Глава 6. Он почти сделал это

За неделю до моего школьного выпускного ко мне заходит Юлька. Я удивлена. Больше года, как я не общаюсь ни с ней, ни с другими старыми подругами.

- Слушай. Я так соскучилась, - просто говорит Юлька, - Пошли позагораем и поболтаем.

В моей голове несутся мысли. «Так хочется пойти с ней... Я так давно не делала этого – просто поболтать с кем-то из девчонок. Ненадолго ощутить себя нормальной... Но что он скажет?... Он сегодня целый день занят, уехал куда-то по делам. Как же я у него отпрошусь? (да-да, мобильных телефонов еще не было)? Во-первых, я вроде бы, ничего плохого не сделаю. Во-вторых, он может и не узнает - мы же всего на пару часов, туда и обратно».

Наши с Владом отношения давно стали очень странными. Словно хозяин и его вещь. Я не чувствовала себя живой, всего лишь послушной куклой, которая выполняла задания, обслуживала его, говорила то, что он хочет, но, в основном, молчала и со всем соглашалась. Сказать, что я изменилась за несколько лет – ничего не сказать. Думаю, он замечал все эти перемены. Что от меня осталась лишь тень. Крохотная надежда теплилась, что ему просто станет скучно со мной такой безликой тряпкой, что он начнет встречаться с кем-то другим и бросит меня. Но особо в такое счастье я не верила. Просто при любом удобном случае старалась делать упор на учёбе, говорила, что нужно заниматься, чтобы меньше с ним общаться.

Так и в этот раз, когда накануне он сообщил, что ему нужно куда-то по делам (я уже давным-давно перестала спрашивать куда), я сказала, что буду заниматься.

Я потом долго еще буду вспоминать, как могла решиться на такое... так рискнуть.

Я беру с собой учебники, чтобы готовиться к выпускным экзаменам, надеваю закрытый черный купальник, летние жёлтые шорты, майку, шлёпки.

Конечно, мы не идём на городской пляж. Не дай Бог меня там кто увидит и скажет ему. Мы отправляемся на лодочную станцию. Там среди камышей в темные воды Днепра уходят деревянные узенькие причалы, на которых рыбаки часто ловят рыбу. Сегодня рыбаков нет. Вокруг вообще ни души. Мы с Юлькой выбираем себе мостик, наиболее скрытый от всех за высоким камышом, стелим подстилку, устраиваемся и болтаем о каких-то мелочах, о платьях для выпускного, о вступительных экзаменах. Я чувствую себя почти нормальным человеком. Внезапно лицо Юльки бледнеет, она замолкает и смотрит куда-то наверх. Я поворачиваю голову.

В этот момент я понимаю, что это всё. Он пришёл меня убивать. Он ещё вдали от меня, метрах в двадцати, ему нужно спуститься к причалу. Я послушная. Я молча встаю и иду к нему на встречу. Я всё понимаю. Я готова. Я знаю. Так работает моя психика и я не знаю почему она так работает. Мне просто некуда бежать. Может быть, то, что я иду к нему, хоть немного смягчит его.

В тот раз мое сознание не шагнуло в сторону. Я осталась в своем теле. Я помню все. Я помню, как он надвигается на меня очень быстро и его глаза – не его глаза. Я знаю этот взгляд. Он пустой. Звериный. Это идет не человек, это Оно. Зло. На меня идет Зло.

Зло бьёт меня в лицо с размаху кулаком. Зло уже не бережёт мое лицо. Ему все равно. Он пришёл меня убивать. Он бросает меня в заросли трёхметрового разросшегося камыша. Мощные стебли этих растений ломаются под моим телом, насквозь протыкая кожу на бедрах, спине, ногах. Он стоит на деревянном помосте. Одной рукой он поднимает меня за горло, а второй рукой вновь бьёт в лицо кулаком. Он убивает меня.

- Пожалуйстахватитпрости, - успеваю прохрипеть я, пока вновь лежу на пронзающих тело обломках камышей, словно на торчащих из воды ножах. Но он молча поднимает меня за горло и опять бьёт. В этот раз он бьёт только в лицо. Бьёт много раз. Очень много. Слишком много. Я теряю сознание, вновь прихожу в себя на пиках камышей. Я вся в крови. Он вновь поднимает меня, я мычу своё «пожалуйстахватитпрости». Он тащит меня за волосы по деревянному причалу. Где-то там была Юлька. Я надеюсь, она убежала. Он бросает меня в воду. Воды мне по грудь, но я сразу захлёбываюсь, меня не держат ноги. Он прыгает следом за мной. Хватает мои волосы и погружает мою голову под воду. Держит. Он топит меня. Я глотаю воду и боюсь сопротивляться, боюсь даже дотронуться под водой к его рукам или ногам. Я просто напрягаю все мышцы шеи, пытаясь вывернуться и дотянуться губами до поверхности, вдохнуть воздух. Я должна бороться. Я должна жить, потому что я очень-очень боюсь умирать. Но он держит. Держит. Держит. И я сдаюсь. Я больше не могу. У меня нет сил. 

И в этот самый момент меня пронзает яркий солнечный свет. Откуда он... Это свет солнца над чёрной водой? Или этот свет идет изнутри? Что это за свет? Мне вдруг становится очень-очень легко. Исчезает боль, страх, беспомощность тела, исчезает Влад, исчезаю я. Нет ничего, кроме этого света. И тепла. Вокруг меня разливается тепло. Еще мгновение назад вода была ледяной – май месяц. А сейчас стала теплой и нежной. Я ощущаю лёгкость, пустоту и радость. И всё это вмиг заканчивается.

Резкий удар в грудь и из меня хлынула вода. Еще один удар в грудь, и из меня выливается уже целое ведро грязной днепровской воды. Я не понимаю, что происходит. Напротив меня стоит Влад. Мы оба в реке. Он удерживает меня над водой рукой, вытягивает к мостику. Поднимает, выносит на руках. Ничего не говорит, всё это молча. На причале вижу Юльку. Она белая. Сидит на нашей подстилке и не шевелится. Как статуя. Глядя на неё, я вспоминаю, что произошло. Ох... Что ж она не сбежала? Еще одна дура.

- Собирай вещи, нехер смотреть, - бросает ей Влад.

Юлька вздрагивает и тут же быстро начинает собирать наши с ней вещи. Интересно, он на всех так действует, не только на меня? Я лежу на деревянных сваях. Ничего не соображаю. Моя голова и тело странно пульсируют и раздуваются. Когда вещи собраны, он поднимает меня под руки под мышки, удерживает на ногах и аккуратно ведет. Я еле передвигаю ногами, но иду. Юлька семенит сзади. Я всё еще плохо соображаю и странный звон в ушах мешает мне собраться с мыслями. Он выбил на мне всю злость? Наверное, да, судя по тому, какой он заботливый. И не убил меня? Интересно, как это мне так повезло? И главное – зачем? Я ведь почти умерла и, что стало для меня самым важным открытием – эта смерть была совершенно другой! Она была СПАСЕНИЕМ! Она была мягкой, тёплой, яркой, прекрасной. Неужели смерть может быть настолько разной? Неужели это правда?

Если бы я знала об этом, если бы я знала, я бы не боролась за свою жалкую жизнь так отчаянно все предыдущие разы, когда он угрожал убить! Я бы сразу сдалась. Но я не знала, я тряслась, я боялась упасть в ледяной колодец. А что, если ледяной колодец – он только для суицидников? Только для самоубийц? Что, если для людей, которые теряют жизнь не по своей воле, насильственной смертью, уготована совершенно другая участь? И если ты борешься за жизнь, то смерть наградит тебя?

Вот о чем я думала, пока мы брели домой в молчании. Влад почему-то обходил все общественные места, мы шли по дворам, обходили людей. Странно. Мне было тяжело идти, очень тяжело. Ноги не слушались, голова была такой тяжелой, что я, то и дело, сползала в полуобморочное состояние. Он удерживал меня. Наконец, в одном из дворов я не выдержала и ноги совсем подкосились. Он посадил меня на скамейку.

- Передохните тут, я сейчас приду. - бросил он и ушел.

Юлька молча села.

- Олеся... он тебя... почти убил... - её голос был глухой и дрожащий.

Вот ведь, наверное, стресс у девчонки. Она ж наверняка и не видела такого никогда. Мне стало её жаль. А если бы он и её избил? Это я, дура, согласилась пойти с ней. А вслух сказала:

- Странно, кстати, что не убил, - я сказала это и поняла, что у меня во рту не всё в порядке. Что он со мной сделал вообще?

- Это мужик, - Юлька почти плакала, - там мужик был. На соседнем причале. Рыбак. Он, наверное, увидел, когда вы в воду прыгнули... Увидел, что он топит тебя... и крикнул: «Ты ж её сейчас убьешь!». И Влад на него посмотрел, тоже его увидел, а потом тебя вытащил. Я думала... ты уже умерла...

- А... свидетель. Ну да, неудобно... А тебе надо было сразу бежать, Юль, - еле выговорила я, пытаясь оценить масштаб разрушений среди своих зубов. Зеркало бы...

- Он сказал: «Сиди, ты на очереди».

«И ты, дура, сидела. Бежать надо было», - хотела сказать я, но уже не смогла. Мне было плохо. Очень плохо. Голова шумела и пульсировала. Он и раньше много бил меня по голове, наверное, у меня за это время уже под сотню сотрясений насобиралось. Но в этот раз было как-то всё совсем плохо. Мне кажется, я опять вырубилась.

***

Боль пронзает всю щеку, всю голову. Я открываю глаза. Оно рядом. Близко. Смотрит на меня черными бусинками глаз. В этих глазах живет Зло. Я знаю эти глаза. Там внутри – чудовище. Не человек. Животное. Я прихожу в себя. Он удерживает у моей щеки что-то очень холодное, ледяное. Это бутылка пива. Он купил её для того, чтобы выпить или чтобы приложить к моей голове холод? Наверное, и то и другое. Внезапно рот стремительно наполняется жидкостью, её так много, что я не выдерживаю и открываю рот, она выливается из меня. Это кровь. Много крови. Очень много крови. Почему в моей жизни так много моей крови? Она льется из разбитых щёк и дёсен или из желудка? Я не могу понять, просто сижу на лавочке, опустив голову, а из моего рта льётся кровь. Влад удерживает ледяную бутылку у меня возле щеки. Юльки я уже не вижу. Внезапно перед моим лицом возникает рука с пакетиком. В пакетике черешня. Крупная, чёрная, жирная черешня. Я очень люблю черешню. Откуда она тут и зачем. Кровь продолжает идти, я тупо смотрю на черешню и молчу.

- Это тебе, - тихо говорит Влад.

Мне хочется, чтобы он отошёл. Я поднимаю трясущуюся руку и беру бутылку, которую он держит у моего лица. Бутылка тяжёлая. Влад отдает мне её, но пакет с черешней продолжает висеть у моего носа. Я пытаюсь осознать, что ему ещё необходимо от меня.

- Ешь, это я тебе купил, - говорит Влад, - Я её помыл.

Он хочет, чтобы я ела черешню. Сейчас. Этим разбитым ртом, распухшей головой, пока из меня идет кровь. Хорошо. Если он хочет, надо есть.

Я аккуратно беру второй рукой одну черешню из пакетика. Засовываю в свой рот. Интересно, а зубы у меня вообще остались? Какой милый хоррор. Наверное, такое возможно только в фильмах ужасов. Превратить лицо человека в мясо и заставить его есть черешню. Какая любовь. Какая забота. Я аккуратно кусаю, стараясь не откусить заодно болтающиеся внутри рта ошметки слизистой щек. Не хватало еще саму себя сожрать. Ну, правая сторона совсем беда, туда даже соваться не буду. На левой вроде зубы остались. Но на этом все. Ни жевать, ни проглотить эту черешину я не могу. Крови слишком много, и я понимаю, что если продолжу, то устрою кровавый фонтан. Я открываю рот и позволяю крови вновь выйти из меня вместе с черешней.

- Поошти, я не моуу – мычу я, - Я потом поем, шпашибо.

- Хорошо, - кивает Влад.

Аллилуйя.

Я не помню, как мы доходим до его дома. Совсем не помню ничего. Не помню того, что он говорит мне, а он что-то говорит. В его комнате он укладывает меня на кровать, мажет какой-то мазью лицо. Я проваливаюсь в болезненную темноту.

Когда я прихожу в себя, на улице очень темно. Я в его комнате. Одна. Я пытаюсь подняться, но не могу. Тело не слушается меня. Моя голова – это кирпич. Огромный, тяжелый кирпич. Но я хочу домой, мне надо уйти. Вставай, дура! Ты хочешь остаться ночевать с ним? Вставай, твою мать, тряпка! Если ты можешь ползти, то ползи, но доползи домой, выберись отсюда! Я с трудом перекатываюсь на бок, спускаю ноги на пол. Двумя руками поднимаю собственную голову. Сижу, удерживая себя так в вертикальном положении. Комната летает, кружится перед глазами. Терпи. Соберись. Ты сможешь.

Дышу. Ноги и руки ужасно трясутся. Ты сможешь. 

Аккуратно встаю. Еще немного стою. Внезапно дверь открывается и входит он. Молча смотрит на меня.

- Мне надо домой, - с трудом мычу я. Что-либо ещё выговорить сил нет.

Он просто кивает.

- Хорошо. Тебя провести?

- Нет, я сама, все хорошо.

Он молчит, но я уже не смотрю на него. У меня нет сил смотреть и предугадывать его желания. Я дойду домой живая? Не факт. Может догонит и таки грохнет. Плевать. Я уже знаю, что умирать не страшно. Но спать тут я не останусь сегодня.

Я медленно прохожу мимо него, сую ноги в шлепки и выхожу из квартиры. Спускаюсь. Он не идет за мной. Я ползу, как черепаха. Но я ползу. Вот и мой дом. Мой подъезд. Моя квартира. Я открываю дверь ключом и проскальзываю в свою комнату. Валюсь на кровать и укрываюсь с головой одеялом. Проваливаюсь в глухую спасительную темноту.

Утро. Позднее утро. Родители на работе, я одна. Голова уже не кирпич. Моя голова - это сундук с гвоздями. При малейшем движении в голове все звенит и пересыпается, и это очень больно. Но я должна попытаться встать и таки оценить масштаб разрушений. В конце концов, рано или поздно меня увидит кто-то из семьи. К обеду я доползаю до ванной. Все очень плохо. Голова, лицо распухло вдвое. Во рту нет половины зубов, а щеки изнутри просто клочьями висят, болтаются по бокам десен. Губы распухли. Странно, но нос более-менее в порядке и глаза выглядят терпимо. Он ни разу в нос и в глаза не ударил, получается. С головы огромными пучками лезут волосы. К вечеру лысая останусь. Тело в ужасном состоянии. Я вся в дырочку, как решето. Никогда бы не подумала, что сломанные камыши на такое способны. Это же просто орудия пыток. Так и знайте. На бедрах такие дырки, что, вероятно, останутся шрамы. Может, это всё же не камыши были, а стекло битое там валялось?

И ещё что-то странное с мышцами шеи. Наверное, я их надорвала под водой. Сложно поворачивать голову. А вставать с кровати вообще не могу самостоятельно – приходится руками голову поднимать.

Открываю свою аптечку. У меня всё есть. Пью обезболивающие, мажу всю себя кремами от синяков и ран. Жаль, кожу головы не достанешь, а уж голова очень пострадала. Наношу на лицо тональный крем и пудру. Бинтую часть лица и голову как в старом советском фильме про Шурика, который экзамен сдавал. Скажу маме, что зуб болит, флюс. Ложусь вновь в кровать, прикладываю также к голове пакет со льдом. Мгновенно засыпаю.

***

Ложь с зубом удалась. Мама после работы лишь раз заглянула в комнату:

- Привет, есть будешь?

- Нет, мам, зуб болит. Завтра к стоматологу.

- Ого, как раздуло. Ты уже записалась, да? Молодец.

Дверь закрылась. Ну и прекрасно. Конечно, опухоль за день не спадет. Но мое «каре» очень надежно закроет лицо, а тональный крем в помощь.

Спустя много-много лет я задавалась вопросом, как же так, что мои родители, особенно мама, не видела следов побоев? У меня нет ответа на этот вопрос. Но она не увидела. Все предыдущие разы, когда он бил меня, лицо не трогал. А в этот раз я налгала про зуб. Было ли моей маме плевать на меня? Нет. Я думаю, дело в излишнем доверии и любви. Она не могла даже представить себе в жутком кошмаре, что её умничка-доченька, которая так много занимается, нигде не гуляет, читает бесконечно и встречается который год с одним и тем же парнем, что её хорошенькая девочка может существовать в таком аду. Мама не любила Влада. Особенно после случая с осложнениями после аборта. Но я проводила у него всего по несколько часов каждый день или через день после учебы, иногда оставалась ночевать (когда он настаивал), и она смирилась. К тому же, мама с утра до вечера пропадала на работе, и к тому времени, как я приходила домой от Влада, она уже укладывалась спать. А с утра я уезжала в школу с папой. Краткие редкие разговоры с родителями в мои шестнадцать-семнадцать лет сводились к вопросам об успеваемости и поступлении. Мои ответы их более чем устраивали. Они гордились своей дочкой, у которой в принципе не было проблем. Ага.

После этого случая в нашей "размеренной" жизни начались перемены. Странные, неожиданные перемены. 

А еще, уже сейчас, спустя много лет я, набирая эти строки под псевдонимом, осознаю, что в тот день на лодочной станции он окончательно сломал меня, изменил на всю оставшуюся жизнь. Часть меня словно покинула навсегда моё сознание. Какая-то очень смелая моя часть. Может быть, она осталась там – в грязных водах Днепра. Или ушла вслед за ярким солнечным светом.