VII

 Первым воспоминанием, которое удалось выцепить из царства пестреющих образов, было о зиме.

Мороз пробирал до костей. Стылый ветер трещал старыми досками хлипкого жилища, гремел балками насыпной крыши. Вокруг тела обернулось легкое одеяло, не сумеющее обогреть. Угли в жаровне, кажется, и те готовы были угаснуть. Холод забирался в глубины внутренностей, сотрясая дрожью изнутри.

«Хлоп-хлоп» — стонала над ухом хлипкая ставня.

«Ты замерз?» — лицо женщины, склонившейся над ним. У нее темные глаза и такие же темные волосы. Изможденное исхудалое лицо. Женщина тянет к нему руки, но ей уже никогда не суждено его коснуться. По ночам его мучают кошмары, и во многих ее протянутые к нему руки, ее лицо. Только такое, что было у нее гораздо позже — серое, безжизненное, блеклое.

«Стук-стук» — звучит заступ лопаты, втыкаясь в промерзлую землю. Женщина ласково улыбается. Нечто в ее лице всегда было странным. Он закрывает глаза. Ничего из этого еще не произошло.

Под высоким лазурным небом на холме стоит город, а вершина него — статный дом со светлыми стенами. За ворота пускает старик, он широкоплеч и здоров, только морщины бороздят лицо. Стоит глубокая ночь, она тиха и полна кошмаров. Лестницы под ногами расплетаются, путаются клубками крысиных хвостов, заводят в тупики или открывают все новые двери, за которыми стоит непроглядная мгла. В поместье Алоро поутру поднимаются рано, к столу подают горячее и сервируют приборами из чистого серебра. Рагу, свежепойманная рыба, фенхель, обжаренный с имбирем. Это все — только для хозяев дома и их приближенных. Слуги торопливо переставляют ноги по кухне, стража выстраивается вдоль крепостных стен. Говорят о политике, урожаях и подати. Все ничего, когда в руках у тебя — свежий хлеб, и как сладко вгрызаться в него зубами, мять его плоть. Хлеб обращается остатки вчерашнего зайца, застреленным вчера у опушки. Где-то неподалеку они видели зверя, и, не приведите боги, зверь видел их. Следует сворачивать лагерь, иначе их снова отыщут. Неважно, кто: неизвестный зверь, властелин этих земель, полуживые оборванцы, снующие по пустошам, ищейки сестры или очередная беда. Небеса здесь всегда пасмурны и лежат низко. Отчаянно болит голова, и тревога скоблит ребра, даже когда бояться, кажется, нечего. Он сваливает на плечо дорожный мешок, оборачивается, чтобы взглянуть на завесу плотного тумана вокруг, клубящийся призраками и сожалениями.

Эльф с белыми волосами наклоняется к нему. От него пахнет пахнет чистотой, изысканными эфирными маслами и богатой жизнью. Старик опускает тяжелую руку ему на его мальчишечье плечо. Эльф глядит на него, и глаза его полны боли и сожаления. Ему кажется, что это он и есть самый страшный ночной кошмар Ревельмара Алоро, двенадцатого Многоликого Удела. Отец поджимает губы, у него красивое лицо и холодный взгляд ледяных глаз.

«Топ-топ» — слышиться эхов его шагов по лестнице.

Ничего из этого еще не произошло.

Белокурая девочка взлетает на броку холма в верхом на лошади. Заливается веселым смехом, бьет лошадь в бока тонкими детскими ножками. Он наблюдает издали и изредка косится на отца — на лице том замерла мягкая улыбка. Его не волнует то, что это не совсем безопасно, как и то, что лошадь уже загнана в мыло. Не волнует и его дочку — ведь это не она будет расседлывать лошадь, не она будет протирать ее темную шкуру и таскать ведра с водой, чтобы дать ей напиться.

«Тебе следует научиться этикету» — шипит эльфийка, бросая ему под ноги серебряный кубок. Следует, разумеется. Он удивляется только тому, что она взглянула на него. Обычно, она старается и вовсе не замечать его существования. Ей приходится терпеть его в доме мужа, приходится ежедневно надевать маску спокойствия и радушия. Иногда маска все же сползает, обнажая оскал негодования.

Страницы обтираются под его пальцами. Тьму, замершую вокруг не разгоняет даже яркий огонек свечи. Однако оторваться от книги не получается. Он знает, что читать подобное запрещено. Его здорового накажут, когда найдут книгу, спрятанную под подушкой. Отец тяжело вздохнет, поджимая губы. И почему все улыбки достаются только Фараль? Ах, да, точно.

Незнакомец в храме улыбается, наклоняясь поближе. Он выглядит моложе отца, на первый взгляд, и все же в его лице читается усталость прожитых лет. Из под полы плаща мужчины выглядывает веснушчатое лицо с большими голубыми глазами. Они глядят друг на друга.

«Ревельмар, пожалуйста. Я бы не стал просить вас.» — настаивает незнакомец.

Этим летом их будет трое. Они будут скакать по карнизам, раздирать подушки в перья, шутливо бороться на кулаках, кататься по траве в саду. Делиться самыми сокровенными тайнами. Гораздо позже их будет только двое. Он останется в их тени, тени законных наследников. Фараль вытянется, подобно молодой осине, ей не будет равной в охоте. Руки Февралия огрубеют от меча, тело украсят шрамы. Лето окончиться, а вместе с ним и эта беззаветная юность.

«Ш-шух» — шелестит тренировочное оружие в руках. Фараль отступает, роняя свой меч и прижимая ладонь к щеке. На песок тренировочной площадки падает несколько алых капель. Лицо сестры вытягивается от изумления. Всего лишь на мгновение. Потом в глазах читается только злость. Отец так и не хвалит его за ловкость и старание.

Ничего из этого еще не произошло.

Он бредет по бесконечным улицам столицы. Здесь пахнет сыростью и объедками. Моросит дождь, но ему на это плевать. Всего каких-то пару шагов — и лицо Истца появляется перед ним. Он протягивает руку, призывая заклинание, то шуршит могильным звоном в сознании, обещанием горя и страданий. Лицо Истца искажается в боли. Хорошо, хорошо. Он потратил на это слишком много времени. Истец обращается изуродованным трупом перед ним. Руки медленно опускаются. Это он сделал? Сила кольца настолько велика?

«Надо уходить, — предупреждает Дамая, хватая его под руку, — Здесь скоро все сгорит».

Это они подожгли дом. А какой у них был выбор? В Туманных Землях всем живется не сладко. Этим бедным людям нужен кто-то получше, чем их хозяин. Он смотрит на пламя, пожирающее искореженный труп, внутри зиждется мрачное торжество. Тоску и тупую боль в груди это не утоляет. Кажется, делает только хуже. Молодая женщина жмется к великану, закрывая ладонями заплаканное лицо. Это пройдет. Раз за разом им приходится делать выбор, и не всегда дело можно решить мирно.

«Брям-брям-брям» — звучат кубки группы, сидящей за соседним столом. Наверху его ждет крошечная каморка, в которой можно передохнуть. Стоит двигаться дальше, если он не хочет быть узнанным. Мужчина, сидящий в углу, смотрит недобрым взглядом. Когда он приближается, от него веет перегаром и дорожной пылью. От его взгляда внутри все сжимается от недоброго предчувствия.

Ничего из этого еще не произошло.

Отец лежит на носилках в храме. Лицо его спокойно, кажется, даже морщины разгладились. Совсем не такое, как было у матери, когда он хоронил ее. Он смотрит на отца, не испытывая ни печали, ни злости. Уже долгое время он был совсем плох. Днями проводил с постели и тяжело кашлял, оставляя на ткани белоснежных платков лужицы темной крови. Наверное, Фараль куда тяжелее. Храмовники снуют вокруг тихими силуэтами. Он смотрит на кольцо, еще не снятое с пальца отца, еще не переданное Фараль. Сколько поколений оно передавалось из рук в руки в семье Алоро? Сколько договоров было заключено с Тем-Кто-Смеется? Это его единственный шанс стать кем-то. Единственный шанс сбежать из круговорота вечно повторяющихся дней. Великие боги, как же страшно. Дрожат колени и замирает дыхание. Давай, давай же, ну. Пара движений. Прощальный поцелуй в лоб. Сила бессмертного существа таится в кармане в образе кольца.

Он бежит сквозь города, села, лесные дороги и бесконечной вереницы лиц. За ним по пятам следуют ищейки сестры. Чтобы он не делал, как бы он не прятался. Нельзя останавливаться. Нужно бежать за горизонт и еще дальше. Кольцо, кольцо. Оно сияет на пальце обещанием могущества и вседозволенности. Это стоило того, чтобы все потерять. Древний Бог смешливо корчит одну из масок. Его забавляют его глупые смертные надежды. Договор заключнен. Ищейки все ближе, гончие лают, нагоняя оленя, забросив языки за спину, лошади рвут поводья, роняя пену на грудь. Раньше Ревельмар любил охоту, теперь все чаще совершает пешие прогулки. Он идет вслед за отцом, которого никогда не догнать.

«Позволь мне пройти в Туманные Земли» — просит он у Смеющегося Бога. Тот способен это сделать. Способен помочь ему пройти сквозь завесу сероватой мглы, договориться с вечным проклятием.

Теперь их стало четверо. И на этот раз все они пребывают в тени. Дамая, высокая альвичи, длинноногая, как лесная лань, пришла сюда, чтобы понять, кто она есть. Великан Талай, которого они нашли в одном из селений, разбросанных по пустошам, пришел сюда, чтобы узнать предел своей силы. Тихий, кроткий Ягель всегда жил здесь. Он пришел сюда, чтобы спрятаться. Только позднее они поняли, какую ошибку совершили, оказавшись здесь. Круглыми сутками они скитаются по Туманным Землям. Есть дни, когда все неплохо, есть дни, когда все хуже, и есть совсем невыносимые. Древнее зло, живущее здесь, пристально наблюдает за ними. Он взывает к своему богу, и тот молчит. Наверняка он вновь посмеялся над ним. Тут всегда холодно, разгульный неприветливый ветер пробирает до дрожи, как в детстве. Солнце навсегда покинуло эти земли. По ночам одиноко и тоскливо. Они ложатся ближе друг к другу, чтобы согреться. Иногда рассказывают истории и смеются. Его первой подругой становится Дамая. Они могут часами обсуждать пустяки, глядеть на костер, драться бок о бок. И в этом глубоком мрачном краю становится проще и легче. Если это его судьба, он и не против, потому что под боком есть такие же пропащие, и все они друг другу братья и сестры. Талай находит в одной из заброшенных хижин девушку. Ей нужна помощь, и они берут ее с собой. Дамая находит на старой мельнице ребенка. Он кажется тяжело больным и с трудом понимает их слова, но жмется к ней, истосковавшись по живому теплу. Он знает дорогу, и они тоже берут его с собой. Эдхель из племени Фионгллах бренчит по струнам своей лютни, наполняя воздух музыкой взамен понурой тиши, и ее они тоже берут с собой. Им нужно где-то осесть хоть ненадолго, и это решение — ошибка. Перед ним лежит тело Ягеля — глаза, подвернутые маревом, уставились в пустоту. На груди у него глубокая рана, пальцы сломаны, несколько ногтей выдрано. Он закрывает лицо руками, поддаваясь панике, окунаясь в беспросветный кошмар. Тот-Кто-Смеется помогает не только ему, а еще и Лицедеям. Фараль нашла его. Нашла их.

«Это не твоя вина» — пробует успокоить его Дамая.

Нет, его. Только его. Это всегда было и будет его виной.

Еще ошибка — довериться ребенку. Нельзя доверять тому, кто является хранителям душ. Он смотрит на хозяина этих земель, улыбающегося своей безобразной улыбкой. Половина лица его — беленый череп, кожа с трудом удерживается на мышцах рваными лоскутами. Как одолеть того, кто давно уже мертв? Проклятие, наложенные на Туманные Земли, ничем не развеять. Он все же пытается остановить его, выбрасывая вперед руки.

«Хрясь!» — ломаются ребра под хлестким ударом обитой сталью подошвы. А может быть, это был удар Истца, загнавшего его в ловушку.

Боль такая, что мир гудит и трясется, опрокидывались вверх дном. Им приходится заползти в какую-то дыру, где Дамая бесконечно долго лечит его раны.

«Это был не он. Тот, другой, один из тех, что у него в голове» — качает она головой, когда он в очередной раз в бреду горячки спрашивает, почему ее названный сын отдал их хозяину этих земель.

Коридор щерится мрачной пещерой с единственным огоньком в глубине. Он прижимается к стене, стараясь не дышать от напряжения, весь обратившись в слух. Ранняя ночь, многие жители поместья уже улеглись. Спит Мариэль, запершись в своей комнате, спит Фараль, раскинувшись на подушках, спит старик Нидрис, которому он помогает на кухне. Но Ревельмар не спит, лампы горят в его кабинете.

«...и тогда я попросил у него защитника. Того, кто сможет защитить семью после моей смерти. Тогда Смеющийся Бог сказал мне, что исполнит мое желание. Но когда защитник явится, я не узнаю его и не буду ожидать. Теперь ты понимаешь? Мне тоже казалось, что это невозможно. Но потом... с годами... ты ведь все равно отказался наследовать власть своего отца. Тебе никогда не стать лордом-протектором. Ты отказался от скверны».

«Я понимаю», — тихий, до боли знакомый голос в ответ.

Молчание.

«Поклянись в верности этому дому».

«Я клянусь».

Он отлипает от стены, чувствуя, как холодеют пальцы. Бежать отсюда, бежать. Скрыться в темноте коридора, юркнуть за балюстраду или арку. Быть такого не может. Это очередной ночной кошмар, пожирающий его заживо. Он стоит у порога чужого обета, и все расчеты осыпаются в прах. Февралий выбрал Фараль. Блеск золота, взоры взыскующих крестьян и довольных аристократ. Корфэлю нечего ему предложить. Почему он так надеялся, что Февралий выберет его? Зачем так верил, что они отправятся в дальние страны, где всем будет все равно, чьи они сыновья? Февралий выбрал Фараль, а вместе с тем титул и имя. С детства он выбирал ее, что же сейчас могло измениться?

«Пожалуйста, Корфэль. Ты был мне братом. Я бы никогда не посмел обидеть тебя. Я бы никогда не позволил Фараль навредить тебе. Пожалуйста, выслушай меня. Я здесь. Теперь все будет хорошо.»

Гораздо позднее Февралий произносит клятву и ему самому, явившись в Туманные Земли. Иначе он не станет доверять старому другу. Верность дому Алоро прежде всего — верность его сестре. Февралий глупец, если думает, что кражу кольца можно уладить миром. И как он здесь оказался?

«Бряц-бряц-бряц» — отрубленная голова последнего из пяти капелланов ушедший в недра веков веры катится по ступеням лестницы. Февралий опусает меч, стирая кровь с лица, ссутулившись. В глазах его тоска, и вместе с тем — непоколебимая решимость. Он показывает всем звезду, выточенную на запястье. Ах, вот как. Нарушить собственные догмы, поступиться честью, воздеть меч над служителем культа Порядка. Вот, чего возжелал от него Властитель Хаоса.

Ничего из этого еще не произошло.

Где начало и конец?

«И где бы ты ни был, и что бы ни делал — знай, я всегда буду рядом с тобой».

Лицо матери склоняется над ним, на губах замерла улыбка.

Из глубокого леса навстречу выходит фигура. У Владыки Масок множество личин, какая ему подойдет? Ревельмар Алоро смотрит на него с укором. Нет, это не его отец. Всего лишь маска. Тот-Кто-Смеется требует вернуть украденное на место. Кольцо останется с ним. Он думает, сила поможет ему стать сильнее? Она уничтожит его. Хитрость. Если она уничтожит его, то и кольцо канет в бездну. Что же, он жаждет заключить договор? А он знает, что за ним последует?

Темный клинок с его именем на доле, оттягивает руку и пророчит тяжелую судьбу.

«Ты говоришь, что готов пролить кровь. Так пролей. Полгода бесцельных скитаний, мальчик. Заключим сделку — и я назову тебя по имени. Твоя маска станет моей, а мои маски — твоими».

Великая сила пожирает душу. Ложь, ведь у него никогда этой души не было.

Фараль вкладывает стрелу и натягивает тетиву. Стрела звенит оперением, попадая точно в цель. Хозяин Туманных Земель запрокидывает голову, задыхаясь собственным ревом. Дамая, не теряя времени, тянется за очередной стрелой. Под крышей очередного дома достаточно сухо, чтобы спрятаться от дождя, и он сворачивается в клубок, прокручиая на пальце кольцо. Раз, два, три. По весне луга Удела заполняются яркими красками нежных цветов, их аромат витает в воздухе. Он собирает матери цветы, пока она набирает воды из руки. Эдхель из племени Фионгллах ударяет по струнам, заводя новую песнь о их подвигах в далеком неприглядном краю. Они выбрались, но какова цена? Он протягивает возничему серебрянную монету, за то, что тот согласился увести его подальше от Удела. Возничий расплывается в улыбке, в его руке — обоюдоострый клинок с его именем. Он воздевает руки, собираясь призвать к силе Того-Кто-Смеется. Клинок пронзает живот, точно масло. Боли нет, лишь блаженная пустота.

Что из этого уже произошло?

Тишина.

Это было именно то, о чем он говорил. Какая разница, что было, а что будет, если все это потеряло смысл? Кривая дорожка зверится обрывом. Жизнь — лишь отчаянная судорога в попытке сопротивления вечному молчанию. Он никогда не сбегал от круговерти бессмысленных дней, как зеркало повторяющих друг друга. Он шел во тьме только для того, чтобы та оказалась мраком. Брошенная кукла с исчерзанными внутренностями, которые почему-то еще чувствуются. У Владыки Масок много обличий, и это, правдивое, самое страшное.

«Вставай», — тихий голос матери, что пела ему колыбельные. Стучат по ветру ставни, угли в жаровне давно потухли. Он кутается в одеяло. Ничто не способно его согреть.

Он вглядывается в темноту. И вот, они здесь. Время и движения оканчивают свое существование. Два бессмертных существа, замершие в эманации вечной игры в смертных.

«Когда-то давно я назвал тебе твое имя. Теперь назову свое».

А он назовет другое. Уже позднее, когда окажется на земле и вновь сделает вдох. Когда поймет, что ни одна сталь, выкованная смертным, не сможет его убить. Когда узнает, что ни один мор и лихорадка не задушат его в постели. Когда осознает, что ему никогда не нужно было треклятое кольцо.

«Помнишь, мой отец говорил, что просил у Того-Кто-Смеется защитника?» — спрашивает он, стоя на границе туманной завесы, не глядя на Февралия. — «Тогда он решил, что это должен быть ты. Но это всегда был я».

Бледная ладонь, зажатая в его руках.

Вот, что произошло.

— Получилось?

Асхаши отпустил руку Корфэля, восстанавливая собственное дыхание. Открыл глаза и проморгался. Наверное, прошло не больше нескольких мгновений, а ему казалось, он несколько десятков лет переживал отрывки воспоминаний, образов, ощущений. Имена, лица, запахи и звуки протянулись чередой шагов в пустоту. Хаос медленно отступал, клубясь и отлипая приступами удушения. Корфэль глядел на него вопросительным взглядом, сидя напротив. И было странным, что он — тот же самый, что пережил все это.

— Я видел... многое.

Корфэль пожал плечами, снова взял в руки бокал и плеснул туда из кувшина.

— И что именно? Мне казалось, это схоже с чтением мыслей. Я думал о том, насколько ты порой бываешь хорошеньким, когда держишь рот закрытым.

Асхаши хотел было улыбнуться, но был на это неспособен. Тяжело было возвращаться к себе самому.

— Так что ты узнал?

Ему все же пришлось помолчать, прежде чем ответить. Смутные образы всплывали перед глазами. Давно утихшие звуки отголосками звучали в ушах. Чужие воспоминания претили ему быть тем, кем он являлся.

Асхаши припомнил себе Хаос. Его раскрытую пасть, дрожь, сотрясающую тело, приступ омерзительной тошноты. Это всегда помогало.

— Я понял, почему ты украл кольцо.

Корфэль напряженно мигнул.

— И почему... тебе было так тяжело принять признание Того-Кто-Смеется, когда тот назвал свое имя.

— Вот как, — бесцветно отозвался Корфэль. — Выходит, это и правда не похоже на чтение мыслей.

— Нидрес.

Корфэль с изумленным выражением лица обернулся к нему.

— Старик, которому ты помогал на кухне. Что с ним стало?

Ему казалось, Корфэль ответит с охотой. Кажется, старик хорошо относился к нему. По крайней мере лучше, чем отец или мачеха.

— Не знаю, — после затяжного молчания признался Корфэль. — Много времени прошло с тех пор.

Асхаши кивнул. Слишком много. Он все еще не знал, что сказать.

— Это... — попробовал объясниться он снова.

Тут Корфэль внезапно поднялся на ноги, словно ужаленный. Отставил бокал на столе и поправил ворот рубашки.

— Давай не будем больше этого повторять. Мне не понравилось. Да и совсем поздно, — с плохо скрываемой резкостью заметил он. — Стоит убедиться, что всем гостям достает места. Тебе следует лечь пораньше. Завтра ведь день Безликих.

Если раньше Асхаши хоть немного мог угадать, что означает выражение его лица, теперь же оно оставалось полностью непроницаемым. Поддаваясь тревоге, он тоже встал с дивана. Корфэль уже спешил к дверям.

— Спасибо, — тихо сказал Асхаши ему в спину. — За компанию и за то, что показал гостинную.

Корфэль кивнул, не оборачиваясь. Скрипнула дверь, и Асхаши остался в полном одиночестве в пустой комнате.