Глава 3. Привет, смерть. Ты ужасна.

Мне было лет десять-одиннадцать, когда я в последний раз была завезена к бабушке, и впервые родители не оставили меня деревне, а действительно забрали с собой обратно в город через несколько дней. Я победила, потому что выросла достаточно, чтобы оставаться дома одна во время летних каникул, пока родители весь день на работе. Я помню тот последний приезд и внутреннее ликование. Я наивно полагала, что мои демоны боли, брошенности и внутреннего одиночества навсегда оставят меня, потому что их место - в этой деревне, среди бескрайних красивейших зеленых полей и ставков. Я ошибалась. Это были МОИ демоны, они зародились во мне и жили внутри, а не снаружи – это было мое персональное болотце безнадежности, пока еще совсем маленькое. Но тогда еще я не знала о том, что именно я кормлю его, увеличивая в размерах. И я не осознавала, чем я его кормлю.

Как-то раз в противной деревне мой дедушка решил вслух почитать одну заметку в газете. Мне было лет пять или меньше. В девяностые годы в этих глупых газетах писали жуткие небылицы. Почти как сейчас в интернете. Он прочитал историю о том, как в подмосковном селе охотник обнаружил большой круг на земле, в котором исчезла его бегущая собака. Когда он позвал людей, они начали бросать туда свои вещи, и с каждым разом круг увеличивался. Тот охотник и сам шагнул в круг и пропал. Круг поглощал все, из него никто не возвращался. Ученые подсчитали, что круг растет не только в том случае, если в него что-то бросить, он также растет сам по себе – по десять сантиметров в сутки. Они также подсчитали, когда этот круг достигнет Москвы и когда поглотит собой всю землю и все исчезнет. Эта история испугала меня, поразила до глубины души и много лет после я думала об этом круге, никому не говорила, а просто в ужасе ждала, когда он поглотит и наш город, наш дом, нашу семью и меня. И я понимала, что никто ничего не может изменить. Безнадежность.

Я выросла и уже подростком осознавала глупость той нелепой истории, но внутреннее ощущение этого круга, который я после прозвала «болотом», не исчезло. Он словно поселился в моей душе и, мне казалось, что люди вокруг бросают в мой персональный круг свои «вещи»: плохие поступки, ложь, предательство, жестокость, безразличие. И болото росло. Мы жили в очень плохом районе большого промышленного города. Самом плохом районе. Говорят, много лет назад его построили осужденные преступники, отбывая наказание в ближайшей колонии. Между безликих советских высоток ютились двухэтажные уродливые бараки. Звенел красный трамвай на центральной улице. В парке под высоковольтными проводами прогуливались мамаши с колясками, потягивая пиво из бутылок и пыхтя сигаретами. Подростки курили траву, особо не прячась. Бутылку водки мог купить даже десятилетний ребенок. Мои сверстники дышали клеем в балке, пили разбавленный спирт, запивая водой, ели барбитураты и многое другое, что я не буду здесь упоминать. Частые «стрелки», в которых девочки дрались до крови, а парни могли запросто поубивать друг друга. Жизнь «по понятиям»: сказал – отвечай; тебя послали на *** - убей; дружишь с «опущенной» - тебя «опустят». Знакомые девочки иногда рассказывали истории, как их насиловали целыми компаниями на крышах многоэтажек, как пускали «по кругу», делились секретами, как надо убегать или как лучше себя вести, чтобы не вляпаться. С такими девчонками, которые считались словно "порченными", нужно было общаться аккуратно, чтобы никто из посторонних не увидел, иначе и тебя «опустят». 

Отделение милиции недалеко от моего дома было насмешкой над всем районом. В небольшом сквере на территории стражей порядка нередко валялись обдолбанные в хлам подростки, забрызгивая рвотой кусты сирени. Менты не выезжали на вызовы. Вообще. Я могла засыпать в своей кровати под истошные вопли «Убивают!» снаружи, или проснуться среди ночи от грохота разбиваемых стекол в подъезде. Нам было лет по девять, когда между вторым и третьим этажом в подъезде утром был обнаружен труп в луже крови, и моя подружка Светка с третьего этажа вынуждена была подниматься домой на лифте, а не скакать пешком, как обычно. Лихие девяностые. Разбитые девяностые. Моему отцу повезло в те годы. Он занялся бизнесом и мгновенно раскрутился. Я получала жвачки в блоках, первая в классе ходила в лосинах и джинсах. Меня определили в известную гимназию в центре города. С утра меня отвозил туда папин шофер на машине и весь день я общалась с детьми из очень благополучных семей, зубрила английский и балдела от зарубежной литературы. После обеда возвращалась в свой район на маршрутке. А вечером, после старательно сделанных уроков, выходила в другую реальность потустороннего мира – жестокого и опасного. Я словно жила в двух параллельных мирах. И этот второй, темный мир меня медленно убивал.

Я почти не помню родителей в свои подростковые годы. Брат уже не жил с нами. Мама работала, приходила вечером уставшая, готовила ужин и ложилась спать. Отец начал выпивать, приходил поздно и тоже заваливался спать. Иногда я слышала звуки его рвотных позывов по ночам. Отвратный запах алкоголя нередко витал в большой, прекрасно обставленной трехкомнатной квартире.

У меня был компьютер, дисковый магнитофон, видеокамера, даже фотоаппарат Кодак. В моей комнате стоял свой цветной телевизор с пультом. У меня была любая красивая одежда и косметика. Я нравилась очень многим мальчикам. Проблем с внешностью, прыщами, лишним весом и прочим не было вообще никогда. У меня была возможность стричь и красить волосы в парикмахерских, как я захочу. Мне давали карманные деньги. Меня пускали гулять каждый день, правда, недалеко во дворе (и слава Богу!) или к подружкам в подъезде. Мы слушали песни Backstreet Boys и Уитни Хьюстон. В школе у меня были близкие подруги, а также отличные отношения со всеми одноклассниками: ребята прислушивались к моему мнению, а я, при необходимости, смело бросалась защищать весь класс от несправедливости взрослых. Ведь учителя бывали в разных настроениях... Я также никогда не допускала травли других ребят в нашем классе. Не потому что мне хотелось славы или признания... больше срабатывало то, что любые насмешки над слабыми я пропускала через себя и, содрогаясь от внутренней боли, не могла молча наблюдать. Я всегда умела сказать так, что человек потом жалел, что вообще родился, умела вызвать стыд и вину у обидчиков - тех, кто любит поиздеваться над полными или некрасивыми ребятами. И, наверное, за это меня тоже уважали. У нас был очень дружный класс, об этом говорили все.

Черт, у меня была даже мечта! На моем столе лежал плакат Нью-Йорка под стеклом. Я зубрила английский не для того, чтобы получать свои пятерки. Я хотела увидеть этот город-мечту. У меня даже была гребанная мечта... А мое внутреннее болото – странная внутренняя тоска все равно росла...

Гормональные бури в четырнадцать лет накалили эмоции до предела. Тоска безнадежности затапливала мои резервы и начинала переливаться через край, поглощая мой мозг. У меня было все для радости подростка, но радости не было. Я продолжала быть хорошей девочкой для родителей, хорошо училась, ходила в школу, вечером выгуливала себя во дворе, выслушивая очередную порцию слухов о творящейся в нашем районе жестокости. Я словно пропускала через себя всю эту грязь, не могла просто отстраненно слушать, вновь и вновь задерживая в себе чужую боль от несправедливости. Тоска росла.

Мое «болотце»... Я видела и вижу его болотом грязно-коричневого цвета, круглой формы, которое увеличивается в размерах. Оно – это тоска, апатия, безнадежность. Я ничего не могу изменить, просто стою и жду его. Я беспомощна изменить целый мир. Рано или поздно мы все умрем, так к чему же мучиться еще столько лет...

Я не помню, когда ко мне пришло решение уйти навсегда. Оно словно всегда было со мной, однако отчетливее всего смерть-освобождение обдавало меня своим дыханием в мае. Сейчас я думаю, это могло быть как-то связано с моими вынужденными поездками в деревню каждое лето в детстве. К тому же, в мае заканчивались занятия в школе, и я еще три месяца не могла общаться со своими школьными друзьями, а только с дворовыми. Мой второй мир словно временно закрывался, и я оставалась только в зазеркалье первого – жестокого.

А еще мной двигало любопытство и отсутствие страха перед смертью. Как когда-то давно, когда я пыталась заглянуть в окна восьмого этажа, свесившись с девятого. Ведь я исчезну и все? И если меня ничего не радует тут, то значит, я ничего не потеряю.

Через несколько десятков лет я узнаю, что это называется «подростковая депрессия». Клиническая эндогенная депрессия. Тогда я не знала. Мне не к кому было обратиться за помощью. Я даже не предполагала, что мне вообще может кто-то помочь.

Я готовилась долго, около полугода. Выбирала способы, потом подбирала таблетки. Не сказала об этом ни единому человеку.

Смерть меня удивила. Очень. Я почувствовала, что не могу двигаться, тело окаменело. Но худшее случилось потом. Я словно падала в ледяной колодец. Никакого яркого света, как обещают люди, пережившие клиническую смерть. Никакого тепла и блаженства. Ужас, мрак и могильный холод. Меня словно хоронили заживо. Мое тело засасывало в ледяной черный туннель. Страх был настолько сильным, что я каким-то чудом скатилась с кровати и поползла по полу квартиры. Я не могла уже кричать. Я доползла до комнаты мамы, толкнула прикрытую дверь, успела прохрипеть: «Скорую...» Лишь бы спасли. Лишь бы меня спасли. Я не хочу туда. Нет!!! Пусть лучше мое грязное болото безнадежной тоски и апатии покроет меня с головой, и я буду терпеть всю боль этого мира, чем эта жуткая смерть.

Много раз после и до сих пор мне хотелось и хочется рассказать эту историю людям, которые решают для себя подобный выход. Предупредить, прокричать – там АД. Я не верила в Бога, но если ад существует, то он существует там – в желании человека завершить свою жизнь самостоятельно. Я не говорю о смертельно больных людях, не собираюсь размышлять тут об эвтаназии. Я говорю о тех, кто может, но не желает продолжать жить, бороться, что-то менять, лечиться, верить. Так вот, там – жуть. Выбирая этот путь, считайте, что вас похоронили заживо. В полном смысле этого слова.

...Крики, мне в горло впихивают огромную трубку, руки проколоты иглами... Я частично прихожу в себя, но почти ничего не соображаю. Мама с белым лицом стоит в дверях. Врачи бегают обутые по квартире с носилками. Врывается папа. У него в руках топор. Он хватает в коридоре мой босоножек. Вчера мы ездили на рынок и купили мне там новые красивые босоножки. Папа хватает мой босоножек бросает на пол посреди комнаты и принимается рубить его топором. Он кричит: «Тебе мало?! Тебе мало?!» Мама рыдает, бросается к нему, выводит из комнаты, за ними бегут врачи. Я смотрю на все словно со стороны. Наверное, он имеет ввиду, что у меня все есть, а я решила умереть. Наверное, он думает, что умереть решают те девочки, у которых нет красивых босоножек. Волна разрывающей жалости и вины перед родителями заливает меня, и я теряю сознание. Я впервые подвела их. Впервые не была «хорошей девочкой». Слава Богу, что меня спасли. Я все исправлю.

В больнице я много думаю. Ко мне каждый день приходит мама. Мы плачем, я постоянно прошу прощения. Она говорит, что не станет жить без меня и я ужасаюсь, как могла думать лишь только о себе и обо всех вокруг, кроме самых близких; как могла позволить себе купаться в болоте мировой боли, но забыть при этом о самом любимом человеке – о маме. Как могла забыть о чувствах папы. В тот период в больнице я четко осознаю, что уже больше никогда не решусь на подобное. И не только потому что там ужасно и страшно. А из-за мамы. Она не заслужила такой боли, я могу убить ее этим. Нет, никогда больше.

Через несколько недель меня выписывают, но направляют к психиатру. Мы говорим с ней не больше десяти минут. Но я боюсь рассказывать ей о своем «болоте». Интуитивно чувствую, что это не то, что должны носить в себе психически здоровые люди, а задерживаться в психушке я точно не собираюсь. Не хватало еще и этого моим бедным родителям. Но проблем с психиатром не возникает – блондинка с ярко-красной помадой на губах задает мне очень удобные вопросы, в которых сама же и предлагает ответы: «Ты поссорилась с парнем и поэтому решилась?» Я лишь киваю. Спасибо за версию. А то я с пеленок толком врать не умею. «Будешь еще так делать?» Нет! Нет конечно. Тут уж я с чистой совестью говорю правду. Она мне верит и выписывает.

В моей медицинской карте появляется длинная запись обо всем, что произошло, но подростковую депрессию никто не диагностировал и не предложил лечения. Лечение меня настигнет позже. Шоковая терапия с гарантией на всю жизнь.

Я постепенно возвратилась к жизни. Родители стали относится ко мне еще мягче, баловали еще больше. Мне позволялось все, но я ничего не просила. Гуляла, как и раньше, только после выполненных уроков, максимум до одиннадцати под нашим подъездом. Много читала, хорошо училась. Болото утихомирилось, но не ушло. Оно было обнесено забором с надписью «я не причиню боли родителям». А еще во мне поселился страх смерти – ледяного колодца. И этот страх был посильнее любой безнадежности, любой тоски. Плевать на апатию, пусть царит, пусть поглощает меня вся боль и несправедливость этого мира. Плевать. Потому что все меркнет перед страхом. Страх – самая мощная эмоция.

Тем летом мы с мамой съездили к морю. Я попробовала встать на доску. Инструктор по виндсерфингу – красивый накачанный парень двадцати лет мгновенно на меня запал. Я флиртовала и даже почувствовала некоторую радость жизни. Ненадолго.