о столичной погоде.

* * *

Гость спал на кухонном столе — Стас поморщился, глядя на лужу чая под столом, но потом решил, что отделался небольшим ущербом. Кто его знает, как обернулось бы дело, будь Алексей юристом с обширной практикой. Сидел бы сейчас Стас где-нибудь за решеткой и ждал решения суда. Или как там это происходит? В сериалах всегда быстро и как по нотам, а в жизни — кто его знает.

Разогрев ужин в микроволновке, он собрался будить брата, но тот сам подтянулся на кухню и уставился на спящего гостя.

— Он так и будет? — спросил Виктор.

— Откуда я знаю, — ответил Стас, стараясь говорить тише.

Алексей, недовольно пробормотав что-то в полусне, начал просыпаться. Он уставился на них непонимающим взглядом, несколько секунд вспоминал, где находится, оглядываясь по сторонам, а потом тяжело вздохнул.

— Извините.

— Не бери в голову, — отмахнулся Стас.

Алексей заметил под ногами лужу, спохватился и побежал в туалет. Оттуда вернулся с ведром и шваброй — образцовый гость. Виктор сколько ни разливал напитков на кухне, ни один не убрал — не царское это дело.

— На ужин креветки с какой-то фигней, — объявил Стас, и поскольку никто не отказался, разложил отправленную Костиком еду на три тарелки.

Они поели в тишине, и нужно было задавать важный вопрос, но Стас боялся, что вслед за вопросом последуют неудобные истории. Виктор начнет жаловаться на Жанну, Алексей найдет что-нибудь в своей несчастной судьбе, и вечер будет безнадежно испорчен.

— Ты на Красной Площади был? — спросил у гостя Виктор.

Алексей ответил, мол, не был, Виктор охотно набросился с вопросами, где он еще не был, они разговорились и неожиданно приняли решение сами. Стас понял, что участвует в этом решении только когда они тронулись. Покатил машину по пустой улице и осознал, что его втянули в ночное развлечение. Мало ему было дел на вечер, еще придумал.

Пока ехали, Виктор не замолкал, рассказывая, как много должен увидеть Лёха — он так и называл его — в столичной жизни. И туда они поедут, и туда, и расписание уже готово, дело за малым — найти время.

— Я завтра допоздна, зато послезавтра могу с шести заехать, — и все в таком духе.

Стас понял, что прогнать из квартиры неожиданного гостя не сможет в точности так, как не смог дать ему взятку от мамы. Понял, что чувствует себя не просто ответственным за спасенного, но за них обоих — непутевого брата с его вечно неудачными девушками, а теперь еще за этого гостя столицы. Злой и раздраженный он шел за ними по парку к заветному пятачку, где провинция спонсировала бомжей — бросала монетки.

Лёха про традицию откуда-то слышал, вытащил из кармана целую гость мелочи, встал в круг, закрыл глаза и замер. Виктор разглядывал группу азиатских туристов, и Стас остался наедине с тишиной и гостем. Кроме них у пятачка не было больше никого — удивительное дело. Поздний вечер ведь, самое время загадывать желания.

«Загадунов» он ненавидел с глубокого детства, потому что знал, какие они в глубине души слабые существа. В детском доме на день рождения все загадывали одно и то же. Стас два раза загадывал тоже и до сих пор себя за это презирал. Нашел помощника — боженьку с неба. Лучше бы в Деда Мороза верил, писал письма — их потом отправляли «куда надо», и Виктор говорил, ему так прислали старенький ноутбук. Стас никогда никому не писал писем, разве что под диктовку воспитателей, когда нужно было что-то по делу. И в желания не верил, а когда кто-то рассказывал, как они исполняются, упрямо поджимал губы. Работай, учись, терпи и сам исполняй все желания.

Лёха стоял на пятачке в той позе, в которой ухитрился на этот самый пятачок попасть — немного скрюченным с оттопыренным мизинцем на одной руке и сжатым кулаком с мелочью на другой. Он о чем-то напряженно думал: губы сошлись в одну линию, брови стянулись к носу, скулы подобрались от свернувшихся мышц. Стас представлял себе, о чем может мечтать спасенный. Поправился он как по волшебству быстро, застрял теперь в столице до конца культурной программы Виктора. О чем тогда? О работе? О халяве?

Лёха все стоял и стоял, Стасу начало казаться, что он заснул в нелепой позе. Захотелось подойти и стащить его с пятачка, хотя вокруг все еще не было ни души и они никому не мешали.

Потом в дело вступил интерес. Любопытство с раннего детства было для Стаса важнейшим двигателем. О чем может так долго думать человек на Красной Площади? Это же просто красные кирпичи, старая дурацкая кладка, целый сонм солдатиков и бесконечные сувениры. Лёха ведь взрослый человек — двадцать три года, чего ж он там делает, как ребенок?

Стас вспомнил, как сам первый раз оказался у пятачка, и ничего особенного в памяти не воспроизвел. Было скучно, все толкались, и он надеялся побыстрее попасть домой к маме Нине — тогда он еще звал ее так — чтобы поесть котлет, которые она всегда готовила очень вкусно. Лёху котлеты явно не волновали — креветки Костика он слопал, как простую картошку, без особых восторгов. Где жить ему тоже было все равно, иначе не притащился бы в столицу без запасного плана. Друзей бросил, мать бросил. Чего он ищет ночью на Красной Площади с горстью мелочи?

— Я всё, — объявил Лёха. Стас увидел, что он стоит совсем близко, и руки его расслаблены. Мелочь валялась поверх металлического круга сзади.

— Хорошо, куда теперь? — спросил Стас.

— Может домой? — шепотом спросил Лёха. Стас не понял, почему он шепчет, и Лёха кивнул в сторону Виктора, который в этот самый момент делал групповой снимок для азиатских туристов.

— Вы после смены, — добавил Лёха, переступил с ноги на ногу и стал похож на ребенка.

Стас пошел к машине, крикнул Виктору, чтобы не отставал, и всю обратную дорогу гадал, что было в голове у Алексея, когда тот стоял на Красной Площади. Найти бабу с пропиской? Съездить в Европу? О чем мечтают провинциалы, когда попадают в Москву? Стать знаменитым?

Мысль сжирала его целиком, два раза он свернул не там, где должен был, приехал во двор злой, забыл код сигнализации, долго разбирался с охраной, наконец, разулся, кинул куртку на вешалку и пошел заваривать чай. Ему было тошно от самого себя.

— Слушай, а что ты там загадал? — спросил у Лёхи в коридоре Виктор.

Стас сделал глубокий вдох и медленно выдохнул. Еще секунда, и мучения его закончатся.

— Так нельзя же говорить, — ответил Лёха. — Не сбудется!

Стас скрипнул зубами и пошел досыпать.

***

Хотя Станислав Валерьевич ничего плохого не сказал вслух, Лёха понял, что он много всего подумал. Даже для измученного работой человека выглядел Станислав Валерьевич паршиво и, быть может, пытался скрыть неприязнь, но Лёхе от этих попыток было еще тяжелее. Он сидел в машине и представлял себе в красках и живо, как точно так же ехал Станислав Валерьевич однажды с работы — тогда еще был его День рождения, о чем рассказал по запарке Витек — и ненароком сбил проходимца из провинции, а потом впутался в чужую жизнь по колено. Как в дерьмо практически, только от дерьма можно отмыться, а от Лёхи попробуй, отмойся.

Домой к Станиславу Валерьевичу Лёха вернулся мрачным и принял волевое решение утром свалить куда-нибудь, куда угодно, куда только пустят, лишь бы не создавать неудобств человеку, который спас его, пьяницу, от страшной участи валяться на проезжей части. Вот сбил бы его какой-нибудь с Рублевки, тут-то сказочке конец. Хорошо еще если бы просто помер, а так отвезли бы в лес и заставили копать могилу.

Засыпал Лёха с мутным чувством, практически с тошнотой, которая подкатывала к горлу волнами, и посреди ночи он все-таки обнял унитаз один разик, а потом на цыпочках добрался до комнаты и рухнул на пол. Ничего не снилось, только чернота, из которой Лёха пытался то ли вырваться, то ли убежать — этого он так и не разобрал, а наутро болели шея, спина и совесть.

— Поехали! — жизнерадостно предложил Витек, похлопав Лёху по плечу, и даже спрашивать, куда, не захотелось.

Они поехали «кататься по столице», и Витек показывал Лёхе Красную Площадь «при свете солнышка», потом какой-то бар, где им налили рассолу, потом здоровенный магазин, где Витек купил Лёхе толстовку и джинсы, «чтоб не как бомж», потом бистро, где они заказали шаурму, «потому что тут хорошие». Лёха таскался за Витьком до самого вечера и мечтал о минуте, когда сможет снова называть его Виктором Валерьевичем. Слишком тошно было вести себя по-свойски с мужиком вполовину старше и в сто раз богаче его самого. Как будто президента выгуливает.

Хуже всего было чувствовать, что выгуливает его Витек по простой причине — чтоб не ехать к жене. Или к любовнице, Лёха так и не смог понять. Вроде и любил ее ответственный Виктор Валерьевич, а вроде поперек горло встали ее скандалы Витьку.

— Слушай, а хочешь, я тебе жестяк покажу? — воодушевленно спросил «простой парень» Витек, выруливая с широченной дороги в закоулок.

Лёхе захотелось ответить честно: «Я спать хочу и плову». Но вместо этого он кивнул, потому что по взгляду Витька видел, что это будет правильным ответом. Хочешь кататься на его тачке, есть за его счет и посмотреть столицу — кивай.

Они зашли в подвальчик, и на джинсы с толстовкой мужик в дорогущем костюме посмотрел с презрением. Лёха понял, что это был охранник, уже когда они прошли внутрь, и на короткий миг в сознании его возник удивительный образ. Из простого московского подвала, как будто из подземки, выходят толпами одетые с иголочки мужики в черных очках. Как в старом фильме «Матрица», который Лёха запиратил в далеком детстве и наслаждался просмотром с друзьями, пока они не разучили его наизусть.

— Видишь? Крутота! — сказал Витек, и вышло у него так душевно, что Лёха засомневался, не на Рублевке ли живет этот мужик. Ладно, Станислав Валерьевич, с этим все понятно. Но Витек явно получал побольше, причем неизвестно откуда и неизвестно за что. Тусовать с новым Новым русским Лёхе не хотелось, потому что в фильмах дело заканчивалось перестрелками, а боевые ранения Лёхи еще не зажили.

Крутоту он не заметил — перед ним был пыльный, задымленный кальянами зальчик скромнейших размеров, где сидели старики и подростки в окружении пары чопорных официанток, от которых Лёхе захотелось зевать. Он прикрыл рот ладонью, но Витек все равно заметил и тут же заказал им «по стопочке».

Широту размаха заведения Лёха не оценил, даже когда им притащили «самые модные шоты». Разбавлять тархуном водку его научили в восьмом классе, и с тех пор «зелёнка» была таким простым напитком, который даже девушке не предложишь. В особо трудных случаях тархуном можно было промыть желудок, так что покупали сразу много. Он выхлестал «самый модный шот» и порадовался, что хотя бы «Колокольчиком» его не залили.

Витек начал сникать — понял, наверное, что Лёхе лучше было бы выпить кисель, а потом завалиться спать. Но отступать не собирался. Добился от официантки какого-то стейка, велел не добавлять помидоры (откуда эта столичная жадность?) и подать какого-то там вина с каким-то там сыром. Лёха представил себе кастрюлю с пловом и прикрыл глаза, всего на секундочку, потому что от дыма они непривычно щипали.

— Кто тут у нас? — раздалось у него над ухом, и от испуга он подскочил. Со стороны уха донесся смешок. Не то чтобы полноценный гогот, но какой-то приличный, и заинтересованный Лёха аккуратно обернулся на него.

Перед ним стоял мужик лет сорока или сорока пяти, диагноз пятидесятника ставить ему было рановато. Лицо у мужика было похоже на те, что берут для рекламы машин и парфюмерии. Вроде и зацепиться тяжело, но красиво. Лёха пробежался взглядом по одежде, чтобы поставить диагноз, но не смог — слишком много оставалось белых пятен. Нарочно он надел мятую рубашку или потому что гладить некому? Почему галстук выглядит таким старым? Пиджак должен быть неровным или велик на размер? Даже с прической ничего угадать было нельзя — то ли час провел в парикмахерской, то ли неудачно спал.

Лёха проснулся — ему стало интересно. И непонятный мужик явно это заметил, потому что вопреки всем правилам поведения в общественных местах уселся за их столик, взял из тарелки с сыром кусок и положил в рот.

— Ты всю родню сюда привести хочешь? — спросил он, обращаясь к Витьку. Вернее к Виктору Валерьевичу, потому что «Витек» на него больше не липло — слишком серьезную мину состроил.

— Какое твое дело? — спросил Виктор Валерьевич, отодвигая сырную тарелку подальше. Лёха поразился этой мелочности. Между непонятным мужиком и Витьком угадывалась старая история, так что сон окончательно сбежал от Лёхи, и он стал исподтишка поглядывать то на одного, то на другого.

— Думаю ради вас сделать клубную карту «Семья». Приведи всех родственников, получи фотосессию с мамой в подарок.

По неизвестной причине Виктор Валерьевич сжал пальцы кулаком и хлопнул по столу, так что сырная тарелка смешно подпрыгнула.

— Расслабься, расслабься, ты же за этим сюда приходишь, — невозмутимо ответил непонятный мужик, но встал из-за стола и пошел к барной стойке, где бармен приветственно помахал ему рукой.

— Это кто? — шепотом спросил Лёха, когда понял, что мужик не услышит его.

— Мудак один, — ответил Витек, с помощью бокала вина вернув себе право называться так, — местный бухгалтер.

— Бухгалтер? Что-то не похож, — удивился Лёха. Бухгалтер был больше похож на гея, но говорить такие вещи вслух Лёха испугался, чтоб еще сильней не разозлить собутыльника.

Они съели по стейку и добрались до кофе с коньяком, когда началась «самая интересная часть». Лёха сразу понял, что дело пахнет жареным. Кальянщиков прибавилось в количестве, теперь все помещение пропитывал равномерный слой дыма. Стало душно, а Лёхе после выпитого хотелось на свежий воздух. Потом приглушили музыку и стали копошиться возле дальней стены.

Лёхе это напомнило подростковую самодеятельность, когда пара гитаристов пела хиты под два аккорда, а остальные потягивали жигули и болтались в такт. Он даже вкус пива на губах почувствовал и на секунду оказался в родном городке. Вокруг были друзья: Славка, Костян, Валера. Друзья теперь синьковали по ипотечным квартирам с женами, потому что резинки были дорогими, дети — правильными, и Лёха закусил губу, чтоб не расплакаться. От дыма и от прошлого, которое, хоть и осталось далеко-далеко, на чужом перроне, все равно притащилось за ним в Москву.

На импровизированную сцену вышло три подростка. Лёха глядел, что это они делают в таком месте, и тут до него дошло, что никакие они не подростки — просто молодежь из офисов. Ни мышц, ни осанки — на кой им все это, если целыми днями сидят за компьютерами и щелкают деньги. Он смотрел на молодежь из офисов так долго, что не сообразил, когда к ним вышел седой мужик с плеткой.

Тут Лёху унесло — он даже не понял, куда именно. Он улыбнулся и пару раз глупо хихикнул — Виктор Валерьевич его тут же осадил. Но унять смех было невозможно. Мужик с плеткой ходил от одного офисного малька к другому, а Лёхе до ужаса хотелось прохохотаться. Он даже понял, куда притащил его за «жестяком» Виктор Валерьевич, потому что в родной провинции хоть и не слышали про такие подвальные изыски, доступ в интернет получили вместе со всей страной. И Лёха даже смотрел видео, и даже знал, что к чему, но ему было смешно.

Взрослый мужик, солидный, Виктор Валерьевич, детдомовец, какой-то чинуша хрен знает где, подобрал с улицы нищеброда Лёху и решил показать «жестяк» — тархуновые шоты и три голых парня.

Лёхе захотелось спросить у Витька, пусть даже Виктор Валерьевич сейчас сидел с выражением дохлой селедки на лице и галстуке, какого лешего он считает, что это — «жестяк»?

Жестяк — это когда тащишь мать с вокзала в два часа ночи, а она такая пьяная, что имени твоего не помнит, и грозится прибить, потому что «бесплатно не дает». Жестяк — это жена Костяна, которая резала вены на восьмом месяце, потому что Костян пригласил на танец Верку из одиннадцатого класса. Жестяк — это зарплата пять тысяч рублей и коммуналка в три с половиной. А три голых малька у стенки — это не жестяк, это отсутствие адреналина. Сократите у них премию на три месяца, посадите на хлеб с водой, от родаков отселите, и они перестанут страдать фигней.

Лёха с тоской глядел, как седой мужик лупит ребят плеткой, и отчаянно пытался не зевать. Сколько они собрались так «жестить»? Хоть бы не два часа, как в филармониях. Полчасика еще ладно, но до двенадцати глядеть, как развлекается бизнес-класс — увольте.

Когда стало невмоготу, Лёха шепотом извинился и пошел в туалет. Там удалось скоротать минут пятнадцать. Десять он честно отсидел в кабинке, а еще пять торчал возле раковины, и там его застал непонятный бухгалтер, который не собирался уходить из туалета раньше Лёхи — мыл руки, поправлял галстук, прическу, сушился, опять что-то мыл. Лёхе надоело и он сдался — решил выйти.

— Это тебя Станислав Валерьевич сбил? — спросил вдруг бухгалтер с прической гея.

Лёхе понравилось, что он назвал Станислава Валерьевича по имени-отчеству. Мог ведь назвать Стасом — возраст-то явно позволял, но все-таки прилично себя повел. В туалете, черт знает в каком подвале, с незнакомым человеком.

— Меня, — ответил Лёха, тут же представился и протянул руку. Любопытство опять одолело его.

— Вик, — бухгалтер-гей пожал руку и толкнул Лёху к выходу. — Давай зайдем ко мне в кабинет?

Зайти в кабинет Лёха был не против, потому что это означало не возвращаться к селёдке Витьку еще несколько минут. Геев он не боялся, да и неясно было с этим Виком, что он за фрукт, а раз знает про аварию и вежливо зовет Станислава Валерьевича, может, не совсем пропащая душа.

Кабинет у Вика был крошечным, помещался там диван, стеллаж с папками, небольшой стол с ноутбуком и нависающий над ним кондиционер. В кабинете было очень холодно, Вик тут же затянул галстук, но Лёха сразу сообразил, что к чему — кальянами тут не пахло.

— Садись, несостоявшаяся жертва автокатастрофы, — сказал Вик, показав на диван, а сам уселся за ноутбук. — Ты всегда под машины бросаешься или только в Москве?

— Да я напился, — не вдаваясь в подробности, объяснил Лёха.

— Исчерпывающе, — сказал Вик и зачем-то улыбнулся, хотя ничего смешного Лёха заметить не смог.

— Вы тут работаете? — спросил Лёха.

— Редко, — ответил Вик. — Обычно я работаю в другом клубе, но бывает и тут. Сколько классов закончил?

— Одиннадцать, — сказал Лёха.

— Есть где жить?

Лёха задумался. Сказать, что негде? Еще отправит на органы. Сказать, что есть? Почему тогда болтается с Витьком?

— Понятно, — сказал Вик, и Лёха опустил взгляд в пол. Как будто с поличным поймали.

— Да я у родственников хотел...

— «Москва слезам не верит»? — невпопад спросил Вик. Лёха молчал. — Ладно, у меня есть место в одной двушке, будешь там четвертым. Платить за квартиру не нужно, разрешение на работу оформлю сам. Рабочий день с семи утра до шести вечера, обед два часа — можно поспать на диване.

— Чего? — Лёха не знал, о чем спрашивать в первую очередь, и остановился на самом глубоком и всеобъемлющем из вопросов, которые знал.

— Работа нужна? Нужна. Жить негде? Негде. Училище не заканчивал — профессии нет. Планов — ноль. У меня месяц назад уволился мальчик, нанял нового — он бросил вещи на вписке и свалил куда-то, до сих пор ищем. Пятнадцать тысяч, питание и жилье с меня -по рукам?

Лёха чуял, что где-то был спрятан подвох, но где именно — разобрать было невозможно. Пятнадцать тысяч показались ему сказочным богатством, и он мысленно подпрыгнул до потолка. Потом очнулся в реальности и спросил:

— Так а что делать-то нужно?

— Зал убирать, — ответил Вик и начал щелкать по клавиатуре. — Паспорт с собой?

Паспорт у Лёхи был с собой, и он достал его и положил перед Виком, но с работой еще не было до конца ясно:

— Уборщиком, что ли?

— Расставить кресла, отмыть пол, протереть столы, вынести мусор, перетащить ящики на бар. Девочкам часто бывает нужна помощь с верхними полками. Посуда бывает редко, но иногда остается, если находишь что-то на диване или под столом — несешь и моешь сам. Я инструктаж проведу, ты не переживай.

— Да и я не...

Лёха не то чтобы не переживал, но тон у Вика был такой, как будто они обо всем договорились год назад, а теперь просто уточняли подробности. Значит, рано утром приехать... стоп, а как приехать?

— Утром водитель вас четверых привозит, вечером везет обратно. Не хочешь сразу домой, можешь доехать сам. От метро пешком полчаса, ходят маршрутки — разберешься.

Вик обладал космическим талантом читать мысли, так что спустя полчаса Лёха был уверен, что попал в рай. У него будет квартира, работа, он будет получать целых пятнадцать тысяч, и возить на работу его будет настоящий водитель. Можно прямо сейчас звонить маме и говорить, что он — на коне.

Лёха вышел из крошечного кабинета Вика под оглушительные аплодисменты, и решил, что аплодируют ему — стушевался. Аплодировали седому мужику. На спинах трех мальков Лёха заметил отчетливые алые следы поверх равномерно розовой кожи.

Ну и хрен с ними, с мальками, за такие бабки можно и в Макдональдсе пахать, не то что здесь. Он дошел до столика Виктора Валерьевича и замер, потому что рядом сидел его брат. Взгляд у него был сердитый, глядел он не на сцену, а прямо на Лёху, и ясно было, что Лёха сейчас получит по первое число. Жестяк во всей красе — получите, распишитесь.

— Ты почему трубку не берешь? — спросил Станислав Валерьевич. Витек рядом с ним делал вид, что увлечен аплодисментами.

— Да мы же все время...

— Тебе нужен покой, нормальная еда и сон, — сказал Станислав Валерьевич, и Лёха прекрасно знал, что это правда, но объяснить ему, что сказать Витьку «нет» — немыслимый подвиг, Лёха не смог.

— Я работу нашел, — сказал он вместо этого.

— Где? — Станислав Валерьевич выглядел удивленным.

Лёха разозлился. Вот уж большое спасибо, доктор с мировым именем. Достал из-под колес, а теперь решил отчитывать. Тоже, взял на воспитание подкидыша. Лёха хотел ответить матом, но сдержался:

— Здесь.

— Здесь? — удивление Станислав Валерьевич приправил презрением.

— Здесь, — подтвердил Лёха.

— Я завезу вещи завтра, — сказал Станислав Валерьевич, встал из-за стола и пошел к выходу. Даже не оглянулся на брата, а тот махнул рукой Лёхе, мол, пока, и потянулся следом.

Люди начали расходиться. Потоком Лёху тянуло к выходу, но он держался, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Через несколько минут он стоял один посреди зала, и пара чопорных официанток летала из угла в угол с подносами наперевес.

Некстати Лёха вспомнил, что в меню, которое долго изучал Виктор Валерьевич, стейк, сырная тарелка и пара бокалов вина стоили около десятки. Тогда сумма показалась Лёхе заоблачной. И вот он прикидывал, как много дней ему придется питаться пайками бухгалтера гея, чтобы купить себе хотя бы один такой стейк.

И совсем уж подлой подкралась другая мысль — нужно было на Красной Площади, у пятачка, бросать одну монетку, как все, а не сто рублей. Сейчас купил бы стакан воды.

На плечо легла чужая ладонь — Лёха понял, что это вездесущий бухгалтер. Захотелось узнать его отчество и называть полным именем, без дураков. Бухгалтер похлопал его по плечу и сказал:

— Бывает и хуже.

***

В детстве у Лёхи было отвязное погоняло — его звали Очком. Назвали старшие ребята, потому что низкорослый Лёха попадал в сетку с тридцати шагов, на раз-два. Ни разу не промахнулся. Повзрослев, Лёха с трудом отклеил прозвище и к теме больше не возвращался. Друзьям быстро стало все равно, да и «старшие ребята» разбежались — кто склеил ласты в подворотне, кто загремел, кто откинулся. За общей суетой про «Очко» забыли, и Лёха будто бы выдохнул.

Стоило ему познакомиться с ребятами на вписке, устроенной бухгалтером Виком из двухкомнатной ипотечной коробки с холодильником, к нему прилипло новое прозвище.

— Это Пятнашка там? Виктор Степаныч говорил, он попозже будет, я кровать еще не расстелила.

Голос принадлежал миловидной брюнетке, с которой Лёха тут же возмечтал замутить, но она погрозила ему пальцем, бросила комплект потрепанного постельного белья, потом подушку, одеяло, и велела вести себя тихо.

Потом ушла в душ, вернулась и начала сушить голову промышленным феном. Вернее, фен-то был самый обычный, но Лёхе после суматохи дня он казался оглушительно громким.

Политика у Вика, Виктор Степаныч к нему не липло, была странная. В квартире он поселил двух молодых людей и двух девушек. И считал, что это избавит его от проблем «траха в неположенном месте». Лёха долго пялился на нижнее белье Инки, даже сам захотел в душ, но там сидела Наташа, которой вечером надо было на свидание. И Лёхе не светил даже душ.

В конечном счете он свалил в соседнюю комнату, где, накрывшись томиком «Экономикс» валялся тощенький студентик. Студентика звали Ярославом, он приехал в Москву из Ярославля, и сообщил об этом сразу, как увидел Лёху.

— А ты Пятнашка, — радостно сказал он.

— Почему Пятнашка? — спросил Лёха. Без Инки и Наташи спросить это оказалось почти просто.

— На пятнадцать тысяч согласился, — Ярослав улыбнулся.

— Ну а ты на сколько? — спросил Лёха.

— На десять, — улыбка с лица Ярослава улетела, наверное, обратно в Ярославль. Лёха заставил себя не рассмеяться, так что Ярослав продолжил: — Виктор Степаныч сказал, что пошутил, и заплатил двадцатку за первый месяц.

— Двадцатку? — у Лёхи упала к полу челюсть.

— Да, он не такой козел, как говорят, — оживился Ярослав. Видно, разговор начал отвлекать его от сна и «Экономикс».

— И давно ты тут? — спросил Лёха, решив, что теперь-то услышит настоящую московскую историю.

Оказалось, что Ярослав уехал из Ярославля уже три года назад. С тех пор поступал каждый год на экономфак. За три года престижность экономфака, куда он поступал, сдала позиции, в отличие от самого Ярослава. Рассказывая, он напирал на то, что экономисты нужны будут всегда, хотя Лёха не спорил, и за этим угадывалась история длительных разговоров с родственниками из Ярославля. Лёха спросил, когда Ярослав устроился к Вику, и узнал, что произошло это годом позже, а до тех пор он перебивался случайными вписками и жил там с мешком вещей, питался через раз, а работал, заворачивая шаурму на вокзале.

— И что, поесть не давали? — удивился Лёха. Сам он решил, если не прокатит с хорошей работой, пойти в пищепром — хоть наедаться до отвала.

— Ты больной? — Ярослав даже по голове себя постучал. — Шаурму на вокзале есть...

Инка перестала шуметь феном, и Лёха решил, что пора отваливаться к себе в комнату, стелить там белье и ложиться спать, но это был фальстарт, потому что Инка с Наташей засели возле зеркала и стали там творить ворожбу. Ярослав сказал, что лучше бы не мешать им в процессе, иначе можно проснуться с измазанным зубной пастой лбом.

Лёха понял, что попал в золотой век матриархата, вернулся к Ярославу в комнату, прикрыл ее и деликатно спросил, не встречается ли Ярослав с кем-то из девушек.

— Ты больной? — Ярослав еще разок постучал себя по голове. — Мы тут коллеги, а не...

— Ну, они же прямо тут живут, — прошептал Лёха, который засыпал в своей жизни только с одной женщиной, и был это не то чтобы удачный опыт. Мать напилась, зашла к нему в комнату по ошибке, обняла и назвала Николаем, прежде чем отключиться. Николаем Лёха никогда не был.

— Мы тоже прямо тут живем, — возразил Ярослав. — Такие же люди, как мы — относись проще. Приходим домой — все, никаких отношений, никакого флирта. Ничего, ясно? — и покосился на Лёху так, будто Лёха только что кадрил самого Ярослава.

На всякий случай, Лёха отсел подальше и кивнул. Мол, понял я, понял, не гони, братишка.

— А кормят когда? — спросил он, чтобы разрядить обстановку.

— Виктор Степаныч два раза в неделю заезжает, завозит продукты. Готовим по очереди. Если не умеешь — возьми себе посуду, будешь мыть, вместо готовки. Этот, который до тебя был, чуть не потравил нас в первый день. Хорошо что потом свалил. Инка сказала, он какой-то укуренный был.

— Окей, — согласился Лёха. Готовить он умел. Мог сделать яичницу, сварить суп, макароны. Мог даже салат порезать, так что решил, что не пропадет. Выживал же как-то один.

— Вот еще что, — Ярослав перешел на шепот. — У нас уговор. Если кто хочет выходной, только по делу. Уяснил? Хочешь откосить — предупреди сразу, прикроем. Но чтоб без дураков. Будешь валяться целыми днями, я сам к Виктору Степанычу пойду. Нам тут нахлебники не нужны. Если ты смену не отработаешь, мне придется.

— Ладно, — Лёха готов был кивать до рассвета. — Ну а сама работа как? Потянет?

— Кому как, — Ярослав пожал плечами. — Я без фанатизма. Убираю, таскаю ящики — все, как просят. Девчонки на чаевых сидят. Говорят, можно на бар пробиться, если хорошо с Виктором Степанычем перетереть. Я на бар не хочу — ответственность. Я же временно, поступлю — свалю.

— Ясно. И что, только убираешь и таскаешь? — спросил Лёха. Поверить, что за такое заплатят двадцатку, было сложно.

— Тебе больше всех надо?! — неожиданно разозлился Ярослав. — Да, я просто убираю и таскаю ящики. Если еще что надо — не ко мне. Понял?

— Да ладно тебе, — удивился Лёха.

— Ты что, на мою кровать сел?! — в комнату вошла Наташа.

Окруженный со всех сторон, он подорвался и убежал к Инне. Та посмотрела на него с пониманием:

— Они там долбанутые немножко. Принципиальные, все дела. Этот на эконом поступает, а Натка хочет в театральное. Пять лет уже. Еще два года, и не возьмут по возрасту.

Лёха плюхнулся на свою кровать.

— Что, Пятнашка, столица-то не очень улыбается? — в отличие от столицы, Инка растянула губы.

— Тяжелый день, — ответил Лёха.

— Тяжелый не день, Пятнашка, — вздохнула Инка. — Тяжелая жизнь. Виктор Степаныч не козел, пятнадцать он тебе не заплатит. Даст двадцать пять, как положено, может еще от себя что в карман сунет. Если хочешь бабки срубить, слушай меня. Понял? Делай, что скажу, и через годик насобираешь себе на шмотки.

— Так у меня всё есть, — удивился Лёха.

— Это? — Инка окинула его презрительным взглядом. — Умоляю тебя, не шути так вслух. Решат, что ушибленный. Ты, Пятнашка, пока не понял, что к чему, ну так это и не надо. Неделька пройдет, разберешься. И заруби себе на носу, на эту хату никого не водить. Понял? Если у них нет денег снять тебе койку, то пусть валят из клуба.

— Ладно, — вяло согласился Лёха. Глаза у него слипались, и он плохо соображал, по какой причине разговаривает с незнакомой девушкой. — Давай завтра, окей?

— Окей, Пятнашка, — Инка подмигнула ему и даже накинула сверху одеяло. — Ты хороший. Жалко тебя.

* * *

Про ящики и уборку Ярослав не соврал. Виктор Степаныч провел инструктаж, объяснил, где что должно лежать, куда что убирать, как выносить мусор. Дал понтовый инвентарь для уборки, бейджик с именем Лёхи, угостил соком и дал на подпись бумаги.

На бумаге Лёха зацепился взглядом за оклад. Двадцать пять — Инка не соврала. Но Пятнашку теперь припоминать будут долго. Хорошо еще не «Очко», а то позора не оберешься.

— По рукам? — спросил Виктор Степаныч, заметив, что Лёха читает договор.

— Вы про пятнадцать говорили, — улыбнулся Лёха.

— Я же не полный козел, — улыбаться Виктор Степаныч не стал. — Кроме того, меня заметет пенсионный. Захочешь получать больше — гляди по сторонам. Нужны бывают проверенные люди на бар. Чтоб без дураков, но без ненужной щедрости. Можно водителем. Там нервы покрепче должны быть. В детстве что любил?

— Надежду Степановну, — ответил Лёха.

Виктор Степаныч одарил его непонимающим взглядом.

— Бабка моя, — Лёха замялся. — Вообще я историю любил. Байки там всякие, походы, крестоносцы. Пиу-пиу, ну, вы знаете.

— Понятия не имею, — отрезал Виктор Степаныч, разом потеряв к Лёхе всякий интерес. — Зарплата дважды в месяц: после второй недели и в конце. Авансы даю после испытательного срока. Вопросы остались?

Лёхе стало неловко и он больше ничего не спросил.

С тех пор он таскал ящики, передвигал столы и стулья, старался не лезть под ноги и вел себя так тихо, как никогда раньше. Его называли по бейджику Алексеем, просили сделать то или другое, всегда были вежливыми, и по причине невыносимой скуки Лёха начал курить.

В курилке собирались раз в два-три часа другие ребята, обсуждали смены, и Лёхе захотелось влиться в коллектив. Его называли Пятнашкой — слухи расползлись быстро, но относились нормально. Давали сигареты, девчонки несколько раз принесли горячий чай на его долю.

К концу первой недели Инка поймала его в ванной, когда он брился и стала крутить перед зеркалом. С Инкой у него были напряженные отношения, потому что она вечно говорила, что знает, как лучше, а потом начинала сушить волосы промышленным феном.

— Губы ничего, нос великоват, глаза надо бы подвести. Чуть-чуть карандашиком, пойдет? Давай попробуем, — руки ее потянулись к лицу Лёхи, тот оттолкнул ее, убежал к себе в комнату, схватил куртку и выбежал на улицу.

Больше Инка не приставала к нему и относиться стала как к остальным в квартире. Зато Ярослав похлопал по плечу и сказал, что Лёха молодец.

Сложностей в работе не намечалось никаких, и до первой зарплаты он отработал без происшествий. Виктор Степаныч дал ему конверт и даже пожал руку. Остальные деньги получали на карты, но Лёхе такая пока не полагалась, так что по случаю его получки остальные сгрудились вокруг кабинета. Спорили, сколько даст шеф денег Пятнашке.

Лёха вышел и под всеобщие аплодисменты пересчитал. Пятнадцать ровно. Вот только не за месяц, а за две недели. Они хохотали, потом Наташа принесла дешевую водку, разлила всем, они выпили и поздравили Лёху.

Тот глядел, как люди хлопнули стопку и разошлись, не веря своим глазам. Так бывает? Он думал, так показывают в фильмах по телику. Жалкие сто грамм — так, курам на смех.

Растерянный, он топтался возле входа в кабинет Виктора Степаныча, а потом зачем-то постучал. В голове его родилась мысль, и он поспешил поделиться ей с человеком, у которого в голове еще не было водки.

Виктор Степаныч курил, включив кондиционер на полную мощность, и в его позе был налет театральности, из-за которой назвать его Виктором Степанычем стало очень сложно.

— Слушайте, я тут подумал.

— Мало, что ли? — Вик вроде бы удивился, но отстраненно. Лёха принюхался к табачному дыму и понял, что табака там не было совсем.

— Нет, я не про это. Как договаривались, пятнашка Пятнашке — это забавно.

— Хорошо, что ты уловил юмор, — заметил Вик, притушил сигарету и отодвинул подальше пепельницу. — Ладно, заходи, садись. Что там у тебя, выкладывай.

Лёха зашел, сел и выложил. У него «там» была идея. Заключалась она в том, что Лёха профессионально пил. И в распитии напитков у него был интерес другого уровня, не такой, как у «обычных людей». Ему, например, никогда не пришло бы в голову разбавлять нормальную водку зеленой дрянью.

— Триста пятьдесят рублей, — ответил Вик, закинув ногу на ногу. — Зеленая дрянь, если добавить ее в водку, начинает столько стоить.

— Ну и зачем дурить людей? — удивился Лёха.

— Считать умеешь? — Вик подпер кулаком подбородок.

— Умею.

— Двадцать три рубля плюс шесть, минус триста пятьдесят, умножить на десять. Вот тебе маржа с одной бутылки водки и литра зеленой дряни. Сколько получилось?

— Три тыщи двести десять рублей, — ответил Лёха.

Вик кашлянул и помолчал.

— Двенадцать умножить на три, плюс пятьдесят, умножить на шесть, минус десять, разделить на пять, — сказал он скороговоркой.

— Сто один и два, — ответил Лёха.

— Ты считал? — спросил Вик и кашлянул еще раз.

— Нет, просто представил.

— Ладно, усложним, — Вик достал из сейфа, который стоял рядом со столом, бутылку. Буквы на бутылке были необычными — не то мусульманскими, не то китайскими. Лёха плохо разбирался в культуре.

Они выпили по сто грамм, Лёха посчитал еще немного, потом выпили еще сто. Потом двести, и когда Лёха насчитал в себе поллитра незнакомой жидкости, Вик сказал совершенно непонятную фразу:

— Корень из пятьсот двадцати девяти умножь на сорок, возведи в третью степень и...

— Виктор Степаныч, — доверительно сказал Лёха, — я вас очень уважаю, но пить с вами больше не буду.

— Почему? — удивился Виктор Степаныч, достал из портсигара две свежих сигареты и одну протянул Лёха.

— Мне считать очень скучно, и я не знаю, что такое «корень», — ответил Лёха. Перед глазами у него плыли рисунки из учебника по ботанике.

— Эту проблему легко решить, — объявил Виктор Степаныч, достал из кармана телефон, подержал возле уха пару минут и начал кричать: — Маша? Маша, слышишь меня? У тебя найдется пара часов для моего мальчика? Что? Нет, не экзамены. На кассу поставить. Да-да, пары часов хватит. Спасибо, Маша, буду должен. Пока.

Виктор Степаныч убрал телефон, допил жидкость из бокала, докурил и сказал Лёхе:

— Поставлю помогать у бара. Маша тебе расскажет основы, даст книжку и адреса сайтов. Понял?

Лёха видел мир плывущим вдаль и не мог понять, как Виктор Степаныч в таком состоянии может решать вопросы.

— Подтянешь математику, выучишь пропорции, и вперед. Посиди тут до конца смены, и не ешь слишком много.

Есть Лёхе захотелось тут же, но еще больше — спать. Он улегся на диване и задремал «всего на полчасика», а разбудила его Наташа, сунула в руку сумку и повела к машине.

— Он тебя про что спрашивал? — шепотом спросила она.

— Кто?

— Виктор Степаныч.

— Вик-то?

— Да-да, твой начальник. Про что спрашивал?

— Про корни.

— Про какие корни...

— Которые на деревьях растут.

— Ясно все с тобой, Пятнашка. Ладно, утром расскажешь. Ты же завтра выйдешь в смену?

— Я-то? Конечно! Конечно, Наташ, ты что, я обязательно!

Утром он правда явился на смену, но работал вполсилы, потому что Наташка то и дело таскала его по углам и выясняла, что сказать шефу, чтоб допустил до кассы. Лёха пытался, как мог, воспроизвести разговор, но кроме забугорного напитка и цифр ничего не помнил, а это Наташку не убеждало.

— Ладно, Пятнашка, ты как вверх поползешь, про меня не забудь, ладно?

— Обижаешь, Наташ, как можно! — ответил Лёха, хотя не чувствовал, что ползет хоть куда-то. Топтался на месте и мечтал не рухнуть за борт.

Маша, которой Виктор Степаныч кричал в трубку, оказалась прелестной дамой за тридцать. У нее на кухне Лёха узнал, что Виктор Степаныч гей, еще что у него самая клевая трава в мире, а заодно как именно попал Виктор Степаныч в клубный бизнес. Про математику он не узнал почти ничего, но не унывал, потому что Маша объяснила ему, где что почитать, дала книжек и накормила макаронами с сыром.

Он так отвык от нормальной еды, что слопал две порции.

— Вы очень вкусно готовите, — признался он и хотел назвать Машу по имени-отчеству, но не знал их, так что вышло неловко: — Маша.

— Это еще что! Я раньше на кухне работала. У Вика, ага. Потом надоело. Заказы похожие, меню сто лет не меняется. Ушла, теперь сама кручусь. С Виком-то здорово, он все решит, сиди, режь, подавай. Одной тяжело. Но ничего, я пока на плаву.

— Он ничего, да? — спросил Лёха.

— Да сука он, — ответила Маша, и хотя это было очень неожиданно, получилось у нее душевно.

* * *

За первый месяц у Лёхи произошел только один серьезный инцидент, и связан он был неожиданно со Станиславом Валерьевичем.

Вечером четверга, пока Лёха убирал как обычно зал, пришел посетитель. Днем они приходили порой, но их всегда было мало, и они забегали ненадолго — по делам. Лёха даже внимания не обратил на вошедшего — не его это дело.

Он тащил коробку с колой в стекляшках, которую часто заказывали дамам. С соломинками — их Лёха ненавидел, потому что приходилось потом ползать по полу и выковыривать из-под ножек.

Станислав Валерьевич, наверное, хотел к нему подойти и поздороваться, но Лёха услышал неожиданное:

— Тебе нельзя тяжести таскать!

Лёха испугался, отошел на шаг, уронил коробку — та упала прямо рядом с его ногой. Лёха испугался еще сильнее, отошел еще на пару шагов, наткнулся на стол и рухнул на пол. Его охватила злость, он вскочил и вытаращился гневно на Станислава Валерьевича, а тот замер в нерешительности.

Они постояли так с минуту, потом Станислав Валерьевич сказал, что у него какие-то дела к Виктору Степанычу, пошел в его кабинет, а Лёха остался убирать разбитые бутылки, оттирать липкую жидкость с пола и уговаривать Наташу заштопать единственные порванные во время падения брюки. Давний подарок Витька.

— Ты как вообще тут? — спросил Станислав Валерьевич на обратном пути из кабинета. Лёха оттирал пол третьей водой. Никто его не заставлял, но неделю назад он увидел, как случайно упала на пол голая девушка, застряв каблуком в чьей-то жвачке, и с тех пор чистил все с добровольной тщательностью.

— Нормально, — ответил он.

— Платят?

— Конечно.

— Живешь где?

— Виктор Степаныч снимает нам квартиру на четверых. С Наташей, вот, еще с парнем и с девушкой, — Лёха зачем-то кивнул в сторону Наташи, будто чтоб подтвердить, что он ее не выдумал.

— Ясно. Ладно, удачи.

— И вам не болеть, — пожелал Лёха. Уже когда Станислав Валерьевич скрылся за дверью, он вспомнил, что было бы неплохо спросить про его брата. Про работу и еще про что-нибудь. Но думать мог только про разбитые бутылки, которые Виктор Степаныч еще припомнит Пятнашке. Даже посчитал в уме сумму. Выходило прилично — как раз на новые штаны с распродажи.

— Кто это? — спросила Наташа, подкравшись к Лёхе.

Лёха уронил на пол мокрую тряпку, развернулся к ней и сказал очень грубо:

— Не надо ко мне подкрадываться, — он представлял, что говорит это Станиславу Валерьевичу, — это грубо и неприятно.

— Ладно, не буду, — согласилась Наташа.

Он извинился перед ней и рассказал, откуда знает Станислава Валерьевича, а она заварила ему чай и пообещала, что накинет из своих на новые штаны.

— Надо друг за друга держаться, Лёш. Друзья? — она протянула ему руку.

Он пожал ее и подумал, что начинает обживаться в Москве.

***

В холодильнике у Стаса всегда была припрятана бутылка-другая пива. Вечером он открывал ее раньше, чем включал телевизор. Если приходил Виктор, бутылки загадочным образом исчезали, но потом возвращались в троекратном размере так же внезапно.

В последние недели бутылки не хватало для спокойного сна. Стас перешел на водку, но торопливо бросил на второй день, опасаясь спиться. Лучше немного не доспать, чем опохмеляться по понедельникам и «зажигать» по пятницам.

Хмурый, заспанный он приходил на работу и там отсиживал смены, стараясь фокусироваться на пациентах и стопках бумаг, которые приходилось заполнять. Вика подбадривала его свежезаваренным чаем и сплетнями со второго этажа, где намечалась то ли грандиозная свадьба, то ли побои с причинением ущерба имуществу. Стас с трудом вслушивался в ее слова и почти все пропускал мимо ушей.

— У тебя проблемы, — сказала Вика, когда миновала третья неделя избавления от нахального провинциала. Стас отметил ее бессонной ночью, представляя, что могло произойти, если бы он убил Алексея Петренко. Странным образом фантазии эти действовали на него умиротворяющее.

— Да, никак не войду в колею, — согласился Стас, потому что прекрасно понимал, что спорить с Викой — плохая затея. Лучше согласиться, а потом сделать вид, что усвоил все советы.

— Ты как, подкатывал к нему? — неожиданно спросила Вика.

Стас огляделся — в комнате они были одни.

— Ты что несешь? — он уставился на Вику зло.

— Спрашиваю, как есть, — она даже глазом не моргнула, будто говорила про обед или старый фильм.

— Не подкатывал я ни к кому, нахрена мне такие проблемы? — Стас говорил быстро, чтобы поскорее соскочить с темы. Пока кто-нибудь не пришел.

— Зря, — сказала Вика, оттянула момент, как будто нарочно, и продолжила: — Подкатил бы, он бы отшил тебя, ты бы успокоился и выспался.

— Что?! Чего?! Какого хрена?! — Стас, злой и невыспавшийся, мечтал найти способ не оскорбить Вику и одновременно выпроводить ее подальше с такими идеями.

— Стасик, ты зашиваешься, — вздохнула она. — Я вижу, тебе паршиво. Я сама так себя чувствовала, когда по тебе сохла. Подкатила, все решилось, и вот мы хорошие друзья. Прекрати думать про него — раз, и забыли. Как пластырь содрать. По нему видно, что он не про твою команду — обычный парнишка из провинции. Он там про геев не слышал...

— Ты еще на всю ординаторскую крикни, — отозвался Стас.

Противнее всего было, что часть его соглашалась с Викой. Незаметно для себя, то ли на почве отсутствия альтернатив, то ли из-за яркой истории, он запал. Как будто вернулись студенческие годы, и перед ним кто-то непонятный. Свой? Не свой? Прикинуть, обдумать, понять — закинуть удочку. Раньше для Стаса это было веселой игрой, он отвлекался от бесконечных лабораторных, коллоквиумов и вечерней зубрежки.

— Сходи к нему, Стас, — продолжила Вика, наверное, заметив, что он поддается. — Он нормальный парень, лишнего болтать не будет. Если уж про аварию молчит, так тут-то чего. Попробуешь — обломишься, перегоришь.

Стас стиснул зубы и кивнул. Попробует, обломится, перегорит — сколько раз было. С Викой он сдружился всерьез из-за того, что она легко и без проблем поняла его, когда с ней произошло то же самое. До Вики ему казалось, что это уникальная проблема геев, а она показала, что значения не имеет не только размер, но еще пол и куча других вещей. Когда тебя не любят взаимно — это бьет по самолюбию. У Стаса, по крайней мере, была возможность утешить себя «просто он натурал», у Вики такой возможности обычно не было. Они сошлись на этой легкости и продолжили дружить.

Собираясь в клуб, смотреть на Алексея и закидывать удочку, Стас вспомнил старые времена, когда в похожих клубах можно было найти кого-нибудь на ночь. Злоупотреблять ему не позволял график учебы, но если бы не она — кто знает, где бы он оказался. И теперь Алексей варится в этой каше. Сколько у него там девочек? Две-три? Хорошо если так, у Стаса бывало и по шесть за неделю. Давно-давно, так что теперь рассказать — смешно. Но ведь было.

Когда он увидел счастливого грузчика в окружении атмосферы клуба Виктора Степановича, навалилась тоска. На кой черт закидывать удочку? Что у них будет? Один секс? Нет, времена, когда один секс был поводом поставить на карту репутацию, ушли в прошлое вместе с общагой универа. Осталось благоразумие, и стоило Стасу представить, как пораженный, испуганный Лёшенька бежит рассказывать Нине Валерьевне, чем занимается её любимый приёмный сынок, он отказался от плана.

Закидывать удочку стоит, когда улов того стоит, а рыбачить ради процесса надо до определенной черты.

Стас окинул взглядом помещение и заметил, что за ним наблюдает Виктор Степанович. На нем был костюм из последних каталогов, которые Стас не просматривал, но хорошо понимал имидж владельца клуба, поэтому знал, что каталоги будут определенно последними. Вызывающая прическа, наверняка, маникюр и дорогой парфюм. Человек-обложка. Стасу стало тошно от себя, от Виктора Степановича и от Лёшеньки. По-другому называть несостоявшуюся жертву он больше не мог.

Виктор Степанович махнул ему рукой и скрылся у себя в кабинете.

«Да пошли вы все!» — подумал Стас и пошел прямиком к Лёшеньке.

— Тебе нельзя тяжести таскать, — сказал он и собрался перехватить ящик, чтобы помочь. Слово за слово, договорятся встретиться после работы.

Лёшенька уронил коробку, свалился сам и одарил Стаса злым взглядом.

Как там сказала Вика? Попробуешь — обломишься, перегоришь. Стас почувствовал, что миновал две стадии и оказался на третьей. Зачем связываться с таким нелепым человеком? В Москве полно нормальных ребят, более понятных, постарше, с адекватными целями. Тащить на себе Лёшеньку?

Стас сказал, что должен поговорить с Виктором Степановичем и пошел к заветной дверце. Когда она закрылась за ним, он даже вздохнул от облегчения. Вся идея с Лёшенькой показалась настоящим бредом.

— Запал? — спросил Виктор Степанович без предисловий и приветствий. Показал на диван, предлагая сесть, и закурил. До Стаса долетел запах травки.

— Уже отлегло, — ответил Стас, удивляясь откровенности, которая в нем проснулась. Вот уж кому ничего не стоит пойти на шантаж. Они же так и зарабатывают: чудовищные наценки, секьюрити в очках, статус. Ходишь — ходи, мало ли у кого проснется желание поговорить откровенно с журналистами. Просто, посмотрев на Виктора Степановича, Стас подумал, что ему будет лень выкручивать такие мудреные схемы.

— Это вряд ли, — сказал Виктор Степанович. — У тебя же нет никого.

— Вам-то какое дело, — ответил Стас. Идея зайти к Виктору Степановичу начинала казаться бредом.

— По большому счету, никакого, — сказал Виктор Степанович. — Но я его нанял, и работает он нормально. Можешь попробовать, обломится — с тебя бутылка.

— Чего? — спросил на автомате Стас.

— Слез радости, — ответил Виктор Степанович без особого энтузиазма. — Ладно, давай так. Знакомые хирурги на улице не валяются, знакомые владельцы клубов — тоже. Я толкну парня в нужном направлении, с тебя — отвечать на звонки. Я не злоупотребляю, можешь не сомневаться.

— Витя из-за этого вас недолюбливает? — спросил Стас.

— Нет, не из-за этого, — вздохнул Виктор Степанович. — Из-за того, что я прикрыл задницу Кости.

Стас промолчал — об этом он не знал.

— Это не самый большой секрет, — продолжил Виктор Степанович. — Он принес деньги, я отдал, куда нужно. Проблема решена, вопрос закрыт.

— И? — у истории должно было быть продолжение, Стас чувствовал.

— Теперь, когда он на меня смотрит, он вспоминает взятку, — ответил Виктор Степанович. — Не у всех я вызываю приятные ассоциации. Издержки работы.

— Какой работы?

— Разной, — отрезал Виктор Степанович. — Слушай, Стас, уламывать тебя я не буду. Мне на парня чихать с колокольни. Еду, койку, работу я ему дал, он всё отработает. Я ему не должен — он мне. Хочет дополнительный сервис, с тебя круглосуточно включенный телефон.

— Какой дополнительный сервис? Он либо гей, либо нет — проще нечего сделать, спросить и забыть.

— Ага, — усмехнулся Виктор Степанович. — Какой у тебя простой мир в голове. Из медицинского многие с таким приходят. Из военки и из медицинского. Либо в атаку, либо в окопы, либо режем, либо шьем. Третьего не дано. Мое дело — предложить, а согласишься ты или нет — это уже твое дело.

— Не-не-не, — Стас даже пальцем помотал от переполнявших его чувств. — Виктор Степанович...

— Вик, просто Вик.

— Да как угодно. Вик, я на этот развод не куплюсь.

— Это не развод, — Виктор Степанович безразлично пожал плечами.

— Парень только что посмотрел на меня так, будто я трахнул его маму.

— Сколько ему лет? Двадцать три? Двадцать пять? Ну, не веришь так, давай на спор. Три дня, и в койку, — Виктор Степанович протянул Стасу руку.

Это было такой вопиющей наглостью, что Стас ответил очень грубо, используя все богатство детдомовского лексикона.

— Ну, нет так нет, — Виктор Степанович, все такой же безразличный, убрал руку.

— И как ты собираешься это сделать?

— Поговорю с ним.

— О чем?

— Как пойдет. Наверное, о сексе.

— И всё?

— Шмоток нормальных подкину.

— Нет-нет-нет, это бред какой-то.

Через десять минут, разбитый, измученный разговором, Стас диктовал номер мобильного телефона для экстренных случаев. Он вышел торопливо, хлопнул дверью, о чем-то поговорил с Алексеем, от вида которого стало тошно, потом добрался до выхода и глотнул затхлой столичной гари.

Чтобы успокоиться, пришлось выпить водки. Он пообещал себе, что целый месяц не будет больше пить ее, но позволил себе набраться до состояния, когда сделка с Виком перестала казаться мерзкой.

— Да не сможет он, — бормотал Стас, сидя перед экраном. Показывали военную часть, красивые декорации и много голых тел.

«А если сможет?» — ужасалась трезвая часть Стаса, постепенно засыпая.

Он проспал смену, но выспался и отлично чувствовал себя. Столкнувшись с ним в коридоре, Вика сказала шепотом:

— Выглядишь отлично. Сорвал пластырь? — она огляделась по сторонам.

— Ага, — Стас нервно рассмеялся, — раз, и готово.

***

Когда Виктор Степанович сказал Лёхе, что вечером они едут покупать ему одежду, Лёха поперхнулся ролтоном и побежал к Наташе спрашивать, в чем дело. Наташа не спеша окинула его взглядом и выдала:

— Клиенты, наверное, пожаловались.

Лёха сходил в туалет, долго крутился перед зеркалом, поправлял воротник рубашки, одолженный у Ярослава галстук и растрепанную прическу. На что тут жаловаться? Ходит человек, убирает мусор. Ему что, тоже в темных очках с бритой головой в пиджаке маяться? Нет, если так пойдет, ему и квартира не нужна и казенные харчи на ужин.

Машина у Виктора Степановича была из разряда тех, где не совсем ясно, для чего она нужна владельцу. Единственным ее преимуществом на московской дороге была четко озвученная позиция: «Я — очень дорогая вещь». В результате их редко подрезали, и по пробке они плыли как по волнам дружелюбного моря. Лёха с тоской думал, что ребята из двора на такой выжали бы каких-нибудь заоблачных двести и даже смогли бы прокатиться взад-вперед по заброшенному военному аэродрому, куда вела худо-бедно асфальтированная дорожка через лес. В детстве там они испытывали отцовские «Волги», пока на них не осталось даже следов покрышки. Вот бы туда эту красавицу, он бы...

— Машина нравится? — спросил Виктор Степанович, чей дар телепатии начинал надоедать Лёхе. Он кивнул, стараясь сделать это угрюмо.

— Дорого и глупо, я так считаю, — заявил Виктор Степанович, как будто они говорили о чьей-то еще машине. — Если я сяду на другую, люди не поймут. Такие дела. Если ты сядешь за руль, люди тоже не поймут. Они очень непонятливые, правда?

Лёха решил, что такой вопрос не стоит даже очень угрюмого кивка, поэтому не сделал вообще ничего в знак немого протеста.

— Я москвич, кстати, — продолжил Виктор Степанович. Ехали они достаточно быстро, чтобы у Лёхи не возникло желания открыть дверь и выбежать на вечернее шоссе.

— У меня так мало знакомых москвичей осталось, что это уже вроде предмета гордости. Я из тех редких, кто «не понаехал».

Лёха отвернулся и стал разглядывать пейзаж за окном — мусорные баки, бомжей, грязь на обочине.

— Стас тоже москвич. Не такой, как я, но москвич. Из-за этого он думает, что ты ни черта не понимаешь.

— Что? — Лёха не выдержал, несмотря на данное себе слово молчать всю дорогу. Слишком выбивался этот вопрос из предисловия. Причем здесь Станислав Валерьевич? Чего Лёха не понимает?

— Ну хоть засыпать перестал, — ответил Виктор Степанович. — Ладно, слушай теперь, куда мы едем и зачем. Ты приперся в Москву в поисках хорошей жизни, приключений и чего-то лучшего, чем было у тебя дома. Я всю свою жизнь наблюдаю, как люди, похожие на тебя, приезжают за этим в Москву. Наверное, они приезжают за этим же в Питер или во Владивосток, если живут там неподалеку. Хочешь рискнуть, поставить все на кон и добиться успеха — вали туда, где много людей, проблем и денег. Ищи людей с проблемами, решай их и получай деньги. Были такие мысли?

Лёха согласился, что мысли были, хотя он и формулировал их немножко иначе. Например, в Москву он поехал не для решения чужих проблем, а потому что знал, что у себя дома сопьется и начнет выплачивать ипотеку собственной печенью.

— Вот тебе задачка. Вычитать и умножать не придется. Есть один человек, москвич, с квартирой, работой, с головой. И он тебя сбил. Догадываешься, к чему я клоню?

Лёха разозлился и ответил, как думал:

— Вы меня совсем за дурака принимаете?

— Ты приехал в Москву, нажрался, попал в аварию, а потом пошел работать грузчиком в БДСМ-клуб. Да, я принимаю тебя совсем за дурака. Встречный вопрос: ты считаешь меня говнюком?

Вместо ответа Лёха рассмеялся. Да, это было честно. Со стороны вся эта авантюра была такой нелепой, что даже рассказывать о ней историю было как-то неловко. Попал в аварию, а потом сел на шею врачу, который его спас. Так, что ли?

— Теперь, когда мы признались друг другу в искренних чувствах, я вернусь к тому, что хотел тебе сказать, Алексей. Давай я буду называть тебя Алексеем? Лёха — это прямо привет из девяностых. А ты меня называй Виком и прекрати мучиться на этот счет. Да, я старый и мудрый, но это не делает из меня Виктора Степаныча. Как и твое криминальное дворовое прошлое не обязывает тебя называться Лёхой. Окей?

Лёха согласился, хотя смысла в этом не видел. Одно было хорошо — теперь он мог не путаться и звать шефа Виком.

— Я отвезу тебя в торговый центр. Мы выпьем кофе, ты придешь в себя. Поешь чего-нибудь. Потом ты пойдешь в магазин и будешь молчать. Надевать и снимать вещи. У меня не очень много времени, но кое-что есть. Про деньги не думай, на ценники не смотри. Из зарплаты ничего не вычту, у меня в этом свой интерес. Вот, вижу по глазам твой немой вопрос. Он не очень цензурный, но будем считать, ты спрашиваешь меня, по какой причине я решил оказать тебе такую любезность. Вернусь к истории о некоем человеке, который спас тебя на дороге под проливным дождем. Печальная история, очень подходит хирургу травматологу, который давно перестал верить в любовь. Начинаешь понимать, куда я веду. Ох уж эта мне провинциальная честность взглядов. Теперь сиди, молчи и дыши глубоко.

Лёха действительно сделал пару глубоких вдохов, потому что его желание ударить Вика оказалось настолько сильным, что он тут же испугался: попадет еще в одну аварию. Две аварии за один месяц — это почти рекорд. Можно побывать по обе, так сказать, стороны. Поэтому он сделал пару глубоких вдохов, потом выдохнул и постарался отвлечься на очередную пару бомжей.

— Станислав Валерьевич спасал тебя по доброте душевной, хотя половина Москвы бросила бы тебя там. И хоть ты бы не помер от этой твоей несерьезной аварии, вряд ли ты сейчас устроился бы так же хорошо. Работа есть, квартира есть, а Станислав Валерьевич ходит и проверяет, все ли у тебя хорошо. Такие люди, как он, на дороге не валяются, в отличие от таких людей, как ты, Алексей.

Лёха сделал еще пару глубоких вдохов. Он заново переосмыслил интонацию красавицы Маши, которая назвала Вика «сукой».

— У тебя нет денег, образования, богатой или влиятельной родни, ты один в Москве и зарплата у тебя такая, что хватит только на обратный билет. Она такая не из-за того, что я — плохой человек. Ты таскаешь ящики, вот и все. Встанешь на кассу, функция твоя изменится, ценность — нет. Знаешь сколько еще человек в Москве без крыши над головой могут в уме рассчитывать умножение и сложение пятизначных чисел? Тысяч пять, я думаю, наберется, и всем нужны деньги. Я веду это к тому, что твоя перспектива объективно паршивая. Ты сможешь добиться здесь успеха, по своим меркам, конечно, но сможешь. Начни копить деньги, откладывай все, что можешь, собери достаточно, чтобы оформить займ на жилье или бизнес, потом паши еще сильнее, перестань спать, найди дилера амфетаминов, а потом паши еще сильнее. Через десять лет ты сможешь позволить себе спать и вовремя есть. Через двадцать — потеряешь к этому интерес и сопьешься. Вот тебе моя версия твоей истории. Я видел их много раз. Херово? Херово. Честно? Честно. Есть вопросы?

Поворачиваться к Вику Лёха не стал. Смотрел на бомжей и мечтал стать ими. Никто не рассказывает им, какая у них херовая жизнь.

— Но тебе повезло, и тебя сбила машина. Стас на тебя запал. Выкраивает время, приезжает — это серьезно. Он взрослый, у него хорошая работа, он ее любит. Может заодно любить тебя. У тебя будет квартира, возможность выдохнуть и быстрее собрать деньги. Поэтому я везу тебя покупать вещи.

— Красивую упаковку делаете?

— Упаковка у тебя и так нормальная.

— Вик, я понимаю, у вас тут свой мир. БДСМ, геи — всё вот это. И я не против таскать ящики, пока рядом связанные люди. Развлекаетесь — черт с вами.

— Но ты не такой, — закончил за Лёху Вик.

— Да, я не такой. Не потому что это...

— Не потому что это плохо, нездорово, некрасиво, аморально, вредно, ведет на кривую дорожку, и этим занимаются только больные извращенцы, которых надо казнить. Нет, не поэтому, — Вик смеялся, но вопреки сказанному смеялся легко, без жестокости.

— Да просто это...

— Не твое, — жестокость все еще не появилась, хотя Лёха начал ожидать её. — Давай расскажу тебе, что произошло бы, если бы тебя сбила Станислава Валерьевна. Окей?

— Вы её сейчас стервой сделаете.

— Не сделаю, — Вик улыбнулся. — Станислава Валерьевна будет такой же, как Станислав Валерьевич, только женщиной. Она будет ходить к тебе в клуб, чтобы убедиться, что с тобой все хорошо. И ты ее полюбишь. Потому что она будет красивой женщиной, а тебе нравятся красивые женщины. Она поселит тебя в своей квартире, будет кормить, заботиться о тебе и трахаться с тобой. Ты полюбишь ее еще сильнее, потому что всем нравится, когда их кормят, заботятся о них и трахаются с ними. Потом Станислава Валерьевна, если у нее есть голова на плечах, скажет, что вам надо расстаться. Ты пойдешь на свою обочину жизни, разбитый, голодный, и будет тебе так херово, что ты или вернешься в свою дыру, или найдешь в Москве дыру еще хуже и окажется в ней. Но может статься, у Станиславы Валерьевны с головой беда, и она решит, что вам надо создать семью. У тебя появится ребенок, ты устроишься на четвертую работу, но как бы ты ни пытался, зарабатывать столько же, сколько зарабатывает Станислава Валерьевна, ты не сможешь. Вы начнете ругаться, потому что ты не будешь чувствовать себя мужиком рядом с ней, ни в каком смысле, а она не будет чувствовать в тебе того, что ей так понравилось.

— А что ей понравилось? — растерялся Лёха.

— Что ты добрый, наивный и честный, — смех, наконец, превратился в хохот.

— Да зачем мне вообще Станислава Валерьевна? Какое у вас право...

— Вмешиваться в твою личную жизнь? — появилась жестокость.

— Да!

— Ты пересмотрел ток-шоу, Алексей. Ни у кого нет никаких прав и никому они не нужны. Хочешь сам строить свою жизнь? Валяй, я объяснил тебе, какие у тебя варианты.

— Вы забыли тот, где я встречаю хорошую девушку, мы съезжаемся, растим детей и любим друг друга.

— Ты пересмотрел не только ток-шоу, Алексей, но еще и плохих сериалов. Если ты найдешь хорошую незамужнюю девушку с квартирой в Москве, и она западет на тебя, неудачника из провинции, проблем у вас будет еще больше. Потому что люди с такой низкой самооценкой превращаются в очень колоритных персонажей криминальных хроник. Посмотри на себя честно, вспомни, зачем ты приехал в Москву, вылезай из машины и выбери в меню мне назло самый дорогой ужин.

Ужин Лёха выбрал самый обычный, съел без аппетита, размышляя об аргументах, которые должен был высказать шефу, чтобы тот отлип. Если бы его взял в машину и повез в магазин случайный человек, он бы просто отказался, вышел на полпути или не стал примерять одежду. Но по лицу Вика ясно было, что отказа он не примет, и если Лёха уйдет просто так, без слов, то уйдет он на улицу, и в лучшем случае получит честный расчет, а в худшем — испорченную трудовую и проблемы с бывшими коллегами.

Поэтому Лёха жевал плохо порезанные овощи, запихивая их в рот огромными кусками (чертова столичная мода) и подбирал разумные доводы, по которым ему нельзя вмешиваться в эту авантюру.

— Он же мне не нравится совсем, — сказал Лёха, но это прозвучало жалобно, а не решительно, как он представлял себе.

— С чего ты взял?

— Да... ну, он же парень. Мужик, в смысле. Сисек у него нет.

— А писька есть, ну да, — согласился Вик. Хоть здесь он не стал искать двойное дно.

— Ну и что? Как я буду с ним... ну...

— Что? Спать? Трахаться?

Лёха смутился. Вокруг ходили официанты, за столиками сидели люди в дорогой одежде, тихо обсуждали что-то. Будничное «трахаться» Вика показалось Лёхе оглушительно громким.

— Я тебе одежду покупаю, Алексей, а не анальную пробку. Выглядишь ты херово, уж прости за честность. Обычно я не покупаю сотрудникам одежду, они сами доходят до этого, своей головой. У тебя явно другие приоритеты. Да, на тебя не жаловались, но этот твой секонд секонд-хэнд подойдет для «Макдональдса», а у меня люди евро расплачиваются и никаких флажков со свободными кассами. Расслабься уже, мы просто приехали в торговый центр, чтобы ты начал выглядеть нормально. Не забудь, пожалуйста, что ты мне должен — встанешь за кассу, отработаешь полгода. Срастется там у тебя со Стасом, нет — мне фиолетово. Мое дело простое, мне нужен человек с головой на кассу. Понял? Если ты там вот в «этом» будешь улыбаться людям, я сам себя уволю.

Лёха посмотрел на руки и ноги. Они были обернуты в то, что продавалось по скидке в разных местах. Стоило недешево, и Лёхе понравилось, что цвета подходили друг другу. Он не любил ходить в разноцветном, потому что это было слишком ярко, и когда надо было принарядиться (по работе или на праздник), искал в шкафу что-то примерно одного оттенка. Вроде все подходит — чего Вик завелся.

— Дело не в том, какого это цвета, Алексей, — Вик вроде бы даже улыбнулся, продолжая читать мысли «Лёхи». — Дело в том, сколько это стоит. Тебе это в голову не приходило, я понимаю. Но те, с кем ты хочешь плыть в одной лодке, на это смотрят. На то, кто стриг тебя, кто сшил твою одежду, кто сделал тебе маникюр, кто собрал тебе часы и мобильник. Ты теперь чековая книжка, Алексей, и чем дороже ты снаружи, тем больше у тебя виртуальных листиков, куда можно записать суммы для других людей.

Лёха понял, о чем говорила Инка. Вик был Инкой, только в брюках.

— Доедай, пора снимать это немедленно.

Шутка получилась несмешной, хотя Вик сам над ней посмеялся, и этого ему, кажется, было достаточно.

Они зашли в несколько магазинов. Лёха поначалу думал, что это будет адский аттракцион, и что они обойдут весь торговый центр. Вик редко просил его примерить много вещей, не мучил долгими поворотами и повторными примерками, и закончили они за какой-то жалкий час. Лёха и сам, когда прижимало, тратил побольше, потому что нужно было искать скидки и нужные размеры.

— Что, не так страшно? — расплачиваясь в последнем магазине, спросил Вик.

— Я думал, будет дольше.

— Ты вообще преувеличиваешь те проблемы, которые не стоит, и преуменьшаешь те, где неплохо бы раскинуть мозгами.

— Ну спасибо.

— Пожалуйста, честность в Москве — валюта более ценная, чем рубли. Старую одежду не выбрасывай, мало ли что, покрасить, уборку дома сделать. На работу ходи в новой. И возьми деньги на парикмахера. Сходишь сам, я тебя за руку не поведу. Вот этот оплот монастырской жизни чтоб я видел в последний раз. Хоть наголо побрейся, но привет из шестидесятых на голове таскать я тебе официально запрещаю.

Лёха взял деньги, пакеты с покупками и плелся следом за Виком. Вокруг него мелькали яркие вывески, люди улыбались дежурными улыбками. Он вспомнил, как ходил в магазин с Витьком. Вот где проявлялась широкая русская душа — в этом нелепом мужике, который пил водку на манер медведя и звал Алексея нормальным именем. Вот с кем он хотел бы подружиться. Черт с ней со столицей, есть тут нормальные люди, просто настала черная полоса, и надо её пережить. Дождаться, пока наступит белая, а там решать, как жить дальше.

На обратном пути Вик молчал и они слушали радио. Лёха перебирал застежку новой куртки и разглядывал бомжей. Потом поймал себя на этом разглядывании и стал ругать, что занимается фигней. Попал в столицу, а собирает черти что. Работу нашел странную, в больницу попал, только вроде бы нашел друга, и тут же потерял, а теперь согласился на полную авантюру. И вроде бы не согласился, но как теперь выпутаться? Вик же не спросит, будешь ты с ним спать, или нет. Здесь, наверное, какая-то своя схема есть. Но какая? И как понять, когда пора делать ноги, а где еще можно подыграть, чтоб не выперли?

Вик остановился перед подъездом Лёхиной вписки, подождал, пока тот собрал все пакеты, махнул рукой, улыбнулся на прощанье и уехал. Лёха достал мобильник и посмотрел, сколько времени. Почти двенадцать ночи. Наверняка, Вик поехал не домой отдыхать, а дальше работать где-то. Неужели он сам не спит? Решил, что не будет, как Лёха, спать за деньги, а вместо этого сам всего добивается? Ну а Лёха тогда чем хуже? Возьмет и добьется, и не нужны ему никакие деньги.

— Пятнашка вернулся! — закричала Наташка, когда он зашел в квартиру. — Мы тебя заждались, думали, шеф тебя там живьем съел.

— Он мне вещи купил, — Лёха протянул пакет.

— Вещи? — Наташка рассеянно посмотрела на него, оценила взглядом одежду, взяла пакеты и поворошила содержимое руками. — Ничего себе.

— Говорит, смотреть на меня страшно.

— Да запал он на тебя! — крикнул из своей комнаты Ярослав.

— Что ты чушь городишь! — ответила Наташка.

Лёха пожалел, что она не права. Вернее права, но только не совсем. И всё это действительно закручено вокруг секса, геев и разной другой дряни.

— Пошли, — неожиданно Лёху схватила Инка, забрала его пакеты, протащила через коридор и оставила на кровати в их комнате.

Потом пакеты оказались в углу, Инка достала из тумбочки бутылку синего цвета, притащила с кухни три литра тоника и стала мешать коктейль.

— Ты зачем это? — удивился Лёха.

Он слышал, как в коридоре Инка и Наташка о чем-то громко спорили, а потом Наташка хлопнула дверью.

— Будем пить, — сказала Инка.

— Зачем?

— Тебе страшно? — спросила она.

Лёха понял по её виду, что она спрашивает серьезно. Подумал о вечере, о поездке, пакетах, немой угрозой стоящих в углу, и кивнул.

Инка ничего не ответила и разлила по пластиковым стаканчикам тоника и синей жидкости.

***

Утром болела голова. Лёха до последнего не мог поверить, что его настигло похмелье, но других причин для его состояния найти было невозможно. До рассвета они пили с Инкой коктейли, и концентрация этих коктейлей явно не соответствовала нужным нормативам. Инка плескала тоника на самое донышко, а синей жидкости лила от души.

— Ты, Лёша, главное не думай, что это делает тебя плохим человеком, — говорила она, привалившись к кровати. Сидели они на полу. — Хороший человек или плохой — это совсем от другого зависит, понимаешь? То, что тебе деньги нужны, — это понятно. Тут всем нужны деньги. Вообще всем в мире нужны деньги. И вопрос не в том, хороший ты человек или плохой. Просто кто-то согласен все на кон поставить, а кто-то — нет. И так все в мире крутится.

Лёха понимал Инку на уровне, далеком от сознательного. Слова ее превращались в красивые картинки, и он согласно кивал, а она продолжала говорить. Про то, что человек — это душа, материя тонкая и нежная. И что те, кто ставит крест на людях из-за их прошлого, — просто не читали Библию. И про Марию Магдалину, и про Мать Терезу, хотя Лёха так и не смог утром вспомнить, в чем заключалась связь между этими разными женщинами.

— Ты держись, Лёша, — заявила Инка за секунду до того, как заснула. Голова ее откинулась на старый матрас, она захрапела и выпустила из рук бокал с остатками коктейля.

— Ты тоже, — ответил Лёха, аккуратно поставил свой бокал на пол, залез на кровать и заснул там.

Утром Инки на полу уже не было — она пошла на работу. Как ей удалось привести себя в чувство, Лёха не представлял. Он подумал об этом поступке как о свидетельстве подлинной столичной закалки. Вот думают люди, что провинция умеет пить, а кто из его знакомых после такой попойки в семь утра вставал на работу? Да никто. Говорили, что заболели, делов-то. Но Инка пошла. Знала, наверное, что из-за такого Виктор Степаныч уволит, не раздумывая.

Лёха решил, раз она совершила подвиг, он тоже сможет. Как там она сказала? Человек — это тонкая нежная материя. Вот именно, тонкая и нежна.

Он добежал до туалета, и его вывернуло.

Поесть удалось не с первого раза и даже не со второго. Лёха нервно курил на кухне, когда к нему подошел Ярослав.

— Что, с Инкой тусовались? — спросил он, усаживаясь за стол с очередным учебником в руках.

— Да, выпили немного.

— Ты с ней осторожней, — посоветовал Ярослав.

— В смысле?

— Говорят, она за деньги спит.

— Да ладно? — показательно удивился Лёха.

— Ага, прямо в клубе находит их, и потом... — Ярослав отложил учебник и жестом показал, что именно Инка делает за деньги.

— Ничего себе, — Лёха даже головой покачал — так ему хотелось, чтобы Ярослав понял иронию. Но Ярослав ничего не понял, поднял учебник и пошел обратно в свою комнату — мечтать о карьере экономиста.

Лёху взяла злость. Инка ведь хороший человек. Живет с ними, как остальные, не водит никого, готовит, когда приходит ее очередь. Встает на работу, никого не подставляет. Да, у нее тяжелый характер, — неуживчивая. Но что с того? Ярослав, вон, таскает с собой дурацкие учебники, как талисман, никто ж его этим не попрекает. Даже Лёха в своей провинции еще пять лет назад додумался книжки качать из Интернета и читать с телефона, а этот туда же — дешевые понты. Как будто, если он будет таскать с собой учебники, будет выглядеть почти-студентом.

Крепкий чай, кефир, аспирин и широко распахнутое окно вернули Лёху к жизни. Он знал, что должен был остановить свой выбор на чем-то одном, но решил, что береженого Бог бережет. В конце концов, не так давно попал в аварию. Лучше и подстраховаться.

Авария напомнила ему о Станиславе Валерьевиче, а Станислав Валерьевич — о покупках, разговоре с шефом и работе в клубе. Похмелье накатило с новой силой.

Смена у Лёхи была послеобеденной, и он рассчитывал до тех пор сходить подстричься, но голова кружилась так сильно, что идти куда-то в одиночку ему было страшновато. Грохнется на проезжей части, будет настоящий анекдот. Били-били, Лёху, не добили. Шалтай-Болтай настоящий.

— Славка? — крикнул он наугад. Ярослав был человеком непредсказуемым: мог помочь просто так, подменить на кухне, а мог переть на принцип по любой мелочи. Стульчак забудешь опустить — он тут как тут, бдительный страж женского комфорта.

— Чего тебе? — донеслось из-за тонкой стенки.

— Сходи со мной в парикмахерскую, а?

— Что, страшно?

— Да перебрал я.

— Ладно, одевайся. Провожу тебя, так уж и быть.

Лёха облегченно выдохнул — одна проблема решена. Так потихоньку и до вечера дожить можно. Когда там сутенер Виктор Степанович решил сводить его с клиентом? Славку, конечно, с собой взять не получится, но может Инка подкинет, даст советы. Что там надо брать? Презервативы? Антибиотики? Шокер?

— У тебя лицо такое, как будто помер кто, — сказал Ярослав, когда они спускались на лифте.

— Почти, — ответил Лёха.

— Заболел кто?

— Ага, — пускаться в объяснения с принципиальным по праздникам Ярославом Лёхе не хотелось.

— Кто заболел-то? Мать?

— Я заболел.

— Серьезное что-то? Рак?

— Хуже, — вздохнул Лёха, — жадность.

— Да ну тебя, Алексей, придумаешь тоже! — обиделся Ярослав.

До парикмахерской они шли в молчании. Возле входа Лёха посмотрел на расценки, вспомнил свои «командировочные» и в качестве извинения предложил:

— Давай вместе сходим, я за тебя заплачу.

— Ты совсем долбанулся? — спросил Ярослав. — Так задумано! Я вчера тут был!

Потом он развернулся и пошел обратно, а Лёха проводил его долгим взглядом, пытаясь понять, где и что стригли у Ярослава.

Периферийная парикмахерская для мам и безработных студентов предоставляла услуги в области «модельной стрижки», стрижки «под машинку» и «с фантазией». Лёха вздохнул. На малой родине он всегда просил «шапочку без висков» и пожилая тётя Шура понимала все необходимые нюансы.

Тёти Шуры поблизости не оказалось, вместо нее на Лёху налетела впечатляющих габаритов темпераментная блондинка:

— Как будем стричь?

— С фантазией, — уныло ответил Лёха.

— Фотку принес?

Лёха покачал головой.

— И откуда мне ее взять? — блондинка уперла кулаки во внушительные бока. Лёхе стало страшно:

— Кого?

— Фантазию твою! У меня обед через полчаса.

При мысли об обеде Лёху затошнило.

— Бухой, что ли?!

— Трезвый я, трезвый, — успокаивая блондинку и желудок одновременно, ответил Лёха. — С друзьями вчера перебрали. На свидание я иду. Прическая нужна хорошая. Чтоб без этого вот, — он обвел пальцем собственную голову.

— Под ноль? — уточнила блондинка.

— Женщина, я понятия не имею, какие они бывают!

— Кто?!

— Да фантазии эти ваши! Сделайте, как модно. Чтоб не стыдно было в ресторан пойти.

— Чтоб в ресторан пойти не стыдно было, тебе бы побриться и пить поменьше, — нахмурилась блондинка, но тут же ловко укутала Лёху затасканным куском ткани, утянула на шее завязку и подтолкнула к креслу.

Лёха планировал тщательно следить за процессом, потому что, хоть и был отчасти согласен с Виктором Степановичем, что прическа его далека от столичной моды, с другой стороны, рассчитывал не краснеть перед зеркалом по утрам. Но руки у блондинки оказались поразительно ловкими, ножницами она щелкала со скоростью супергероини, а Лёха с похмелья кроме пива и анальгина хотел только одного — спать. И он позорно заснул, а проснулся от недовольного:

— Просыпайся, сокол! Платить пора.

Лёха посмотрел на отражение себя в зеркале и, стиснув зубы, спросил у блондинки:

— Что это?

— Это? — меланхолично уточнила блондинка. — Это лицо у тебя такое спросонья.

— Что это за прическа?!

— Ах, прическа. Поздновато спохватился, сокол. Это — гранж.

— Это не «гранж», это бомж, вы кого из меня сделали?

— Я из тебя сделала обнищавшего на пятьсот рублей человека, а все остальное — это не я, сокол, это жизнь. Плати и проваливай, я на бизнес-ланч опоздаю.

Лёха заплатил, пулей выбежал из парикмахерской и пошел переодеваться к смене. Прическу было не исправить ничем, кроме «под ноль», и Лёха мстительно радовался, представляя, как встанет перед Виктором Степанычем, положит перед ним сдачу в четыре тыщи пятьсот рублей, хлопнет сверху ладошкой и скажет что-то злое и пафосное. Шлюху из него хочет сделать? Да ради бога, какие проблемы. Шлюха-Лёха, версия бюджетная, всего за пятьсот рублей.

По дороге Лёха поймал несколько девичьих взглядов. Он ответил зло и с вызовом, так что девушки торопливо отвернулись. Одна даже прошептала: «Ну и хамло». Лёха воспринял это на свой счет и обрадовался.

Виктор Степаныч четыре тыщи пятьсот рублей не взял и объявил Лёхе, что это его премия: «За смелость и передовые решения».

— Я, конечно, не ставил на тебе крест, — сказал он, смачно затягиваясь своей подозрительной сигаретой, — но чтоб прям так. Пасёт от тебя, конечно, за версту, но к вечеру выветрится. Деньги оставь себе, на такси. Мало ли.

— В смысле? — удивился Лёха.

— Отправит домой, не пешком же тебе среди ночи ползти.

— Кто отправит?

Виктор Степаныч вздохнул так тяжело, что Лёха испугался за свою карьеру.

— Стас. Стас отправит. Деньги эти я все равно уже списал на амортизацию оборудования. Жалко ты не оценишь юмор, ну да не все сразу. Он обещал приехать после смены.

— Кто обещал?

Понимать происходящее Лёха начал сразу, но тупые медленные вопросы позволяли ему оттянуть время решённого вопроса и пожить ещё чуть-чуть нормальным человеком. Виктор Степаныч игру поддерживать не стал, выпроводил его из кабинета и велел не напиваться.

Лёха хлопнул дверью, раздобыл под баром бутылку водки «для своих», разбавил Фантой и выпил по старинке.

— Ты чего делаешь? — Наташка поймала его с поличным.

— Опохмеляюсь.

— В четыре часа?

— Лучше поздно, чем никогда.

— Шеф узнает — уволит.

— Не уволит, — Лёха хихикнул, отчего ему тут же стало противно, а потом пополз в кладовку за инвентарем.

Смена прошла спокойно. Первое время помогал алкоголь, а потом Лёха вошел в ритм и забыл, что ему предстоит. Вернее, заставил себя думать, что забыл. Думать о вечере не было никакого смысла.

Станислав Валерьевич явился за час до закрытия, заказал себе еды, как будто собрался голодать неделю, и пялился на сцену, где кого-то опять связывали, били, развязывали и гладили. Лёха на сцену не смотрел совсем — она его не интересовала. Зато Станислав Валерьевич, пожирающий курицу при помощи рук, начал быстро вызывать отвращение. Чтобы избавиться от этого чувства, Лёха хлопнул еще водки с Фантой, но успокоения не пришло. Вместо него стало жутко.

— Пошли, покурим, — Инка поймала его возле барной стойки и утащила на улицу.

Лёха понял, что у него дрожат руки.

— Ты про деньги спросил?

Вопрос Инки, довольно справедливый и разумный, Лёху озадачил.

— Не спросил, конечно, — сама себе ответила она. — Ладно, не переживай, в накладе не останешься. У нас тут демократия, все дела.

— Демократия? — шепотом закричал Лёха. — Да он меня уволит!

— Кто?

— Вик, мать его! Начальник наш!

— Уволит? — удивилась Инка. — Да никого он не уволит, вот еще. Наташка же работает. И Славка. Ходят сюда, таскают мешки, получают свои копейки, и рады. Никто их не увольняет.

Лёха промолчал. Он и сам раньше думал об этом. Когда считал Инку падшей женщиной, а всех остальных — золотыми коллегами.

Она шмыгнула носом — на улицу было прохладно.

— Так ты из-за этого согласился?

— Ну да, — чувствуя себя дураком, ответил Лёха.

— Ну откажись, — предложила она, отвернувшись. — Скажи, передумал. Тут же не бордель. Выпишет тебе какой-нибудь штраф, зато решите свои непонятки.

Лёха понял, что идти к Вику ему еще страшней, чем идти к Станиславу Валерьевичу. Как так-то? Одежду получил, прическу даже, и все? В кусты? Вроде и не по мужски.

— Да чего ты мучаешься? — Инка посмотрела на него и опять шмыгнула носом.

— Ты чего? Плачешь, что ли? — спросил он.

— Нет, ты что, просто холодно тут, — соврала Инка. В глазах у нее валялись две замерзающих на ветру слезинки.

— Из-за меня, что ли?

Инка отвернулась.

— Да я просто...

— Ну?

— Себя вспомнила, — она шмыгнула еще сильней, вытерла нос рукавом пальто и смешно хлопнула ресницами. Тушь двумя дорожками потекла по ее щекам.

— Себя?

— Себя-себя, что ты повторяешь все, — на ветру дорожки быстро подсохли и превратили Инку в загадочное существо из супергеройских фильмов. — Я когда приехала, думала, все сама. Потом с квартирой обманули. Потом с выплатой. Нашла мудака какого-то, то сё, говорит, заплачу за три месяца, будешь в супермаркете ужин мне покупать. На третий день избил и за дверь выкинул — без документов, без ничего. В юбке, в блузке, на каблуках — и то спасибо. Есть захотела — пошла в клуб. Ну и... В общем, Виктор Степаныч хороший человек. Ты к нему приди, скажи, не так понял. Боялся, без еды останешься. Он добрый.

— Кто?!

— Виктор Степаныч добрый. Не уволит он тебя. Вот если бухать так будешь — уволит. Завязывай.

Она выбросила окурок и пошла обратно в клуб. Лёха остался на месте. История у Инки оказалась в самый раз для сценаристов, хоть сейчас снимай. На улице, без денег — пошла на панель. И ничего, живет с ними, ест, как все. Такой же человек, добрая вот, отговаривает.

Лёха тоже выбросил окурок и хотел пойти к Вику, но на входе столкнулся со Станиславом Валерьевичем.

— Привет, Леш, — Станислав Валерьевич улыбнулся, махнул ему рукой и прошел мимо.

Лёха замер с открытым ртом.

— В смысле? — запоздало спросил он.

Станислав Валерьевич остановился и обернулся. Он был уже на полпути к стоянке, где в свете фонаря сверкала чистотой его машина. Лёха не забыл бы ее даже в глубоком угаре.

— В смысле: «Привет, Леш», — повторил Станислав Валерьевич, теперь уже без улыбки.

— Здрасьте, — ответил Лёха.

Станислав Валерьевич подождал еще немного, развернулся и пошел к машине.

— И все? — спросил Лёха.

Станислав Валерьевич опять остановился, обернулся и спросил:

— В смысле: «И все»?

От его переспрашиваний Лёху начало мутить. Есть же на свете тупые люди.

— А как же...

— Что?

— Ну, я и вы, и...

— Не понял, — теперь Станислав Валерьевич полностью развернулся к Лёхе и убрал руки в карманы.

— Вы за мной пришли? — спросил Лёха.

— Нет.

Лёха начал лихорадочно сопоставлять одно с другим. Могло ли случиться так, что Виктор Степаныч просто пошутил? Решил переодеть сотрудника и заодно подкинуть корпоративную шутку?

— Тебя подкинуть? — спросил Станислав Валерьевич.

Лёха начал соображать в другую сторону.

— Ты пьяный?

Ситуация превращалась из снежного кома в лавину и надвигалась на Лёху с чудовищной скоростью — он не успевал.

— Тебе же нельзя, — нахмурился Станислав Валерьевич.

— Я немного, — соврал Лёха.

Станислав Валерьевич тяжело вздохнул.

— Ну так что?

Лёха понял, что не сможет принять взвешенное обдуманное решение. Думать времени нет совершенно, и где-то кто-то явно водит его за нос. То ли Виктор Степаныч, то ли этот опасно педантичный доктор, еженедельно приезжающий посмотреть, как на сцене бьют людей.

— Мне вещи надо забрать, — сказал Лёха.

— Воды минеральной возьми, — попросил Станислав Валерьевич и пошел к машине, — я подожду тут.

Лёха переоделся, схватил бутылку минералки из ящика, взял сумку с деньгами и документами, проверил в зеркале, что «гранж» никуда не исчез, а потом полетел к выходу. Остановила его Наташка:

— Ты куда?

— Меня подкинут, — сказал он ей.

Она не отпускала:

— Кто?

— Станислав Валерьевич, я тебе рассказывал.

— Понятно, — лицо ее стало мрачным, она отпустила его и пошла в толпу.

Лёха почувствовал, что краснеет. Что ей было «понятно»? Что старый знакомый решил по дружбе подкинуть его до дома? Обязательно ему залезать в корпоративный фордик и нюхать их потрясающие ароматы по сто рублей за литр?

— Сволочь, — бросил он ей вслед, но не понял, услышала ли она.

Когда он сел в машину, Станислав Валерьевич включил вентиляцию на максимальный режим. Он молчал, и говорить начал Лёха:

— Так пахнет?

— Как будто ты в качалке поселился и мыло потерял, — ответил Станислав Валерьевич безо всякого смущения.

Они поехали. Через один трек классической музыки Лёха понял, чего не сделал сегодня — не сходил в душ. Он даже не попросил парикмахершу помыть ему голову. Неудивительно, что все подряд говорили ему про запах.

— Блин! — вырвалось у него.

— Совесть забыл? — спросил Станислав Валерьевич. Лёха не сразу понял, что это шутка.

— Душ принять.

— Что, такой плотный график? — удивился Станислав Валерьевич.

— Нет, просто я мудак, — ответил Лёха.

— Ну, тут я спорить не буду.

— Вы на меня из-за водки злитесь?

— Так это еще и водка, — вздохнул Станислав Валерьевич.

— Немного совсем.

— Леш, я не пойму, что ты передо мной оправдываешься.

— Вы же врач.

— Я тебя сбил.

— А потом спасли!

— Вот очень в этом сомневаюсь, — на секунду отвлекшись от дороги, Станислав Валерьевич посмотрел на него, а потом стал следить за цифрами светофора. — Ты так выглядишь, как будто они там тебя битой отделали.

— Да я сам виноват, никто меня не бил!

— Может тебе вернуться? — неожиданно спросил Станислав Валерьевич.

Лёха понял, что они едут не к нему домой.

— Куда?

— Домой к себе. К матери.

Вокруг мелькали красивые дома центра города. Лёха ответил:

— Идите на хуй.

Остаток пути они проехали в молчании, слушая классическую музыку. Остановился Станислав Валерьевич возле Красной Площади. Вышел из машины и пошел к заветному пятачку. Лёха пошел за ним. Им пришлось миновать группы голодных туристов возле Макдональдса, парочку бомжей с прической в точности как у Лёхи, а еще афериста с меховыми шапками.

— Москва за две минуты, — прокомментировал Станислав Валерьевич.

— Куда вы идете?

— Загадывать желание.

— Вы?

— Ты же загадывал.

Возле пятачка невозмутимый Станислав Валерьевич действительно достал из кармана горсть монет, постоял немного с закрытыми глазами, а потом выбросил блестяшки на металлическую поверхность центра города.

— И что вы загадали?

— Так не сбудется же.

— Ладно вам, вы в это не верите.

— Зато ты веришь.

— Я тоже не верю.

— Почему тогда не сказал?

— Не хотел, чтобы вы знали, что я загадал.

— Как будто я не знаю, что ты загадал, — усмехнулся Станислав Валерьевич.

— Знали бы, не привезли бы меня сюда.

— Я желание загадывал.

— Да ладно вам, разводите меня, как лоха, по очереди. Вам интересно. Катаетесь к Виктору Степанычу в клуб.

— Очень смешно.

— На самом деле, не смешно совсем. Жутковато немного.

— Так что ты загадал?

— Не сбудется.

— Еще не сбылось?

Лёха остановился. Московские игры в слова выходили у него из рук вон плохо.

— В смысле?

— Твое желание еще не сбылось?

Лёха помотал головой.

Станислав Валерьевич достал из кармана ключи и протянул ему:

— Теперь?

— Что это? — спросил Лёха.

— Взятка, — ответил Станислав Валерьевич, — ты знаешь, куда я хожу. Я тебя сбил. Никому не говори об этом, и тем более о том, что туда ходит мой брат.

Лёха автоматически взял ключи.

— Теперь сбылось? — спросил Станислав Валерьевич.

Лёха проглотил злость:

— Нет.

Он помял ключи в руки и протянул обратно:

— Мне не нужна взятка, вы меня в больницу отвезли и работу нашли.

Станислав Валерьевич забрал ключи назад.

— Что мне сделать? — спросил он.

— Для чего?

— Чтобы ты свалил из этого города. Ты приехал добрым, честным человеком, проживешь тут пару лет, и ничего не останется.

— Вы что, антимосквич? Супергерой, спасающий людей от столичной магии? — усмехнулся Лёха. Ему было неловко стоять в пустом парке возле Кремлевской стены и обсуждать серьезные вопросы. Для такого надо было сидеть на квартире, пить и неторопливо закусывать сухариками.

— Я спрашиваю серьезно, Леш. Тебе надо свалить отсюда. Чем раньше, тем лучше.

— Зачем? У меня есть работа, квартира, друзья появляются. У вас-то тоже не сразу все получилось.

— Он тебя использует, — Станислав Валерьевич спрятал ключи в карман.

— Кто?

— Вик.

— С чего вы взяли?

— Он предложил мне на спор, что ты согласишься со мной переспать.

Лёха перестал дышать, а разом протрезвевшее сознание подкинуло: «Надо было брать ключи».

— Я мудак, что согласился, но он меня бесит, — ответил Станислав Валерьевич. — Все эти его клубы, отношения, вечные толпы друзей. И зачем я тебя с ним познакомил? Все из-за Виктора.

Лёха молча переваривал новые сведения и надеялся, что ему не придется ничего говорить. Главное уже сказано, и после такого лучше всего вспоминать, хватит у него на такси или нет.

— Я думал, поживешь у меня, найдешь хорошую работу, помогу снять квартиру, — продолжил Станислав Валерьевич.

— Ага, — усмехнулся Лёха, — вы же меценат у нас. Подбираете людей на улицах и обеспечиваете жильем.

— Что?

— Да не вешайте лапшу-то уже, сказали все, и ладно. Сбили, спасли, запали — все он правильно сказал.

— Кто?

— Вик ваш. Можно было просто спросить, а вы заладили всю эту канитель. И кто я после этого? Вот эта хрень у меня на голове, одежда за три зарплаты? Вы тут в Москве совсем сбрендили все.

— Какая еще «хрень», какая «одежда»?

— Вот говорят, геи повернуты на шмотках, а вы туда же. Он меня одел, обул, причесал. Помыть только забыл, так-то срослось бы.

— Кто одел?

— Да Вик ваш! Схватил вчера в охапку, потащил в магазин, говорит, есть подработка, такие дела, парень, выручай, спасай положение. Я опомниться не успел, у меня на башке этот мрак.

— Это гранж, — ответил Станислав Валерьевич.

— Ну вот, наконец-то, подходите к образу столичного гея. Нельзя было попроще со всем этим?

— Попроще? — Станислав Валерьевич в пару шагов преодолел расстояние между ними. — Ладно, сколько?

— Сколько?

— За перепих сколько? — он достал кошелек.

Лёха почувствовал, что через секунду врежет Станиславу Валерьевичу по лицу.

— Ты же хотел попроще, — из кошелька появилось четыре купюры. — Для новичка, наверное, многовато, зато никаких непоняток. — Он убрал кошелек, посмотрел на Лёху и спохватился: — Точно, забыл. Такси еще. — Кошелек вернулся из кармана и снова замаячил перед Лёхой.

— Я же не...

— Ты же не трясся десять лет, что из дома выгонят, если мать узнает! Ты же не прятался по подсобкам, чтоб соседи не услышали, что к чему! Ты, черт тебя возьми, не пахал восемь лет, чтоб взяли на работу! Не оформлял ипотеку, не выступал поручителем для брата чиновника. Куда там. У тебя просто все. Постоял на площади, желание загадал — и вуаля.

Лёха отвернулся.

— Из кожи вон лезешь, чтоб человека не обидеть, не высыпаешься, ходишь — проверяешь, не подох он там с треснувшими ребрами? А тебе потом: «Проще будь». Так что, золотой, двадцатки хватит? Или у тебя уже московский стаж и ты берешь в евро?

— Уберите, — попросил Лёха и пошел к машине.

Станислав Валерьевич быстро догнал его и пошел рядом. Денег у него в руках не было.

— День был тяжелый, извини, — сказал он.

— Забили, — ответил Лёха. — Подбросите? Метро закрыто уже. На такси жалко.

— Подброшу, конечно.

***

— Чем будете шить?

Стас посмотрел на сестру вопросительно — чего это она?

— Чем будете шить? — шепотом.

Стас посмотрел по сторонам и понял, что находится в оперблоке. В руках у него был инструмент, название которого никак не приходило на ум. Щипцы? Спица? Металлическая хреновина?

— Чем будете шить? — шепот стал многозначительным и угрожающим.

Стас откашлялся:

— Шелком.

В коридоре его догнала сестра и сделала строгий выговор. Стас вспомнил, как ее зовут — Тамара Михайловна. Работала в травматологии больше двадцати лет. Он извинился и пошел пить кофе.

— Вид у тебя паршивый, — заметила Вика, размешивая сливки и сахар — черный она никогда не пила. Говорила, что горько.

— Я с ним поговорил, — сказал ей Стас.

— С Лешкой этим?

— С Лешкой, ага, — подтвердил Стас. Выпил порцию в пару глотков и выбросил одноразовый стаканчик.

— И как?

— Хрен знает, — Стас забросил еще монет в автомат и попросил у него новую порцию.

— Не выспался?

— На ходу засыпаю, не знаю, в чем дело, — он сделал небольшой глоток и поболтал в кружке остатки.

— Не спали? — многозначительно спросила Вика. Стасу стало тошно, то ли от кофе, то ли от ее тона.

— Я думал.

— О чем думал?

— О том, как не думать.

— Да ты прямо сильно влип, — Вика достала из кармана пачку печенья и поделилась со Стасом. — Провинциальная романтика, да?

— Не знаю, — ответил Стас, — задница, наверное, красивая.

— Зря ты так.

— Как «так»?

— Про задницу. С «задницей» поговорить проще простого, а ты маешься вон сколько, — она невозмутимо хрустела печеньем и прихлебывала кофе.

— Я поговорил, — возразил Стас. — Толку — ноль.

— Он шарахнулся?

— Нет.

— Послал тебя?

— Послал, но не по этому поводу.

— А по какому?

— Я сказал ему, что поспорил с одним типом, что он со мной переспит.

Вика подавилась кофе и облила его халат.

— Спасибо тебе большое!

— Ты совсем дурной? — спросила Вика. Достала из второго кармана пачку салфеток и протянула Стасу.

— Так случайно вышло.

— Ты случайно поспорил с одним типом? Или случайно сказал? Ты не заболел?

— Не знаю, — ответил Стас и пошел переодеваться, сжимая в руке пачку салфеток от Вики.

* * *

Дома ждал Виктор, которого кинула новая пассия — Люба. Стас цедил пиво, перебирал пакеты от Костика, надеясь, что не отравится едой недельной давности.

— Она такая красивая, — говорил Виктор, — умная, добрая. Честная даже, представляешь? Мы в кино, а она за себя платит. Я ей в ресторан предложил, она говорит, этот дорогой, пошли попроще — там музыка хорошая.

— Здорово, — обронил Стас, но тут же пожалел об этом.

— Здорово?! — накинулся Виктор. — Вот я с ней вожусь, катаю туда-сюда, а она мне: «Я занята, Витенька, давай завтра?». Завтра у меня собрание, я вареный буду, мне или сегодня, или лучше вообще никогда.

— Как ты людьми-то руководишь, — пробормотал Стас, но этого Виктор уже не услышал. Он продолжил рассказывать о распрекрасной Любе, которая отказалась войти в его положение.

— Поехали расслабимся, а?

— Мне завтра работать.

— Поехали, что ты как... С Лёхой пересечемся, выпьем, поедим чего.

— Ты бы завязывал, — Стас остановил выбор на позавчерашнем пакете.

— С чем?

— Со всем: с выпивкой, с едой этой, с клубами. Найди себе нормальную бабу и женись — тебе полезно будет.

— Жениться?

Стас не заметил, когда сам вырулил на серьезную тему, но отступать было поздно:

— Да, жениться. Маешься, бегаешь по всей Москве, как маленький.

— Я-то как маленький?! Да ты вообще про будущее не думаешь. У меня хоть Люба есть, у тебя и таких отношений за всю жизнь не было.

— У меня Вика есть, — возразил Стас, используя старую байку.

— Вика твоя тут даже не появляется, — ответил Виктор, — живешь бобылем, ни хозяйства, ни уюта — одни пакеты.

— Сам-то свое хозяйство давно видел? Как ни зайду, у тебя там пять мешков мусора, икебана какая-нибудь и разбитая посуда посреди кухни.

— Да у меня хоть посуда есть, а ты жрешь из этого вторсырья, сколько я тебя помню. Учит еще, ты смотри. Взрослый стал. Правильно мама Нина говорит, надо было тебе за границу валить.

— Куда? — про за границу Стас услышал впервые.

— Не бери в голову, — отмахнулся Виктор, — это мы с ней раньше думали, кого куда жизнь забросит.

— Мне-то не забыли сказать? — Стас злился.

— Ты для этого города слишком честный, — ответил Виктор. — Тебе в Европу надо или еще куда, где таким платят много, а тут пропадешь.

— Ты мне это как коррупционер со стажем говоришь, да?

— Ну зачем ты так, Стасик? Я же не со зла. Начал мне тут про женитьбу, я и ответил. Все у тебя хорошо будет, и у меня тоже.

— Не будет! — Стас вышел в коридор и указал рукой на входную дверь. — Давай, иди к своей Любе. Или Наташе, или Маше, или кто там у тебя следующий вариант. Иди и жалуйся им на свою жизнь. Нужен будет мудрый совет от брата — поезжай к Косте. У вас с ним много общего, будет о чем поговорить. Все, хватит с меня.

Виктор никуда не пошел, а вместо этого стал разглядывать кухонный гарнитур:

— Вот я раньше понять не мог, как люди одни живут, — заметил он глубокомысленно. — Приду к тебе, у тебя тут спокойно, тихо. Никто не орет. Сижу, думаю, как тебе повезло. Характер, наверное. Я вот не могу к себе не позвать, душа, наверное, гостеприимная. А у тебя порядок. Один раз притащил этого своего Лёху сбитого, и все. И я вот так сижу, слушаю, как у тебя тихо, успокоюсь, а потом домой тянет. Или в клуб. Там люди, жизнь. У тебя тут как в склепе. Вроде и хорошо заглянуть, а жить так — нет, я бы не стал.

— Ты меня не слышал? — Стас еще раз указал на дверь. — Выход там, иди и философствуй, сколько душе угодно. Я устал, хочу отдохнуть и мне не нужны твои клубы.

— Клубы, Стасик, всем нужны, — ответил Виктор. Медленно со значением поднялся со своего места, прошел по коридору и стал неторопливо проверять ключи, мобильник, барсетку. — Успокоишься — звони, — сказал он на прощание.

Стас хлопнул дверью, закрыл ее на два замка и пошел в комнату: есть, пить и смотреть телевизор.

Шла передача, смысл которой Стас никак не мог уловить, поэтому он переключил канал. Потом еще раз, еще, пока не понял, что допивает вторую бутылку, щелкая каналы. Выключил телевизор и пошел на балкон курить.

В серебряном портсигаре лежали ровным рядком любимые сигареты. На зажигалке можно было прощупать гладкую гравировку: «Палата №6». Коллеги скинулись, не пожалели времени найти мастера. Наверняка, Вика подала идею. Нина Валерьевна никогда бы такой подарок не сделала — все повторяла, что курить вредно. Заботилась о них, как могла, старалась напомнить, что хорошо, что плохо, детдомовцам, которые научились обманывать и воровать раньше, чем различать буквы.

— За границей, значит, — вздохнул он, выпуская сигаретный дым. — Конспираторы херовы.

Зазвенел телефон — он поднял трубку, не глядя, и стряхнул пепел в банку из-под кофе. Пепельницу ему никто не дарил.

— Привет, — голос в трубке был вроде бы знакомым, но Стас долго не мог примерить его к коллегам и братьям.

— Привет, — автоматически-нейтрально ответил он.

— Сегодня работал?

Стас убрал от уха трубку и посмотрел на номер: «Алексей Петренко». Он перехватил трубку поудобней, вернул к уху, затянулся и ответил:

— Работал.

— Я извиниться хотел.

Стас тяжело вздохнул:

— Валяй.

— Я не должен был соглашаться, — сказал Алексей Петренко, — надо было сказать Вику, чтоб шел куда подальше. Он просто все так подал, как будто... Не знаю, как будто я должен. И я вспомнил, я же правда тебе должен. По-хорошему в смысле должен. За больницу, квартиру и все такое. Спасибо.

— Пожалуйста, — Стас выбросил окурок в банку и достал еще одну сигарету.

— Завтра конец недели, мне зарплату дадут, — Алексея Петренко явно несло, — я тебя хочу пригласить поесть. Чтоб извиниться. Ладно?

Стас проглотил улыбку и ответил как можно серьезней:

— Ладно.

— Окей, — обрадовался Алексей Петренко, — вечером позвоню.

— Слушай, давай я в клуб к тебе приеду? — предложил Стас. — Чего мы мотаться будем по всей Москве? Ты после работы, я после работы. Поедим там, отдашь свой очень страшный долг, извинишься и замнем. Окей?

Алексей Петренко долго обрабатывал информацию, но все-таки выдал:

— Окей.

— Закажу омара с красной икрой, — пошутил напоследок Стас и повесил трубку. За тридцать три года жизни в амплуа гея он выучил только одно правило — не прощаться слишком долго. Как только это превращается в долгий обмен любезностями, человек включает логику и здравый смысл, а допускать этого нельзя. Потому что с включенной логикой и здравым смыслом адекватный человек геем в Москве не будет. За границей, как правильно сказала Нина Михайловна Виктору. Только он, конечно, ни черта не понял за своими Любами и Машами.

* * *

— Повеселел вроде, — сказала Вика перед сменой.

— Да вроде, — ответил Стас. — Брата вчера прогнал.

— Брата прогнал?

— Он у меня считай поселился, я ему вчера все высказал.

Вика прокашлялась. Стас оглянулся посмотреть, что с ней, и увидел Нину Валерьевну.

— Чаю будешь? — спросила та, сурово сдвигая седые брови.

В ординаторской, где Нина Валерьевна владела не только чужим вниманием, но еще и парой шкафов, напичканных упаковками чая, печеньями, шоколадом и сервизами, Стас приготовился слушать нравоучения.

— Жениться ему надо, — сказала Нина Валерьевна, разлив в две кружки горячий напиток. У нее он получался всегда нужной крепости и приятного вкуса. Она утверждала, что дело в чайнике, но Стас верил, что дело в Нине Валерьевне.

— Я так и сказал.

— Не надо было, — Нина Валерьевна размешала сахар и начала неторопливо пить.

— Почему?

— Он тебе и так завидует, а ты его еще жизни учить будешь.

— Завидует? Мне?

— Еще бы, — она поставила кружку на блюдце и серьезно посмотрела на Стаса. — Послушай меня внимательно, не перебивай и дай договорить. У Виктора кризис среднего возраста. Жениться он боится — ему подавай свободу. Карьера такая, что сиди и жди, а он любит вперед. Ходит обивает пороги, то ко мне, то к девочкам, то к Костику. К тебе вот пристал. Не бери в голову, Станислав, у него пройдет. Он добрый — это главное, а остальное приложится. Найдет хорошую женщину, она ему покажет, как хорошо, когда дома ждут, и все у них сложится. За него я не волнуюсь, я за тебя волнуюсь. Работу ты себе выбрал хорошую, я и не мечтала. Горжусь, — она хлебнула чаю, — но в меру. Тебе семья нужна.

— Нина Валерьевна, я...

— Просила же, дай договорить. Вы у меня все разные: ты, Костик, Витя. Я больше мальчиков забирать не стала — поняла, что не справлюсь. Старая слишком за вами бегать. С девочками проще, они на меня смотрят и повторяют. Им мама нужна была, а вам — полевой фельдшер. Ты когда в детском доме жил, ни с кем не дружил особенно. Няньки мне жаловались, замкнутый мальчик, не поймешь, что на уме. С Костиком и Витей вы общий язык нашли. Учиться стал хорошо, поступил. Сейчас опять замыкаешься. Работа, сон — это до тридцати хорошо, Станислав. Потом надо что-то еще. Мне вы помогли. Костику чем помочь, я не знаю. Виктор ищет — найдет, я и не сомневаюсь особенно. Он переборчивый, ему все и сразу давай, без компромиссов. У тебя другое.

— Нина Валерьевна...

— Заладил! Говорю, дай сказать. На смену отпущу, не помрет там никто, я смотрела. Все плановые. Ты на себе крест зря поставил. Геи ведь разные. Есть кто всю жизнь один бегает, а тебе одному нельзя. Сопьешься или хуже. Ты же всех спасать хочешь. Того, этого — так не бывает, Стасик. Ты врач, а не волшебник.

Она замолчала, но Стас не мог выдавить из себя ни звука — врос в стул.

— Вот о чем подумай, Стасик. Пройдет десять лет, сколько у тебя их будет? С кем «не получилось». Десять, двадцать, тридцать? Больше будет — каждый день аварии. Будешь хорошо работать, так до сотни счет дойдет. Придешь домой, и что? Пить? Никакого спирта не хватит. Ты-то про это не думаешь. Отработал — хорошо. Упустил кого — можно расслабиться. Знаешь сколько их вокруг меня? Этих «расслабляющихся». Тамара Михайловна сказала, у тебя руки дрожали. Пил?

Стас помотал было головой, а потом кивнул. Пил. Немного — куда там. Но пил.

— Знаешь, что нельзя, а уже никак, — сказала Нина Валерьевна. — Я знаю, что тяжело, Стасик, но ты молодой, красивый. Сейчас проще, чем через десять лет. Кому ты тогда будешь нужен?

Он удивленно посмотрел на нее. Она, конечно, редко церемонилась с ними, но чтоб вот так?

— Найди себе кого-нибудь, — ответила Нина Валерьевна, — хоть этого твоего из аварии. Он дурной, как черт, зато честный.

— Нина Валерьевна, да откуда вы все это... Вы как шпион, — улыбнулся Стас.

— Будет тебе столько же лет, сам шпионом станешь, — отрезала она, — иди работать. И чтоб больше никаких дрожащих рук.

— Не будет, — пообещал он.

— И хватит впутывать в это Викусю.

— Хорошо.

Из ординаторской он вышел смеясь. Вика перехватила его на углу и спросила, как прошло, а он ответил ей:

— У меня мама супер агент КГБ.

— Чего?!

— Работать пора, — и подмигнул ей, чувствуя себя семнадцатилетним мальчишкой.

***

Смена у Лёхи заканчивалась в двенадцать ночи, и по этому поводу он чувствовал себя Золушкой. До двенадцати Виктор Степаныч велел ему вкалывать и не отвлекаться на всякую чушь, а после — выметаться из подсобки. Лёха проверял экран смартфона каждые пять минут, бросал короткие взгляды на дальний столик со Станиславом Валерьевичем и три раза спросил на баре, что заказал клиент. Омара и красной икры пока не было, зато была бутылка минеральной воды, бутерброд и пачка сигарет.

Настроение паршивым стало еще с утра, потому что возле туалета Наташка одарила его суровым взглядом, в котором читалось разборчиво по буквам: «Шлюха». Инка прошла мимо и отечески похлопала по плечу. Лёха закипал с тех пор и, несмотря на то, что ему хватило храбрости днем раньше позвонить Станиславу Валерьевичу, чувствовал себя пустым местом.

У Инки хотя бы было оправдание: одна на улице, без денег, без документов. Куда идти-то? К ментам? Может, еще хуже вышло бы. Лёха ментам не доверял с детства, потому что часто забирал из вытрезвителя мать, а первое время отдавать ее на поруки несовершеннолетнему они не хотели. Потом на Лёхе проявилось клеймо сына запойной алкоголички, и вот уже с ним он не мог позволить себе шляться по центру их крошечного городка, не рискуя нарваться на залетный наряд.

— Убийство планируешь? — Виктор Степаныч как обычно появился внезапно.

— Думаю, как лучше будет, закопать вас или сжечь, — ответил Лёха. Что он выучил хорошо — полное безразличие Виктора Степановича к оскорблениям в свой адрес. Может, потому и мирились с его характером остальные, называя «сукой», что он позволял говорить это вслух.

— Закопать на холоде тяжеловато, а сжигать в Москве не получится — запах выдаст. Планируй лучше, Алексей.

— Стараюсь, Виктор Степаныч.

— Вик.

— Как скажете, Виктор Степаныч.

— Зараза ты, Алексей.

— Стараюсь, Виктор Степаныч.

Шеф рассмеялся — это в нем тоже было хорошей чертой. Но самой лучшей Лёха считал отходчивость: покричал пару минут на то, что сотрудник упустил возможность прыгнуть в койку к клиенту, а потом забыл. Переключился на обучение, погрозил поставить ближе к кассе и завести зарплатную карточку.

— Вали уже, — Виктор Степаныч толкнул его к столикам, — сами домоем.

— Вы на мой счет запишете?

— Влажную уборку?

— Да заказ его! — разозлился Лёха. В шутку разозлился — не всерьез. Стало полегче. И шуточки Наташки с утра, и немое одобрение Инки. Даже молчаливый укор Ярослава растворился.

— Обязательно запишу, — ответил Виктор Степаныч, — от себя еще припишу чего-нибудь, не сомневайся. Ты мне за стрижку должен.

— Чего?!

— Нашел себе стилиста за пятьсот рублей, а мне даже адреса не сказал. Все, иди, отдыхай. Завтра выходной, послезавтра чтоб здесь был, трезвый и внимательный. Александра Игнатовича к тебе позову, он у нас обучает кассе за два часа.

Лёха пошел в зал, поправляя одежду. Она неудобно жала там, где раньше висела, и это создавало ощущение, будто он голый. Сначала Лёха думал, все будут крутить у виска, глядя на него, а потом заметил, что все сами ходят так. Даже чопорный Ярослав. Плохого в одежде было только то, что ее приходилось стирать после каждой смены. Раньше вещи попадали в корзину через три-четыре дня, и Лёха считал это нерациональным использованием одежды.

— Ты так рад меня видеть? — спросил вместо приветствия Станислав Валерьевич.

— В смысле? — Лёха машинально посмотрел на ширинку.

Станислав Валерьевич заржал. Не рассмеялся тоном чопорного доктора, а натурально заржал, и Лёху это обрадовало, но он все еще не мог понять, в чем дело.

— Лицо у тебя такое, как будто ты убивать меня идешь, — ответил Станислав Валерьевич. — Чего стоишь? Садись. Не видно за тобой ничего.

Лёха сел и посмотрел на сцену. Там стояли две женщины. В руках одной Лёха разглядел кнут, вторая стояла возле стены — на слабо освещенном подобии сцены было плохо видно оттенки кожи, но все равно можно было заметить опасно розовый цвет.

— Странные они, — сказал Лёха.

— Кто? — спросил Станислав Валерьевич.

— Вот эти, кто на сцену выходит.

— Ты же работаешь здесь.

— Я просто таскаю ящики и убираю — как в каком-нибудь Макдональдсе.

— Ясно, — Станислав Валерьевич опять отвернулся к сцене, но его «ясно» задело Лёху. Еще один ходячий рентген — все-то они знают. Все им понятно в прозрачной провинциальной Лёхиной душе.

— Водки принеси, — попросил он Мишку, у которого недавно началась смена. Мишка посмотрел на него с пониманием, вряд ли догадываясь, что подливает масла в огонь.

— Не надо водки, — возразил Станислав Валерьевич, — минеральной воды принеси.

Лёха решил, что препираться при Мишке не будет, но про себя решил, что при первой возможности ускользнет к бару и там плеснет в минералку из заначенной полторашки.

— Ты вроде извиниться хотел, — сказал Станислав Валерьевич.

Лёха вспомнил свой спонтанный звонок, от которого его отделяла вечность понимающих многозначительных взглядов, и ответил:

— Извините.

— Давай уж на «ты» — по телефону-то особо не церемонился.

— Ладно, на «ты», — согласился Лёха. — Вроде ты не особенно старый.

— Стараюсь.

— Давай уже, заказывай своих омаров с икрой.

— Я поел.

— Зачем?

— Ко мне брат приехал — он повар. Неудобно было.

— Это который?

— Костя, — Станислав Валерьевич хлопнул стакан минералки залпом — как водку.

— Не особо ладите?

— Не в этом дело. Долгая история.

— Ладно, валяй, я послушаю. Я тут уже таких историй наслушался.

— Он тоже человека сбил, — сказал Станислав Валерьевич. — Насмерть.

— Понятно, — Лёха уже не был рад, что ввязался.

— Виктор ему рассказал, что там у меня произошло, решил, будет полезно, если мы поговорим.

— Поговорили?

— Не особенно. Он пьяный был. Заснул на кухне.

— Я тоже у тебя на кухне заснул — там стулья удобные.

— Их Нина Валерьевна покупала. Давно еще, мы мелкие были.

— Ясно. И ты все равно сюда приехал?

— Ну а что мне там делать? Слушать, как он храпит?

— Мало ли, вдруг он руки на себя наложит.

— Спасибо, Леш, прям камень с души, — Станислав Валерьевич налил себе еще минералки и снова выпил ее залпом.

— Извини. Я просто зашиваюсь немного тут. С этой историей и вообще.

— Что, тяжело дается столица? — Станислав Валерьевич улыбнулся. С пониманием.

— Ой, да как же вы все меня затрахали! — воскликнул Лёха.

К ним обернулись из-за соседних столов. Лёха услышал, как в полной тишине щелкнул кнут, посмотрел на сцену и успел увидеть расползающуюся красную линию на спине у женщины.

— Ладно тебе, — ответил Станислав Валерьевич, — тут все друг друга затрахали. Меня вот прессуют семейную жизнь начать, Виктору на шею содержанки лезут, Костя каждый вечер матери отзванивается, что жив остался. Вика недавно рассказала, ей отец ультиматум поставил: замуж или без наследства. Двадцать первый век на дворе, а туда же. Говорит, давай свадьбу сыграем, мне квартиру, тебе счастливую Нину Валерьевну. А она в курсе — мать моя, в смысле. Знала оказывается все это время, а мне — ни слова. Я по бабам бегал, девочек к ней водил, а она — найди, говорит, себе кого-нибудь.

— Тебя-то хоть в постель не подкладывают, — усмехнулся Лёха.

— До тридцати тебя подкладывают в постель, Леш, после тридцати — к тебе, — сказал Станислав Валерьевич. — Круговорот секса в природе.

— Вы тут с ума посходили все в своей столице.

— Конечно, — Станислав Валерьевич засмеялся, — в провинции все с нимбами над головой. Пьете по черному, до другого руки не доходят. Не люблю эти разговоры, кому хуже. Всем хреново. Дальше-то что? Ходить по братьям, напиваться и засыпать на кухне?

— Не знаю, у меня братьев нет.

— Повезло. Наверное. Не знаю, если б у меня братьев не было, я бы может спился, а так то один свалится на голову, то другой — некогда. Нина Валерьевна точно иностранный шпион, держит нас на коротком поводке. Чуть кто сбился — подтягивает.

— Это из-за нее у тебя настроение такое?

— Какое?

— Не знаю, как называется. Когда сарказм из ушей лезет.

— Нет, это я по жизни такой.

— Притворяешься, значит, хорошо.

— Притворяюсь хорошо — это правда. Тебе бы поучиться, ты бы тут карьеру сделал.

— Меня на кассу поставят, — поделился Лёха, — Виктор Степаныч говорит, я математический гений.

— В институт-то не думал поступать, математический гений?

— Нет, — Лёха усмехнулся, — мне там нечего делать. Пить я уже умею, а умножать — много ума не надо.

— Хочешь тут закончить? — спросил Станислав Валерьевич, обводя взглядом клуб.

Лёха хотел ответить «нет», но сдержался. Срываться на человека, перед которым хотел извиниться, было совсем уж по-детски глупо. Поэтому он промолчал и задумался. Станислав Валерьевич представлял этот расклад самым плохим из возможных, а Лёха поймал себя на мысли, что ничего плохого не видит. В клуб люди приходят выпить, расслабиться, посмотреть на непонятную хрень на сцене, поговорить. Никто не бьет друг другу морды, никто не грубит, на чай ребятам дают щедро. Бывают шумные компании, но они бывают везде, и в метро, и на вокзалах, и даже в родном городе Лёхи на центральных улицах. Люди, как могут, отдыхают от жизни, где все всех затрахали.

— Кто знает, — Лёха дипломатично пожал плечами. — Может, хочу.

— Вот тут? — Станислав Валерьевич перемены в нем явно не заметил. — Каждый день смотреть на этих людей? Они же сюда все дерьмо тащат. Дома правильные, добрые, заботливые, а тут — вон, посмотри, аплодируют бабе с кнутом.

— Ты так говоришь, как будто, если жить с ними дома, где они правильные и добрые, получится лучше. Сам-то, небось, в своей больничке не такое видел. Я читал в интернете про морковки в заднице. Вот где кунсткамера.

— Кунсткамера? — Станислав Валерьевич засмеялся. — Наверное, кунсткамера и есть. Да, бывают и морковки. Бывает что похуже. Разное бывает. Но я им жизнь спасаю, а что они с этой жизнью сделают — это уже их дело.

— Ты прям этот, — Лёха захихикал, — умерший бог.

— Чего?! — Станислав Валерьевич уставился на него, как будто видел впервые. — Кунсткамера, умерший бог. Ты откуда слов-то таких набрался?

— Книжки читаю, — ответил Лёха. — Вот что меня по-настоящему удивляет, Станислав Валерьевич, так это как у тебя отлично получается на двух стульях сидеть. Вроде и высокоморальный гражданин, а в то же время гей. Вроде за сугубо семейный досуг и все такое, а сам ходишь сюда и ходишь. Это у тебя так загадочная русская душа проявляется или я где-то деталь упускаю?

— Это ты книжек своих обчитался, — отрезал Станислав Валерьевич и отвернулся к сцене.

Там уже никого не было, Ярослав сметал новой шваброй мусор. Лёха посмотрел, как невозмутимо он делает это после того, что происходило на сцене, и улыбнулся. Главное — сохранять спокойствие, даже если весь мир катится к черту. Ему не на юрфак надо, а сразу в ОМОН. Будет там спасать бабушек через дорогу.

— Ты прав, наверное, — сказал неожиданно Станислав Валерьевич.

— В чем?

— Наверное, мне этого не хватает.

— Чего не хватает? Бабы с кнутом?

— Жизни, философ хренов. Раньше было весело — по клубам ходил, гулял, по подсобкам прятался. А сейчас что? Сижу, лапшу тебе на уши вешаю. Скоро еще пузо отрастет со стол размером, буду сигары курить и выписывать мальчиков из Тайланда.

— Я тогда сделаю вид, что тебя не знаю.

— Договорились.

На сцене Ярослав закончил сметать мусор, освещение приглушили еще сильней, включили фоновую музыку. Народ начал разбредаться, оплачивать счета, договариваться о новых встречах.

— Ты так ничего и не заказал. Ни омаров, ни икры.

— Тогда ты мне все еще должен, — Станислав Валерьевич улыбнулся пустому стакану.

— Не должен я тебе ни хрена. Внимательней надо вести машину.

Станислав Валерьевич посмотрел на него испуганно. Потом Лёха наблюдал за волшебными метаморфозами человеческого лица в свете клубных лампочек. Оно стекло к нейтральному выражению, потом стало удивленным, внимательным, подозрительным. Лёха рассмеялся.

— Ты так смотришь, как в интернете в старом меме: «А не пидорок ли ты часом?». Надо было фотку сделать.

Станислав Валерьевич встал из-за стола и пошел к выходу. Останавливать его Лёха не стал. Смотрел, как ходят туда-сюда люди, как суетится толпа. Возле стойки Мишка, Ярослав и Виктор Степаныч обсуждали чеки. Шеф тыкал пальцем в кассовый аппарат и что-то объяснял Мишке, а тот хлопал глазами. С арифметикой у него были большие проблемы, но на кассе он никогда не стоял, так что Лёхе стало любопытно.

— Так и будешь тут сидеть? — спросил вернувшийся с улицы Станислав Валерьевич — от него пахло сигаретами.

— Нас Виктор Степаныч подкинет, — ответил Лёха.

— Подкинет, значит?

— Подкинет... — начал отвечать Лёха. Потом заметил руку Станислава Валерьевича, которая сжимала зажигалку возле края стола. Костяшки на руке побелели.

— Леш, ты нормальный человек?

Лёха задумался ненадолго, но ответил утвердительно.

— Ты помнишь, что я по мальчикам?

Лёха кивнул.

— Помнишь, что я на тебя поспорил с Виком?

Лёха кивнул снова.

— Ты меня сюда зачем пригласил? Постебаться?

— Дорогие клиенты и сотрудники, — Виктор Степаныч снова разыграл черта из табакерки, — мы закрываемся. Завтра напряженный день, все хотят спать, так что при всем уважении, пора бы вам.

— Спасибо за вечер, — сказал Станислав Валерьевич, обращаясь к Виктору Степанычу.

— Приходите еще, — шеф помахал перед ними руками, призывая выметаться из помещения. Ярослав, Мишка, Наташа и еще три Лёхиных коллеги стояли за ним в куртках, ожидая возможности вывалиться в ночную столицу.

Лёха вышел, тут же вспомнив, что его собственная куртка осталась внутри. Возвращаться и объяснять это он не хотел, поэтому достал пачку сигарет и закурил.

— Едешь? — спросила Наташа.

— Я потом сам, — ответил он, прикуривая.

— Ясно, — сказала она, развернулась и быстрым шагом побежала к машине Виктора Степаныча.

— Да пошла ты, — бросил ей вслед Лёха.

— Поссорились? — рядом прикурил Станислав Валерьевич.

— Вам надо с ней в один клуб вступить.

— Что за клуб?

— Люди, которые поставили на мне крест. Ходит и языком цокает целыми днями. Как будто мать она мне.

— Она в тебя влюбилась, — сказал Станислав Валерьевич будничным тоном.

— В смысле? Как влюбилась?

— Мы в этом клубе значки носим, — ответил Станислав Валерьевич, — чтоб проще было друг друга различать.

Лёха закашлялся.

— Ты вот это серьезно сейчас?

— Про значки? Нет — это шутка. Мне они даже в детстве не нравились. Вешаешь на себя всякую дрянь, как будто по ней можно понять, что ты за человек. А если можно — зачем вешать?

— Нет, я про клуб. Про то, что она влюбилась, и все вот это.

— Да, про это серьезно.

— Она меня ненавидит, наверное, — вздохнул Лёха.

— За то что смотришь на нее, как на пустое место? Наверное, ненавидит.

— Я не смотрю...

— Смотришь-смотришь. У тебя избирательная слепота на этот счет.

— Холодно.

— В машину сядешь?

— Сяду.

Лёха сидел в машине, отогреваясь после промозглого ветра и мороси. Смотреть на Станислава Валерьевича ему было страшно.

— У тебя был кто-нибудь?

— Мне девчонки нравились, — ответил Лёха.

— Я не про это. Мне тоже нравились. Был у тебя кто-нибудь?

Лёха пожалел, что не успел напиться из полторашки за баром.

— Нет, — процедил он сквозь зубы.

— Двадцать три года, — напомнил Станислав Валерьевич. — Не многовато?

— Все не складывалось что-то, — Лёха надеялся, что тон его голоса стал угрожающим, а не жалким.

— Я сначала думал, ты меня ненавидишь. За то, что я тебя опекаю. Есть такие люди — бесятся, когда им помогают. Думал, буду пореже заезжать, перестану глаза мозолить — отойдешь. Куда там, еще злее стал. Хорошо тебя мать от армии отмазала. Знала, наверное.

— Что знала? — Лёха знал, что покраснел, как рак, и что выбежать на улицу означает попасть в царство льда и там подхватить простуду, но был близок к этому, как никогда раньше. Маленький суицид для здоровья ради сохранения чести.

— Есть такая фишка, я в статье читал, — продолжил Станислав Валерьевич, — сам не знаю, тут же как с анекдотом. Ежик научился жопой дышать, сел на пенек и задохнулся. Когда думаешь, получается хреново.

— Вы пациентам своим это не говорите, — ввернул Лёха.

— Шутишь — это хорошо, а то лицо такое, что я вспоминать начал, как при инсульте первую помощь оказывать. Так я о другом говорил-то. Про ежика. Вот в этой статье написано было, что можно по взгляду понять, что к чему. Мол, если в глаза сразу — мимо, а если сначала вдоль фигуры — опасность, красный код. Не знаю, кто это писал и с какой стати, но вот что странно, ежик, смотришь ты не в глаза. И что еще интереснее, когда на сцене у Вика голые бабы, ты бегаешь туда-сюда, как будто детям мороженное разносишь.

— Ты следил, что ли?

— Ну а что мне еще делать-то? Ты же у нас простой парень. С тобой всякие сложные комбинации не работают. Но проще всего, конечно, не это было, а то, что ты позвонил. Сам. После всего этого дерьма.

— Вы мне жизнь спасли...

— «Ты», «ты мне жизнь спас», — перебил Станислав Валерьевич, — и я тебе ничего не спасал. Не было ни сложных переломов, ни долгого восстановления. Встал бы там и пошел восвояси. Может грудь поболела бы пару дней — и все. Я тебя не спасал. Ты себе все это сам придумал, Леша, и то что я тебя сейчас разубеждаю — это даже не смешно. Это глупо, но такой уж я глупый человек.

— Ты не глупый, — Лёха открыл дверь машины, — просто очень честный.

— Куда? — крикнул Станислав Валерьевич. — Не изнасилую я тебя в машине, садись обратно. Подкину до дома.

— У меня ключ есть, — Лёха пошел к двери.

— Откуда? — Станислав Валерьевич пошел следом.

— Не помню, — соврал Лёха. Ключ дала Инка, велела никому не говорить и держать в кармане брюк «на всякий случай». Случай наступил раньше, чем надеялся Лёха, но сидеть в паре сантиметров от Станислава Валерьевича и слушать его бред было невыносимо.

— Тебя не уволят?

— А что, надо этого опасаться? — Лёха широко раскрыл дверь и жестом предложил Станиславу Валерьевичу войти первым.

— Тебе вроде нравится тут.

— Зарплата хорошая, — ответил Лёха, закрывая за ними дверь.

Внутри клуба он подошел к щитку сигнализации, набрал код, а потом включил минимальное освещение.

Рядом с выключателем был ряд вешалок и большое зеркало, в котором Лёха увидел себя — растрепанного, вспотевшего, замерзшего. Станислав Валерьевич остановился сзади. Они были почти одного роста, но из-за нелепой прически Лёха казался выше.

— Мать говорила, ничего хорошего тут нет, — сказал он.

— Так и есть — просто город.

Лёха развернулся.

— Большой город, — уточнил он. — Много людей, много мест. Никто никого не знает.

Станислав Валерьевич отвернулся и пошел к бару.

— Пить будешь? — спросил Лёха.

— Нет, — он подключил кофе машину и запихнул в нее фильтр с порцией порошка. — Вроде и ясно с тобой все, вроде легче должно быть, а мне тошно.

— Тошно?

— Вик со своим спором, Нина Валерьевна, авария эта глупая. Почему я тебя в клубе не склеил?

— Так ты не ходишь.

— Не хожу.

— И я не хожу.

Станислав Валерьевич тяжело вздохнул, поставил на стойку кружку, вышел в зал и вместе с кофе пошел к ближайшему столику. Лёха сел напротив.

— Неужели я такой старый?

— Нет, — Лёха помотал головой, — не старый.

— Тогда почему все стало так сложно?

— Думаешь много потому что, — ответил Лёха.

— Ты про себя?

— Я тоже много думаю. В основном как не пробить дно.

Они долго сидели в полной тишине. Станислав Валерьевич пил кофе, изредка поглядывал на пустую сцену, а потом возвращался к напитку.

— Представь, что тут много людей, — сказал он.

Лёха огляделся и без труда вообразил толпу — достаточно было вспомнить последнюю смену.

— Ты пришел сюда отдохнуть, увидел меня. Ты бы подсел?

— Я бы сбежал, — ответил Лёха. — Вернулся домой, достал водку и пил до тех пор, пока не отключился.

— Неужели так страшно?

Лёха замолчал — посмотрел на сцену и закрыл глаза. Недавно к ним приезжали ребята из Питера. Лёха перетаскал с десяток тяжеленных ящиков, потом на метро вместо обеденного перерыва катался по всей столице в поисках нужных фильтров для кофемашины, потом отскребал пол до сияющей чистоты. Потом шеф поймал его и дал часовой перерыв, сам заварил чаю и посадил за стойку, где, пусть с плохого ракурса, можно было посмотреть, что происходит на сцене. Лёха не помнил ни лиц, ни музыки, ни запахов — только силуэты, которые почти стерлись. Он затаскал их, вспоминая во время смен. Руки, бедра, толстые полосы черной кожи.

— Да.

***

Стас проснулся от звона будильника: пи-пи-пип, пи-пи-пип, пи-пи-пип — мелодия детства. Он протер глаза, сел на кровати, прокручивая в голове план на сутки, вспоминая график, но взгляд скользнул в бок, и мысли о графике выветрились из головы, осталась только одна:

— Блядь!

Заболела голова — Стас встал с кровати и нетвердой походкой отправился к кухне, где лежало обезболивающее для таких случаев. В последние дни голова болела особенно часто. «Думать надо меньше», — подбадривал он сам себя.

— Додумался, гений хренов, — ругать самого себя тоже приходилось частенько.

Таблетка отправилась в рот, за ней — бутерброды, кофе, два куска шоколада, бананы и еще кофе. Стас прошел из кухни в ванную, ни разу не обернувшись к спальне. Решение проблемы было детским, но хотя бы на несколько минут оттягивало катастрофу.

Катастрофа спала. Стас почистил зубы, умылся, побрился, обозвал себя дураком перед зеркалом несколько раз, натянул чистые трусы, носки, достал из сушилки водолазку и в таком виде отправился в рейд за остальной одеждой. Она лежала в шкафу, шкаф стоял в спальне, прямо за кроватью.

— Какой же ты придурок, — прошептал Стас, аккуратно на цыпочках огибая кровать.

Мысли его иллюстрировали броуновское движение, сталкиваясь друг с другом случайным образом и превращая голову в чан бесполезных идей. Может, сбежать? Молодец, решил проблему, сбежать из собственной квартиры. Может, не было ничего? Да-да, конечно, вон тот засос из дружеских чувств, а презерватив тестировали на прочность. Разбудить и отправить домой? Валяй, заверши образ козла. Хлеб пожарить, сварить кофе, принести в постель? Потом отмывай их с себя — на работу опоздаешь.

Дверца шкафа предательски скрипнула, и катастрофа начала просыпаться — сказывались провинциальные корни.

— Сколько времени? — спросил Алексей, шаря по полу в поисках телефона. Телефон он не нащупал, зато наткнулся на презерватив, отшатнулся, уставился на Стаса и в точности повторил его восклицание.

— Выспался? — вырвалось у Стаса.

Алексей протер лицо ладонями, нашарил-таки на тумбе у кровати свой телефон, посмотрел время, потом посмотрел на Стаса и кивнул.

— Есть будешь?

Еще один кивок.

— Иди, ешь.

Катастрофа отступила в кухню, и Стас с чувством выдохнул. По крайней мере, не попытался вмазать. Времени, конечно, еще много, но раз не побежал с кулаками сразу, может быть, еще есть шанс разойтись мирно.

— Есть сахар? — спросила катастрофа из кухни.

Стас крикнул, что сахар в верхнем ящике, торопливо достал одежду из шкафа и стал одеваться. У него ушло несколько минут из-за пуговиц, которые отказывались слушаться.

— Кофе будешь?

Стас замер. Проблема с Алексеем была не столько в том, что он остался на ночь, сколько в том, что он молчал. За все время выдавил пару слов, которых вряд ли хватило бы даже прокурору для объяснения добровольности произошедшего. Никаких «да» или «нет», сплошные вопросы вроде этого про кофе. Куда он собрался его наливать? В кружку или сразу в штаны?

— Буду, — ответил Стас, рассчитывая на лучшее. Третья кружка была перебором, но отказаться в такой ситуации он не решился.

На кухне Алексей вел себя так, будто зашел в гости накануне вечером, и вдвоем они посмотрели футбол. Возился с яичницей, гремел тарелками — в меру, без энтузиазма — и разливал кофе по кружкам.

— Тебе когда выходить? — спросил он, усевшись за яичницу.

Стас поперхнулся кофе.

— Через десять минут.

— Можно мне ключи? Я в магазин схожу.

— Зачем? — насторожился Стас.

— У меня выходной, а у тебя тут склад плесени.

— Ты в смысле продукты купить хочешь?

— На новый холодильник я пока не зарабатываю, так что да — продукты.

Стас попытался переварить информацию, но у него не вышло.

— Ты в смысле тут останешься?

— Ну если не выгонишь, — Алексей посмотрел с вызовом.

Стас проглотил кофе, потом поставил его на стол от греха подальше и пошел искать ключи. У него было много комплектов из-за того, что Виктор вечно терял свои по квартирам многочисленных женщин, а Костя просто забывал у себя дома. Со связкой Стас вернулся к столу и положил в центр. Потом достал из бумажника пару купюр и положил под ключи.

— Минеральной воды еще купи.

— Зачем?

— Мне пить нельзя.

— Совсем?

— Тебе тоже пить нельзя.

Алексей вздохнул и продолжил есть яичницу.

— Брат твой сегодня не придет?

— Понятия не имею, — Стас искал предлог, чтобы остаться на положенных десять минут, и для этого ему пришлось вернуться к кофе.

— Если он пьяный придет, мне что сделать?

— А ты сможешь ему такси вызвать?

— Физически — смогу, но сядет он туда или нет — без понятия.

— Если не сядет, позвони мне.

— Ладно.

Тянуть дальше было невозможно — он допил третью кружку кофе вместо двух обычных, четвертая могла закончиться неприятной историей и новой порцией нравоучений от Нины Михайловны.

— Пойду работать, — подытожил Стас.

— Давай-давай, удачи. У меня смена завтра.

Стас потоптался у выхода из квартиры, два раза проверил ключи и документы, а потом пошел к лифту. Менее конкретных встреч у него не было еще ни разу. Были крики и обвинения — их он пусть отчасти, но принимал. Были прощальные кивки и рукопожатия. Были даже обчищенные бумажники. Но в холодильник его никто лезть не пытался. И ладно бы это был обычный столичный гей, прыгающий по клубам — тут все ясно. Плати полтинник, плюс еда, поездки, шмотки — и окей. Месяца через три попросит больше, и так до тех пор, пока не лопнет бюджет бедного хирурга. Но с Алексеем вышло совсем глупо. Особенно беспокоил Стаса спор, поэтому, оказавшись в машине, он первым делом позвонил Вику.

— На часы смотрел?

— Смотрел я на часы, — огрызнулся Стас, — надеюсь успеть, пока ты трезвый.

— Я всегда трезвый.

— Пока не под кайфом — какая разница.

— Под кайфом я тоже трезвый — это моя главная проблема. Ладно, что там у тебя? Размер не подошел?

— Какой нахрен размер?!

— Задницы.

— Ты с ума сошел, да? Мы с ним все обсудили, ты здесь не при чем.

— Я говорил тебе три дня и в койку?

— Говорил, но...

— Сколько прошло дней?

— Три.

— Вы переспали?

— Да, но...

— Если хочешь обсудить детали, приезжай в клуб, я там буду в четыре часа. Хочешь поорать на меня с утра пораньше — я не в настроении.

— Ты здесь не при чем, понял? Сутенер хренов.

— Сутенера из меня действительно не вышло бы, характер не тот, но что я здесь не при чем — это ты сгоряча. Подумай там, пока время до четырех есть, ты вроде работаешь.

— Козел, — Стас прервал вызов и швырнул телефон на соседнее кресло. Ему стало тошно. Все было, как он и боялся — все эти разговоры и честные признания ни к чему не привели. Можно ведь было не приходить в клуб. Можно было подождать неделю и уже потом прийти и попробовать все с начала. Можно было сделать иначе целую кучу вещей, даже предупредить Лешу, чтоб помнил про «три дня» и назло ничего не делать. Неужели сложно было?

— Козел, — с чувством повторил Стас. Посмотрел на себя в зеркале заднего вида и добавил: — Ты тоже.

* * *

В клуб он не поехал, на вопросы Вики о том, случилось ли что, отвечал туманно, Нину Михайловну старательно избегал в коридорах и несколько раз мысленно перепроверял все, что делал на столе. Допроверялся до того, что сестра начала торопить его, но он не сдался и проверил в третий раз. Не накосячил, даже рука не дрогнула, просто был острожней обычного.

Возвращаться домой было страшно. Он представлял себе перемазанные майонезом дипломы, спаленные занавески, отвязную вечеринку для всех желающих, лежащего на кровати голого Лешу с розой в зубах — словом, все возможные ужасы, на которые хватило фантазии. Поэтому попасть в замочную скважину удалось не с первого раза.

Леша действительно был на кровати, но никакой розы у него в зубах не было, а еще он был одет в домашнее, жевал бутерброд и пил безалкогольное пиво. По телевизору шел сериал — Стас в них не разбирался, поэтому понятия не имел, о чем он.

— Там принесли коробку с суши от твоего брата, я не открывал, — будничным тоном сказал Леша, когда Стас заглянул в комнату. — Пиво холодное в холодильнике, оно безалкогольное. Водить нельзя, но сериал с ним смотреть закон не запрещает.

— А чего суши-то не открыл?

— Вдруг там бомба, — Леша сказал это совершенно серьезно, и на секунду Стаса охватила паника: «Сбрендил». Потом раздался сдавленный смешок, а потом — хохот.

Коробка с суши пахла рыбой и соевым соусом, сверху Стас нашел короткую записку от Кости с извинениями.

— Чего это? — заинтересовался Леша, разглядывая кусок салфетки в руках Стаса.

— Да он же вчера заснул тут. Вот, извиняется.

— Нормальные такие извинения, — оценил Леша, разглядывая коробку, — тыщь на пять будет. Позвонишь ему?

— Зачем?

— Ну чтоб он знал, извинил ты его или нет.

— Да ладно, он и так все знает.

Леша театрально прокашлялся:

— Ну-ну.

— Что значит «ну-ну»?

— То и значит. С вышкой у нас ты, а голова у меня варит, да? Как он узнает-то? Вдруг ты эти суши из окна вышвырнул?

— Я же их не вернул.

— Кому? Курьеру мне пришлось пять минут объяснять, что я не пытаюсь тебя ограбить. Он даже паспорт мой сфоткал.

— Паспорт сфоткал?

— Ну, я номер и серию пальцем прикрыл, на всякий случай, а так да, сфоткал. На случай, если ты не досчитаешься столового серебра.

— Да нет у меня никакого серебра.

— Я тебе больше скажу, у тебя даже алюминия раньше не было, — Леша выдвинул ящик, где раньше валялись связки одноразовых приборов, на их месте была сушилка и несколько комплектов ножей, вилок и ложек. Выглядели они просто, но их точно делали не из пластика.

— Спасибо, — пробормотал Стас.

— Пожалуйста. На всякий случай, я собрал памятные сувениры из ресторанов в одну коробку и положил на балконе.

— Спасибо.

— Ты бы лучше брату позвонил.

Леша начал вытаскивать тарелки, палочки, упаковки с соусами, выбросил пакет — словом, превратился в кухонного призрака и перестал обращать на Стаса внимания.

— Костя? — Стас заметил, что трубку брат взял тут же.

— Да-да, Стасик, как ты там?

— Спасибо, вот суши твои получил. Ты прямо полк накормить собрался, куда мне столько.

— Не переживай, не доешь — выбросишь. Можешь соседям отдать. Васька говорит, у тебя там парень какой-то был — ты в курсе?

— Ага, я в курсе, он просто...

— Ну хорошо тогда, а то я волновался. Думаю, позвонить тебе, а вдруг помешаю. У тебя же работа важная. Людей спасаешь, все такое. Ну ладно тогда, я пойду у меня заказ.

— Заказ?

— Конечно, я же работаю.

— Точно. Ладно, Кость, спасибо тебе.

— Да какие проблемы, тебе спасибо. Извини за вчерашнее, я просто не рассчитал.

— Ну и замяли. Заезжай как-нибудь, пока.

Нажимая заветную красную кнопку, Стас почувствовал почти незнакомое облегчение: с братом все хорошо, вот даже беспокоился о нем, не стал расспрашивать, нахреначил суши этих килограмма на три.

— Ну что там? — вежливо поинтересовался Леша. Стас забыл, что тот все еще в комнате.

— Да нормально вроде все.

— Садись тогда. Или ты телик смотришь?

— Чего? — растерялся Стас.

— После работы ты тут ешь или за теликом? Я-то за столом, у нас там телевизора нет.

— Да я не знаю. Давай тут.

Они сели есть. Леша продолжал вести себя так невозмутимо, будто ночью ничего не было. С каждым куском риса Стас закипал. Сначала это были неясные вопросы, потом раздражение, потом злость.

— Ты тут жить собрался? — спросил он, когда от трех килограммов суши почти ничего не осталось.

— Я пока не думал про такое, — ответил Леша. — У меня выходные, вещи пока не нужны. Можно прикинуть, что как.

— Что прикинуть? — Стас услышал, как зло это прозвучало, но вернуть слова назад было уже невозможно.

— Да я не жил никогда с кем-то. С матерью не в счет, с ребятами — тоже, там, считай, вписка. У меня дома-то своего никогда не было. Я просто подумал, ты же предлагал тогда. Значит, в принципе обсудить можно. Ну и решил холодильник твой разобрать. Если я тут ни к чему — можешь так и сказать, я не обижусь. В фильмах обычно обсуждают, что к чему, но я не знаю, как.

Стас онемел. Замер с палочками, поднесенными ко рту. Мысли, которые пронеслись в его голове нестройным потоком, сформировались в приблизительные предложения: «Тебе тридцать три года, осел, и ты не мог своим умом дойти до того, что он просто понятия не имеет, что делать. У него же не было никого до тебя, старый мудак, а ты ведешь себя, как скотина. Цветы бы хоть купил, если больше ни на что фантазии нет. Или что он там любит? Да ты даже этого не знаешь, вот насколько ты жалкий».

— Все нормально? — спросил Леша.

— Наверное, да, — ответил Стас, и тут же отругал себя за глупость. «Наверное, да?» Мастер общения!

— Я на полном серьезе, если ты один хочешь жить, я все понимаю. Ты эту квартиру, наверняка, зубами выскребал, а я свалился, как хрен с горы. У меня там полный порядок, кровать, стол, холодильник чистый, душ, и все бесплатно.

— Ты меня извини, Леш, я схожу покурю, — Стас пошел к балкону.

— Я не то что-то сказал?

— Вот ты как раз все сказал правильно, просто у меня паранойя.

— Из-за шефа, да?

Стас остановился в проходе. Отрицать было глупо:

— Да.

— Три дня назад, когда ты пришел в клуб, и я разбил колу, я тебя ненавидел. На полном серьезе, ненавидел тебя, почитал, что мне эта кола обошлась в штуку из зарплаты. Шеф, конечно, ничего не стал вычитать, но это я потом узнал, а тогда я решил, что ты нарочно. Если бы вы не поспорили, я бы сейчас скреб пол в зале и думал, какой ты мудак. Не потому что ты мудак, а потому что мне в голову взбрело считать, что ты меня презираешь. И что я тебя презираю. Короче, к чему я веду. Он скотина — это правда, но если бы вы не поспорили, всего этого не случилось бы. Я не знаю, что ты ему должен. Деньги? Фотку с голой задницей? Давай, я отдам. Ему же без разницы, от кого брать деньги, а я так и так на него работаю.

Стас выдохнул — понял, что задерживал дыхание, пока слушал.

— Не надо ничего отдавать, — сказал он, — пошли, покурим.

***

Встречу с Виком Стас отложил до следующего вечера, рассчитывая сорвать пластырь, совместив его с чем-то хорошим. Леша пообещал собрать вещи заранее, чтобы из клуба его можно было забрать без лишних разъездов. С этой целью он ушел рано утром, оставив на столе недопитый кофе, а в турке аккуратно прикрыл остатки фольгой. Порция Стаса была еще теплой, когда он проснулся и пошел на работу.

Весь день ушел на размышления. Стас крутил ситуацию с разных сторон, то воображая себя жертвой чужой аферы, то восхищаясь подарком судьбы. В их с Лешей ситуации хуже всего была даже не недосказанность, а то, что предшествовало этой недосказанности — полная жестокости честность. Если теперь поднять вопрос, поставить его ребром, если заставить парня уволиться из клуба, он выставит себя мудаком. С другой стороны, если этого не сделать, получится, что Стас снимает клубного мальчика. С большой скидкой от щедрости дяди Вика. Практически за стоимость арендной платы.

К вечеру Стас успел накрутить себя, приехал к клубу в ужасном настроении, неудачно припарковался в паре кварталов, потому что все было забито, а потом напоролся на такого же злого секьюрити, который стал выворачивать его карманы.

— Вика позови! — потребовал Стас, сердито хлопнув мужика по рукам.

Секьюрити остался на месте, но что-то сказал коллеге, а тот нырнул в клуб.

Вик явился спустя пару минут, посмотрел на Стаса, отчитал сотрудника и пошел к месту, где стояла урна для сигарет.

— Насчет Алексея, — сказал он, закуривая, — чтобы не было непоняток. Он с головой, без нездоровых амбиций, считает с ходу. Шурик сегодня ему рассказывал про кассу, на следующей неделе дам ему две пробных смены. Работа трезвая, никто из клиентов через стойку не лезет — за этим смотрят. Освоит кассу, поставлю на бар, а там как пойдет. Устраивает?

— Ты мне, что ли, одолжение делаешь? — окончательно разозлился Стас.

— Нет, обрисовываю ситуацию. Он умный. Таких много, да, но вот конкретно сейчас на примете — он один. Думал получится с другим парнем, есть тут толковый Михаил, но два к двум прибавить без счет он не может. И я тебе честно говорю, что Алексей мне нужен. Работа безопасная, честная и без перебоев, деньги каждый месяц, если сверхурочно — премии.

— Ты ему-то это рассказал?

— Рассказал, конечно. Он говорит, если ты скажешь уволиться, он уйдет, поэтому теперь я рассказываю тебе.

— Уйдет? — опешил Стас. — Куда уйдет?

— Не знаю, — Вик пожал плечами, мол, нашел, у кого спрашивать, — домохозяйкой заделается, наверное. Говорит, дома у тебя бардак полный. Неудивительно, с твоим-то характером. Ладно, давай по делу. Что думаешь?

— Про работу его? Работа хорошая, в ней только один косяк...

— Мое присутствие, — кивнул Вик, потушил сигарету и махнул Стасу в сторону входа. — Пойдем, покажу тебе.

Стас прошел следом. Интерес и желание разобраться, как следует, пересилили злость. К тому же мысль о том, что у Леши будет заработок, не связанный с переноской тяжестей, грела душу. Он же с самого начала этого хотел, чтобы парень нормально освоился.

Внутри гремела музыка, и это оказалось непривычно. Стас мельком глянул на сцену, но не смог ничего разглядеть за толпой. Он почти застрял, когда из потока его выхватила рука Вика и потащила дальше. Перед хозяином клуба гости волей-неволей расступались. Возле кассы за барной стойкой Стас увидел Лешу — тот внимательно слушал парня, стоящего рядом. Паренек выглядел нелепо: с растрепанной кудрявой шевелюрой, тощий, он размахивал руками на манер мельницы. Стас улыбнулся — от таких не бывает проблем, пусть говорят.

Вик провел их до рабочей коморки, плотно закрыл дверь, но даже после этого потоки музыки не отступили.

— Там дурдом сегодня, у меня уже голова болит, — пожаловался он, усевшись в кресло. — Хочешь, на стул садись, хочешь, на диван. Налей себе что-нибудь, если надо.

— Я за рулем.

— Вот и молодец. Я о чем поговорить хочу, — он включил кондиционер и снова закурил. — Ты мне в трубку наорал много глупостей, но я понимаю, что это нервы. Хрен с ним, замяли тему. Должен ты мне не за то, что я из парня гея сделал, а за то, что вы с ним уложились в трое суток. Знаешь, как тяжело заниматься психотерапией через третьих лиц? Ключ от заведения, советы друзей, поддержка, осуждающие взгляды от тех, кто не симпатичен — мне болтать пришлось столько, что я до Нового года теперь слова не скажу. После нашей с тобой беседы, конечно. Он не шлюха, я — не сутенер. Он сюда приехал к бабке, попал под твою машину, а потом аккурат в мой клуб, никто этого не планировал, ясно тебе? Просто так сложилось. Не было бы меня, тянули бы резину еще черт знает сколько.

— Ты с самого начала знал, что парень гей? Да он на гея похож, как я на балерину.

— Крест на балете ты зря ставишь, Стас, — возразил Вик, — чувство ритма у тебя хорошее.

Стас удивился, а потом посмотрел на ногу — она отбивала такты музыкального ада из зала.

— Я просто наблюдательный, вот и все, — продолжил Вик. — Я знал, что парень у самого края. Чуть-чуть подтолкнуть, и все. Я не подтолкну — подтолкнет Яга и сифилитик за углом. Думаешь, надо было ждать сифилитика?

— Не нужно, — Стас отвернулся, — не нужно было ничего ждать, просто манера у тебя та еще. Три дня — и в койку, я же тебя три дня ненавидел.

— Рад слышать, — ответил Вик, — нравиться тебе я не обязан, работаю над этим, как могу, тошно смотреть, когда все вокруг улыбаются. Лучше пусть считают сволочью. Я им -никто, они мне — никто.

— Интересный у тебя способ взаимодействия с миром.

— Просто жизнь так сложилась. Ты тоже, знаешь, не образец терпения. Теперь по поводу долга. Телефон твой мне нужен, потому что у меня каждый травмат на счету. Вот они там сегодня отрываются, Крис стоит у сцены и боженьке молится. Почему? Василич в отпуске, Петрова уволилась, место ищет, а Федор Михалыч, чтоб ему провалиться, опять запил. Если они там палку перегнут, все, что у нас есть — аптечка с зеленкой.

— Так нахрена тогда? — спросил Стас.

— Что нахрена? Нахрена клубы? Нахрена тема? Ну, давай объясню на примере. Ты походы любишь?

— Походы?

— Мама вас на природу возила? Чтоб с палатками, со всем таким?

— Ты на что намекаешь-то?

— Вот упертый, хуже Криса. В походе ты был когда-нибудь? С мамой своей или с братьями? Или с друзьями, может быть?

— Студентом был, — кивнул Стас, — ну там не про природу было.

— Ясно. Ну а горы любишь?

— Вик, давай уже ближе к делу, мне твои аналогии до лампочки.

— Куда торопишься-то? Пока там музыка не затихнет, у Алексея смена. Мне Александра Игнатьевича пришлось самостоятельно с Таганки везти. Второй раз он не поедет. Дай парню шанс нормально научиться.

— Ладно-ладно, валяй про горы.

— Ну давай про горы. Вот представь, есть у тебя друзья-коллеги, ты с ними после работы кружку пива пропускаешь и обсуждаешь футбол. Футбол-то ты любишь?

— Да, Вик, выпить сейчас не помешало бы, не зря предлагал. Ты долго тянуть будешь?

— Ну как я могу сказать в лоб, когда ты которую неделю сюда приходишь, и до сих пор не понял ни черта? Приходится обходными путями. Вот с горами попробую, вдруг осенит. Значит, футбол. Обсуждаете вы футбол, работу, девочек, мальчиков, детей, может быть, или родителей. Нравится тебе это? Киваешь, ага. Мне тоже нравилось. Да и сейчас люблю с ребятами потрепаться после смены, иногда такого наслушаешься — умора. Вот потом кто-то из них уволился и ушел. Расстроишься ты? Киваешь? Не знаю, Стас, мне вот жизнь показала, что всем до фонаря. Скинутся на прощальный сувенир, кружку подарят, денег подкинут, а потом все — пока-пока, Стасик. И так вся жизнь. Люди приходят, уходят, поток не прекращается. Здесь в столице это особенно хорошо чувствуешь. Теперь представь, что нашел себе кого-нибудь. Лешу не представляй, это плохая аналогия, представь кого-нибудь из бывших. Представил? Вот вы встретились, сели в пятницу вечером в ресторане или в кафе, поели, обсудили родителей, футбол, еще что-то, а через неделю разошлись. Нормально? Киваешь, молодец, нормально. Когда нового встречаешь, о чем думаешь? Как так оторваться, чтоб, когда расставаться будете, не подставить себя. Давай теперь я шаг в сторону сделаю, а ты там в головенке своей докторской отложи это все. Вот представим, что у тебя есть друзья, с которыми ты с самого детства дружишь. Причем дружишь не так, чтоб просто списать сочинение и мяч погонять, а конкретно так, все секреты им, все-все-все. Потом вы растете, и вас таких компания, например, человека четыре. Или три — это как тебе больше нравится. Вы растете, а на душе червячок, мол, детство-то ушло, скоро разойдемся в разные стороны. Знакомо, да? И вот вы узнаете, что есть такая чудесная вещь, как альпинизм. Казалось бы мелочь, но мне очень хорошо подходит для объяснения непонятливым. В альпинизме хорошо вот что: тренироваться ты можешь с кем угодно, на холмик тоже полезешь с любым, но как только зайдет вопрос о серьезном участке, хрен ты вспомнишь о своих коллегах с пивом. Нет, ты с ними по-серьезному не полезешь, потому что кто они тебе, на самом-то деле? Никто. И ты им — никто. И вы знаете это, и ты, и они. Но с теми вот двумя, или тремя — с ними ты полезешь. Даже если у тебя всего один такой человек будет — это уже праздник. С кем ты, на самом деле, полез бы вверх. И про кого знал бы точно, что там, наверху, где будете только вы трое, если что-то случится, они тебя не оставят. Даже если кричать им будешь, чтоб отцепили — не отцепят. И ради вот этого самого чувства, что есть что-то больше, чем пиво с коллегами после работы, люди сюда и приходят.

— И где гора? — спросил Стас.

— Гора, Стас, вот тут, — Вик стукнул себя по голове костяшкой указательного пальца. — Любая гора всегда тут. Веришь ты в клятву любить до гроба, которую в ЗАГСе дают? И я — нет. Да никто не верит. Повод содрать денег с родственников или узаконить ребенка. Для кого-то еще хуже — повод для красивой фотосессий. Выкладывают в социальную сеть, ждут годик, и по новой. Теперь представь, что вместо этой клятвы невесте предлагают: пусть жених подержит тебя за руку на крыше высотки. Всего несколько секунд, только и всего. Он же тебя любит, вот, клянется тебе. Что тебе стоит? Он же спортсмен, у него хватка стальная. Просто повисишь над городом — красота. Пять секунд — готово. Согласится она? И за сколько она согласится? А если предложат делать так каждую неделю? Когда она соберет вещи и уйдет? До выкупа или после?

Стас промолчал — аналогия, наконец, начала доходить до него.

— Люди за разным приходят, — продолжил Вик, — кто-то за болью, кто-то за обезболивающим, но чаще всего — вот за этим. За чем-то настоящим. Вот вы встретились с Алексеем, переспали, он к тебе жить хочет поехать, но ты же не веришь в это, правда? Потому и пришел сюда, потому что не веришь. Может из-за того, что у тебя с самооценкой хреново, может из-за того, что к провинции предубеждение, а может еще из-за чего-то. Какая разница? Годами будешь ходить к мозгоправу, но этот червячок никуда не исчезнет, потому что у твоих сомнений огромный фундамент. Если уж тебя родители бросили, как может чужой человек остаться в твоей жизни навсегда?

Стас почувствовал, что по правой щеке течет что-то теплое. Он провел ладонью и понял, что плачет.

— Вот поэтому там играет такая музыка, что никто из них физически не может думать, Стас.

Вик тоже замолчал. Не попросил выйти, не начал заниматься своими делами — просто сидел и курил.

— Но здесь же тоже не навсегда, — ответил Стас, когда буря в горле утихла. Он уже не плакал и не собирался возвращаться к тому ужасному состоянию, в котором оказался из-за воспоминаний.

— Мы, в принципе, не навсегда, — сказал Вик, — ты же травматолог. В мире вообще нет ничего навсегда, но то, что здесь делают те, кто сюда приходит, для них работает. Для кого-то работает альпинизм, для кого-то — дети. Просто найди что-то свое, вот и все.

— Что-то свое?

— Вспомни, как у вас все началось. Как тащил его в реанимацию. Как потом следил, чтобы он в себя пришел.

— И что? Нормальная реакция.

— Нормальная реакция, Стас, — вызвать скорую. В твоем случае максимум — оказать неотложную помощь на месте и отвезти в больницу. Все остальное — то, чего тебе хотелось.

— Машиной его сбить?! Ты сбрендил?!

Вик отвернулся и вздохнул.

— Где вас таких деревянных делают-то? Да не машиной сбить, Стас, а смотреть, как чужая жизнь в твоих руках. Что там у него было-то? Красивые глаза опытного алкоголика? Наверное, это было. Прическа — ужас, одежда такая, что кроме мыслей о паразитах, ничего не возникает. Парень не красавец, ты уж прости. Был бы красавцем, не приехал бы двадцатилетним девственником. Или приехал бы, но с тараканами других размеров — словом, неважно. Важно то, что запал ты на него из-за того, что сбил. Не сбивал, чтобы запасть, а наоборот. В нападении на человека я тебя не обвиняю. Просто мозги так устроены. Кому-то нравится, когда жена сидит дома на полном обеспечении и сама не может даже банку открыть, а кому-то нравится, когда без него даже вдоха сделать не могут. Понимаешь? И то, и другое — аморально и нездорово в одинаковой степени, просто один вариант публикуют в романах без цензуры, а второй крутят на запрещенных в этой стране сайтах. И ты запал именно на это, а понять не можешь, что мы тут делаем, потому что ничего такого на поверхности не плавает. Вон, открой дверь, там на поверхности просто голые спины и несколько кнутов. Красиво? Не знаю, может быть, по-моему, так себе. Но те, кто там стоит, знают, что происходит внутри, понимаешь? А тебе кажется, что там люди долбят по спинам других людей, вымещая злость или отращивая свое эго до невероятных размеров. Я прав?

Стас кивнул.

— Вот и разберись с этим. Эго отращивают в бизнес-центрах на верхних этажах, тут это не приветствуется. Из-за эго мне и нужен твой номер телефона. Ну что, мораль и выводы понятны?

— Понятны. Попробую абстрагироваться от мысли, что ты скотина.

— Не получится, я всю жизнь пытаюсь абстрагироваться от этой мысли, и вот до сих пор не повезло.

Музыка постепенно стихла. Вик пошел в зал, а Стас потянулся следом. Он старался, на всякий случай, ни о чем не думать все то время, что они ждали. Леша притащил здоровенную спортивную сумку. В багажник она поместилась без труда, но Стас никак не мог взять в толк, откуда появилось столько вещей за такой короткий промежуток времени. Зарплата маленькая. Неужели и тут Вик?

— Меня на кассу хотят поставить на следующей неделе, — удочку Леша закинул, как только они тронулись.

— Да знаю я про твою кассу. Если платят нормально и не имеют мозги, соглашайся.

— Правда? — он явно не пытался скрыть радость.

— Правда. Только не напивайся там.

— Там нельзя напиваться, — ответил Леша, — из-за этого место и освободилось.

— Вот и хорошо.

— О чем вы там в каморке у Виктора Степаныча говорили?

— Про мой долг, — Стас улыбнулся — это получилось само собой, — буду спасать людей от непомерного эго.

— Чего?

— Телефон мой он взял, на случай, если кто в реанимацию попадет по дурости. Говорит, всякое бывает.

— Бывает, — согласился Леша.

— Что, уже было что-то? — ему стало интересно.

— При мне-то? Нет, дылда одна только ногу свернула, когда на подиум шла, а так ничего не было, но ребята всякое рассказывали.

— Ну а сам ты что?

— А что я-то?

— Сам как к этому всему относишься?

— Да не знаю, — Стас заметил, что плечами Леша пожал нарочито быстро, — приходят люди, развлекаются, уходят. Девчонкам на чай хорошо оставляют. Шеф говорит, боятся, что за плохие чаевые фотки запостят.

— А могут запостить?

— Ну мало ли, кто без мозгов. За такое уволят, конечно, но я бы тоже испугался, если бы директором где-то работал.

— В директора метишь? — Стас рассмеялся.

— Да мало ли, что в жизни будет. Сейчас не загадываю, мне и касса раньше даже не снилась. Говорили, выгляжу подозрительно. От армии откосил, мол, ответственности никакой. И вот «пробился». Тот еще карьерный рост, конечно, но это смотря откуда начинать.

— Ты вообще из реанимации начал, — ввернул Стас.

— Да ладно тебе, начал я с водки. Хотел от нее в столицу уехать, и в первый же день надрался.

— У тебя пили в семье?

— Да. Батя спился, мать — почти. Подумал, останусь, там же закончу, вот и поехал. Ну и еще потому что тут людей больше. Есть шанс, что найду кого-то нормального.

— Это ты так про меня?

— Наверное, — он опять пожал плечами слишком быстро.

Дома Стас много курил. Есть ему не хотелось, спать — тоже. Хотелось секса, но просто пойти к Леше он не мог, потому что в голове царил хаос. Вик со своей лекцией о нездоровом образе жизни ударил по его подсознанию так сильно, что фантазии на неприличные темы сменяли одна другую с частотой ударов сердца спортсмена на марафоне. Сердце, впрочем, стучало так же часто.

Стас вспомнил, как держал Лешу на руках — тогда еще безымянного. Ему было до ужаса страшно, что жизнь закончится на той сцене, но вместе с этим он точно знал, что делать. Не сомневался, даже руки — и те не дрожали. Они вообще дрожали у Стаса очень редко, только когда он понятия не имел, как надо поступить, и эти дни были самыми плохими в его жизни. Самые хорошие, с другой стороны, были связаны с оперблоком. Не с постелью, не с пивом и болтовней в кругу коллег, а со столом и телами, лежащими на нем. Он подумал, что никогда не гнался за карьерой: квартира была ему безразлична, как и вкусная еда, как и машины. Даже секс отошел на второй план, хотя никаких проблем с ним у Стаса никогда не было — зайди в первый попавшийся клуб, найди того, кто понравится, и все. Но он не утруждал себя даже этим. Жизнь протекала в те редкие секунды, когда он возвращал ее другим. Не отнимал — это всегда сопровождалось болезненными воспоминаниями, он помнил каждую карточку, каждый оборванный в тишине пульс. Именно возвращал: зашивал, вправлял, вырезал — это не имело значения. Никакие отношения не давали этого, даже самые приятные. Но Алексей Петренко оказался в нужном месте в нужное время. Наверняка, среди спасенных была куча геев, но вряд ли среди них были геи, только что приехавшие в столицу, без знакомых, родственников, надежд и перспектив. На короткое время жизнь Леши действительно была в его руках — целиком, от еды и одежды до каждой мысли. Вот почему появление брата вызвало у него так много злости. Потому что пришел другой мужик и попытался Лешу вырвать. И не просто попытался, а вырвал, причем Стас знал, что так лучше — отпустить, чтобы жил сам, не на чужих костылях.

— Все нормально? — Леша зашел на балкон со своей пачкой. Он курил дешевую гадость и упрямо отказывался брать сигареты у Стаса.

«Да чем черт не шутит», — подумал Стас, выхватил пачку из рук Леши, выбросил ее из окна, достал сигарету из собственной и протянул. Возьмет? Или спустится и купит в круглосуточном новую?

«Ты совсем больной», — мысль обгоняла действия. Он уже пожалел, что выбросил пачку, потому что это была чужая территория. Маленькая область чужой гордости. Да, он переехал, даже вещи свои привез, но курить собирается только то, что заработал.

— Спасибо, — сказал Леша, взял сигарету и закурил.

«Ну-ну», — мерзкий тип внутри Стаса в предвкушении потирал руки.

— Запах бесил? — спросил Леша.

— Нет, — ответил Стас.

— Ну ладно. Так все нормально?

— Не знаю. Может быть нормально, но это с какой стороны посмотреть.

— Тебе нормально?

— Мне? — Стас задумался. — Мне — да.

— Это главное.

— Не уверен, Леш.

— Будешь уверен — намекни, — Леша выбросил недокуренную сигарету и пошел в комнату. Стас схватил его за руку:

— Это что значит?

— То и значит, — угрюмо ответил Леша.

— В глаза смотри, — Стас дернул сильнее.

«В кого ты превращаешься?» — червячок отвратительной мысли копошился в сознании.

Леша посмотрел ему в глаза — страха в них не было. Было желание и легкая усмешка, которую захотелось выгнать любой ценой.

Стас вытолкнул их обоих с балкона парой больших шагов.

— Насмотрелся на работе? — спросил он зло.

— Неделя тяжелая, — в открытую усмехнулся Леша.

— Не страшно?

— Нет, ты же врач.

Стас почувствовал, как внутри перещелкнуло тумблер. «Ты же врач», — обычно эта фраза бесила его. Как ты можешь так напиваться, ты же врач! Веди себя хорошо, ты же врач! Докушай кашку, ты же врач. Леша имел в виду совершенно противоположное.

Потом в руке Стаса возник ремень, причем сказать наверняка, чей он был и откуда взялся, он бы не смог. Ремень был плотным и широким, и этого было достаточно.

Потом Леша стоял на коленях. Сам он опустился на них или так вышло случайно — Стас не знал. Реальность накатывала неясными вспышками, и это пугало бы, если бы он не помнил, как в точно таком же состоянии оперировал людей. Оно и было для него обычным, живым, когда мысли отступали, а вместо них приходили действия и чувства. Сосуществовать в организме Стаса все три элемента не могли.

Несколько секунд они оба не дышали. Леша из-за того, что ремень лишил его такой возможности, Стас — для того, чтобы знать, когда пора отпускать.

На все ушло несколько минут — мельком можно было разглядеть, как лениво сдвинулась стрелка на циферблате. Потом Леша восстанавливал дыхание, а Стас вытаскивал презервативы из пачки.

После они вернулись на балкон. Стас закурил, а Леша встал рядом.

— Не хочешь? — спросил Стас.

— Мои валяются у подъезда, — ответил Леша.

Стас вспомнил, с чего все началось, и протянул пачку:

— Бери.

Курить было почти некогда — он торопился, прокручивая в голове новые идеи. Потом посмотрел на шею Леши и заметил следы от своей руки.

— Останется синяк, — сказал он.

— Переживу.

— Да куда ты денешься.

— Никуда, — ответил Леша, хотя вопроса ему никто не задавал.

Стас хотел ответить едко, а потом задумался. Теперь это было не лишним. Просто так Леша говорил редко, несмотря на всю свою провинциальность. Мог просто так шутить или болтать о мелочах, но во время таких вот разговоров чаще всего держал язык за зубами и ждал прямых вопросов.

— Ты серьезно? — переспросил Стас.

— Серьезно, — Леша улыбался, — надо было думать, куда устраиваюсь работать.

— Надо было думать, кому лезешь под колеса, — улыбаться в ответ Стас не стал. Вместо этого положил ладонь на чужую шею и надавил с силой, опуская на колени.